Когда цветет сирень

Камал дождался, когда мать отвлечётся на звонок, и хотя очень хотелось подслушать, поговорить с Джотсаной было важнее. Сестра, казалось, это понимала, потому что, когда она поднялась в свою комнату и Камал зашёл следом, обернулась на него без всякого удивления.       ― Ты звонила Секару?       Он не стал спрашивать при матери. Если бы выяснилось, что это как-то связано с Секаром, скандал бы получился… Ила бы такой сама не придумала. Вспомнив об этой Шарма, Камал почувствовал, как по позвоночнику пробежали мурашки. А вдруг Бала и вправду уехала к Секару и это всё было связано с Илой? Или ещё хуже ― вдруг выяснили, что Камал и Харшид помогали убийце… Хотя при таком раскладе семья Шарма связалась бы с Индирой… Или, если бы узнал только Секар или Ума, они бы связались с Балой, чтобы у Камала не было проблем. Шутка или нет, но Секар и Ума любили Балу больше, чем кого-либо другого.       Правда, была ли эта любовь сильнее, чем верность семье?..       Джотсана как-то смущённо кивнула.       ― Сразу, как мама мне сказала. Секар и Ума не видели её. У Вимала её тоже нет, ― предчувствуя следующий вопрос, тут же сказала она и как-то болезненно нахмурилась. ― Если сначала мама переживала, что Бала задумала какую-то диверсию, то сейчас всё становится слишком тревожно.       Камал тяжело застонал, проводя рукой по лицу. За окнами уже наступал рассвет, но ночь казалось бесконечной. Словно эта темнота опустилась или, вернее сказать, рухнула на них в тот момент, когда Эдмунд Лайтвуд убил Илу, и всё никак не всходило солнце. Более того ― не было никакого просвета, темнота эта только сгущалась, становилась физически ощутимой, тяжёлой, удушающей… Ещё что-то подобное, даже самое малое происшествие, — и Камалу начнёт казаться, что солнце никогда не встанет над горизонтом и он задохнётся в этой темноте.       ― Ты не видела, как она ушла? ― спросил Камал, но без особой надежды. ― Может, слышала что-то? Или Кашира?       Неожиданно Джотсана покраснела.       ― Я… Меня не было дома. Я пришла незадолго до того, как Кашира разбудила маму, сказав, что Балы нет в комнате.       «Боги, а хоть один Басу, кроме мамы, спокойно спал этой ночью в своей кровати?» ― устало подумал Камал, и неожиданно эта мысль едва не рассмешила его. Вот же, сразу видно ― родственники.       ― А где ты была? ― тупо спросил он, не найдя ни сил, ни мысли на какой-то другой вопрос.       Кожа Джотсаны стала ещё краснее, хотя это казалось невозможным. Её голос понизился до едва слышимого шёпота:       ― Я была… была на свидании. С Джемом… с Джеймсом Стюартом. Шотландец, который учится вместе с Балой.       Камал с трудом, но понял, про кого говорила сестра. Машинально кивнул. А потом, когда мысль улеглась в усталом разуме, его глаза широко открылись от шока.       ― На… на свидании? ― срывающимся от волнения голосом произнёс он и сам заговорил едва-едва слышным шёпотом: ― Как это возможно?       Джотсана нервным движением заправила локон растрёпанных волос за ухо.       ― На помолвке Балы телохранитель посла передал мне записку от Джема, он пригласил меня на небольшую прогулку… И я согласилась. Я ушла вечером, когда мама заснула.       ― Но я заходил к тебе, ― непонимающе проговорил Камал, смутно вспоминая, что и как он делал после того, как ему позвонил Лайтвуд. ― Ты спала.       Джотсана улыбнулась ― попыталась невинно, но из-за всего происходящего улыбка вышла нервной. Пальцы подрагивали, и она сжала рукав длинного ночного платья, в котором можно было появляться перед кем-то. Конечно, перед братьями девушкам дозволялось больше, в том числе и в одежде, ― сколько раз Камал вваливался в комнату сестёр и видел их в нижних платьях или, если будил утром, в ночных рубашках. Но скоро в доме должны были появиться Дубеи, возможно ― Шарма, если сердце заставит Секара рискнуть всем и лично отправиться узнать, что происходит и где Бала, — так что Джотсане стоило выглядеть прилично.       Чтобы в любой момент она могла спуститься вниз и узнать последние новости.       ― Я накидала подушки и очень аккуратно вышла, ― призналась она. ― Ты, вероятно, не заметил, напуганный своим сном. Не вглядывался, скорее всего.       Когда она сказала о сне, Камал чуть напрягся и почувствовал, как нервно дрогнули его собственные пальцы. «К тому моменту, когда Бала выйдет замуж за Вимала, мы все втроём будем страдать от нервных тиков, с такими-то событиями», ― подумал Камал и снова чуть не рассмеялся.       Если к свадьбе Балы дети Басу не отправятся на принудительное лечение в какое-нибудь заведение для душевнобольных, им крайне повезёт.       ― Ладно, о том, как прошла романтическая встреча, поговорим потом, ― выдохнул Камал, решив, что это и вправду может подождать. Обижать Джотсану таким равнодушием не хотелось, но сестра и сама с готовностью кивнула, понимая, что её свидание уже не имеет такое значение по сравнению с тем, что Бала находилась неизвестно где. ― Объясни мне вообще, что вы выяснили, кому звонили?       ― Кашира почему-то пришла к Бале прямо ночью, ― сказала Джотсана как-то поспешно, будто и сама не особо хотела распространяться о своей встрече с шотландцем. ― Постель оказалась пустой. Она поговорила с ночными служанками, но те ничего не видели и не слышали. Сказали только про тебя, что тебе приснилось что-то нехорошее и ты уехал с Харшидом, чтобы помолиться. Кашира подождала немного, обошла территорию дома снаружи, но Балы нигде не было. Она разбудила меня, а я потом ― маму. Мама позвонила Вималу, мы подумали, что с ним что-то случилось и Бала по зову кровного обряда бросилась к нему. Но у Вимала её не было.       Джотсана поморщилась, словно эта мысль доставляла ей физическую боль. Камал не понял, какая это мысль ― что старшая сестра могла помчаться к Вималу, испугавшись за него, и на самом деле быть у него, или что её не было у Вимала.       Вникать Камал не стал, ободряюще погладил Джотсану по плечу, и та, слабо улыбнувшись, продолжила:       ― Мы позвонили Тхакурам, Девдасу, а я тайно связалась с Шарма ― хотя мама, наверное, поняла, что если я ничего не сказала, то не смогла ничего узнать. Балы нигде не было.       Камал тяжело выдохнул и дрожащей рукой провёл по лицу, словно так мог собраться с мыслями или хотя бы справиться с приступом ужаса, который всё усиливался и усиливался. Балы нет. Её не было, никто не знал, где она. Боги правые.       ― А зачем к ней приходила Кашира? ― растерянно проговорил Камал, уже не зная, за что зацепиться, с чего взяться.       Что вообще делать?       Он ожидал, что получит какой-то ответ на свой вопрос, ведь это казалось логичным ― первым делом поговорить с той, кто первая обнаружила пропажу госпожи. Не потому, что саму Каширу или её семью можно было в чём-то подозревать или обвинять, ― верность Басу у белых тигров вырабатывалась веками и сейчас находилась у них в венах, под кожей. Но ведь Кашира зачем-то хотела разбудить Балу? Это явно было что-то важное, что не могло подождать до утра. Вдруг у них была какая-то совместная тайна и именно она могла выгнать Балу из кровати ночью и заставить исчезнуть в неизвестном направлении? А потом что-то изменилось, пошло не по плану, и Кашира сама подняла шум?       Но, когда Джотсана ничего не ответила, Камал недоверчиво поднял на неё взгляд и увидел, что сестра снова смущена, но вместе с тем глаза её наполнились тревогой.       ― Я как-то… как-то не подумала… ― растерянно проговорила Джотсана.       Камал тут же схватил её за руку и крепко сжал.       ― Ты и не была обязана, ― горячо заявил он. ― Ты испугалась так же, как и все мы. Мысль не всегда приходит вовремя, так что ты точно ни в чём не виновата. И вообще…       Он хотел сказать «И вообще, поговорить с Каширой должна была догадаться мама», но быстро спохватился и почувствовал лёгкий стыд. Маме и так было непросто из-за всего происходящего, а исчезновение Балы, вероятно, и вовсе выбило её из колеи. Ведь, как глава семьи, она не могла не думать о том, что Бала просто решила сбежать. Да, это казалось маловероятным после того, что Бала и Вимал устроили на своей помолвке, но нервы могли сдать у каждого, и реакцию Балы было невозможно предсказать.       Камал вспомнил, какой усталой, растерянной и одинокой выглядела сестра почти всё это время. С ней явно что-то происходило — помимо того, что она демонстрировала своей семье. Нечто большее, но Бала отчего-то именно этим не делилась. Камал вспомнил, как она всполошилась из-за своего сна, они ведь даже ездили к Вималу, чтобы провести обряд и войти в контакт с Тёмной матерью — но после этого Бала словно забыла об этом. Она больше не говорила о своём странном состоянии, но сейчас Камал думал, какой отстранённой ― и потусторонней — она выглядела.       Но что делать теперь? Что вообще предпринять? Где искать Балу?       «Для начала надо поговорить с Каширой», ― решил Камал и велел служанке позвать Тхакур.       Кузина вошла, бледная как смерть, с расширенными от испуга тёмными глазами. Её волосы были убраны в причёску, немного небрежную, видимо сделанную на скорую руку, чтобы придать хоть немного опрятности внешнему виду. Джотсана подумала, как забавно они все старались выглядеть в порядке, хотя ничего в порядке не было ― ни они сами, ни происходящее. Всё летело куда-то в греческий Тартар, если не дальше. Она не могла представить, есть ли в их религии описание столь глубокого и страшного мира, в котором они себя ощущали, а если и есть ― представлять себя там не хотелось. Камалу хватало ужасов, что происходили вокруг него, и не только в эту ночь, а в целом. С момента помолвки Балы всё пошло не так.       Кашира как-то растерянно кивнула, вместо того чтобы поклониться, но обратилась к обоим с необычным официозом.       ― Госпожа, господин, ― церемониально проговорила Кашира. ― Вы хотели меня видеть?       Она выглядела как-то бодрее, чем они оба, — видимо, и вправду собиралась поговорить с наследницей поздней ночью. И, не найдя её, заволновалась. Но вопрос прозвучал странно. Кашира не могла не понимать, что о её позднем визите к Бале станет известно и кто-то спросит о нём ― не Индира, так Девдас, а если не они оба, то Вимал явно заинтересуется. Связанный с невестой, он радел о ней и её интересах. И это только ближний круг — а если бы стало известно Тхакурам? Сирша любила всех племянников, но не позволила бы себе упустить такую деталь.       Не собиралась и Джотсана.       ― Ты первая обнаружила, что Балы нет дома, ― сказала она, не особо деликатничая. Грубить младшей кузине тоже не входило в план разговора, но подбирать слова сил не было. Кроме того, Кашире можно было сказать больше, чем кому-то другому, ведь Тхакур была не просто служанкой из нижнего списка Дюжины, а родственницей, доверенным лицом Балы. Мало ли что могла знать эта четырнадцатилетняя девушка — может, что-то такое, о чём даже Джотсана и Камал не знали. ― Ты приходила к ней. Зачем?       Кашира колебалась пару секунд. То, что у них с Балой был какой-то общий секрет, уже стало очевидным, и Кашира подумала о том же, о чём и Джотсана, ― о доверии между ними всеми. Белые тигры всегда оставались верны львиному прайду, и Тхакуры никогда не забывали, что сделали своё состояние на щедрые подношения Басу, которые шли более на «личные нужды» брахманов, чем в резерв или на благо всей Дюжины. И вместе с тем ― Тхакуры оставались верны своим касте и ремеслу, а лояльность к правящему роду обеспечивала стабильность и в тяжёлые времена.       А потому какие секреты могли быть у Каширы от Джотсаны и Камала? Секрет Балы, и только, но сейчас это могло стоить старшей наследнице жизни. Кашира не могла взять такую ответственность, и не только из соображений долга и чести, но и оттого, что любила Балу.       Наконец она сказала:       ― Пришла служанка из дома Шарма. Она принесла послание и велела мне срочно разбудить Балу. ― Кашира равнодушно смотрела в окно, Джотсана смотрела на неё, а потому обе не заметили, как напрягся Камал. ― Я колебалась, но посланница сказала, что это очень срочно и утром может быть поздно. Сами понимаете ― Шарма… Я не могла отказать.       За этими словами скрывалось намного больше. Джотсана и Камал кивнули. Они понимали. И не могли осуждать Каширу за то, что она послушалась служанку и сообщила о визите посланницы из дома Шарма Бале.       ― В нём говорилось что-то о Секаре, ― продолжила Кашира, и её голос на мгновение дрогнул. ― Ему то ли стало плохо, то ли на него напали… Бала особо не вчитывалась, ей хватило того, что с Секаром могло что-то случиться, и она бросилась в ночь. Чтобы не привлекать больше внимания, взяла не машину, а коня. Слушать меня она, разумеется, не стала. ― Кашира виновато поморщилась. ― Я не смогла её остановить. Я ждала её, а потом, когда она не вернулась через несколько часов, решила, что надо что-то придумать.       Она выглядела такой жалостливой: худая, тонкая, бледнокожая, сжавшаяся и чувствующая себя бесконечно виноватой, — Джотсана, не сдержавшись, сделала к ней шаг и крепко обняла за плечи.       ― Ты не виновата, ― твёрдо заявила Басу, чувствуя, как Кашира содрогается в её объятьях от подступающих рыданий.       ― Точно не виновата, ― поддержал Камал, думая, впрочем, о другом. ― Если ей сказали что-то о Секаре, она не стала бы слушать никого из нас. Её бы не удержали ни мать, ни Вимал.       Камал тяжело выдохнул, потирая лоб, будто хотел избавиться от головной боли. Пару минут он молчал. Джотсана поглаживала по спине тихо плачущую Каширу до того момента, пока тихие рыдания не стихли. Потом Камал деликатно отвернулся, а Джотсана отстранилась от кузины, подала ей салфетки и подвела к своему высокому трельяжу, чтобы та привела себя в порядок. Кашире стоило выглядеть более собранной, чтобы вызывать меньше подозрений, да и простое девичье «привести себя в порядок» могло помочь отвлечься.       ― Ты уверена, что Секар сказал правду? ― спросил Камал у Джотсаны, не поворачиваясь. ― Что не видел Балу, что она не у него. Чтобы уберечь…       ― Я знаю о том, как складывались их отношения, и он до последнего думал, что мы тогда знали об обряде, ― твёрдо прервала его Джотсана, продолжая одну руку покровительственно держать на худом плече Каширы. ― Кроме того, он понял, как я напугана, и не стал бы мне лгать. Если Бала была у него тогда или просто приходила, он бы сказал мне. И Секар в любом случае обеспечил бы ей безопасное возвращение домой.       Камал понимающе кивнул. Да, Секар Шарма не стал бы рисковать жизнью и здоровьем своей бывшей невесты, как и её репутацией. Вывод напрашивался простой: Балу выманили из дома, прекрасно зная о её слабости к Секару. Но кто и для чего? И что это была за служанка?       ― Кашира, ― легко, мягко позвал Камал кузину, чтобы не вызвать у неё новый приступ чувства вины. Кашира ответила ему невнятным мычанием, стараясь отбелить покрасневшие от слёз щёки, показывая, что слушает. ― Ты сказала, что через несколько часов, когда Бала не вернулась, решила что-то придумать. Но ситуация с Шарма довольно… деликатна. Почему ты решила всё-таки что-то предпринять, почему именно в тот момент?       Неожиданно, но этот вопрос вызвал странную реакцию. Кашира сильно сжала искусанные и оттого покрасневшие губы и стиснула тонкими пальцами подол платья.       ― Я ждала Балу у того же входа, откуда она ушла. И мне показалось, что задремала на несколько минут. И во сне я услышала голос.       Джотсана и Камал переглянулись с нечитаемыми выражениями на лицах.       ― Голос? ― повторила Джотсана напряжённо.       Боги. Вещие сны у правящих, странные голоса у младшей наследницы второй брахманической семьи. Неужели и вправду Кали-юга настает, последний этап мира?       Кашира кивнула. Может, она подумала о том же, о чём и старшие, — о том, что такое исчезновение наследницы Басу не просто не предвещает ничего хорошего, а свидетельствует о наступлении Кали-юги, и если Бала просто сбежала ― то наступает она с погружения во всеобщее безумие. Неужели они увидят то время, когда кшатрии Басу больше не мудрые правители? Развращение ума в Кали-югу не минует никого?       И это не принимая в расчёт союз Басу и Дубея, который….       Они подумали об этом все втроём, по очереди, и сейчас настала очередь Каширы Тхакур; но и она, подобно Джотсане, говорить вслух об этом не стала.       ― На самом деле прозвучала, как мне показалось, только одна фраза. Только потом я разобрала её на короткие предложения, ― добавила она, словно это могло как-то смягчить ситуацию. ― Женский голос, он сказал… ― Кашира поморщилась и потёрла виски. ― Я её будто помню, а как хочу назвать ― забываю, ― призналась Тхакур и, прикрыв глаза, на несколько секунд будто даже перестала дышать.       Камал и Джотсана не шевелились тоже и сами старались не делать лишних вдохов, когда, наконец, рот Каширы открылся и более хриплый, чем настоящий голос кузины, произнёс:       ― «Явится ещё один. Я в ней, я в нём. Я ― все они, и все они ― для неё, впервые». ― Потом Кашира прокашлялась, и голос вновь зазвучал знакомо: ― Я могу ошибаться, могла что-то не расслышать. Это был просто тихий голос в темноте, но я сразу проснулась. Я почему-то очень испугалась. И поспешила в комнату Балы, подумав, что могла пропустить её возвращение.       ― И больше ничего не было? ― снова спросил Камал.       Кашира задумалась. А потом её карие глаза сверкнули догадкой.       ― Кошка, ― сказала она. ― Та, что приходит к Бале постоянно. Когда я выбежала из кухни, она уже была рядом со мной.       Камал и Джотсана переглянулись, а потом Басу посмотрела вокруг себя, словно ожидала увидеть эту кошку здесь. Они все знали, что ваханой Кали был лев и, помимо того, что в Индии к львам относились с уважением и осторожностью, сочетая культурное почитание как символа силы с прагматичным подходом к соседству, кошек любили на порядок меньше. Считалось, что они близки ракшасам, но Кали выбрала себе хищника из подсемейства больших кошек, и многие члены Дюжины, особенно активные члены Калигхора, если не держали кошек у себя, подкармливали их, давали погреться в храмах и старались не прогонять со своего двора.       И кошка Балы… Вдруг не просто так Кашира проснулась рядом с ней? Или, вернее сказать, проснулась — а кошка рядом с ней?       ― И ты не нашла Балу в комнате, ― поняла Джотсана. Кашира кивнула. ― И разбудила всех нас?       У Камала что-то не складывалось. Что-то было решительно не так, хотя ситуация казалась простой: Кашира помогла кузине сбежать к бывшему жениху, не зная, зачем и для чего, и та исчезла. Но ведь ещё что-то, ещё…       ― Но ты ждала её не просто так? ― не мог уняться Камал. ― Ты хотела сказать ей что-то? Или вы что-то обсуждали? ― Он проникновенно заглянул в карие глаза кузины. ― Пожалуйста, скажи нам.       ― Бала жаловалась, что ей плохо спится, ― сказала Кашира, а потом добавила то, что сама узнала недавно: ― И ещё не могла сосредоточиться. Я заметила, какой растерянной она была, и спросила у неё об этом. Она призналась, что ей трудно взять себя в руки, принять решение о Вимале, их связи, что делать с… с ребёнком.       Последнее слово Кашира выдала через силу и тут же внимательно вгляделась в лица Джотсаны и Камала, но ничего особенного в них не нашла. Разумеется, сестра поделилась с ними своими переживаниями, неважно ― одновременно или каждому в своё время, но Кашира снова почувствовала облегчение, что не открыла чужой секрет.       ― Я подумала, что белену подсыпают в вино ― на стрессе Бала пила его почти каждый день, — и посоветовала заменить его на воду с лимоном и лавандой. ― Кашира смотрела куда-то в сторону и не заметила, как дрогнуло лицо Джотсаны. Басу постаралась как можно быстрее взять себя в руки и сосредоточиться на продолжении рассказа Тхакур, но об этом ещё предстояло подумать. ― Тайно, конечно. И хотела поговорить с ней через пару дней, потому что это сочетание считается особым. Лаванда изгоняет злых духов, а лимон очищает разум от тяжёлых мыслей. Я подумала, что прошло достаточно времени, чтобы отрава вышла из организма, и…       ― Погоди-погоди, ― проговорила Джотсана и подняла дрожащую руку. ― Ты сказала, отраву? И при чём тут белена и вино? О чём ты, Кашира?       Пару секунд Кашира непонимающе вглядывалась в лица Басу.       ― Балу отравили, ― сказала она тихо и твёрдо. ― В вино, которое она пила, подсыпали особый состав, основанный на чёрной белене. Все части этого растения ядовиты. Я обнаружила это пару дней назад, но странным образом забыла — возможно, и сама попала под отравление. Вспомнила только тогда, когда проснулась сегодня. Поэтому я бросилась к Бале. ― Секунду Кашира колебалась. Потом всё-таки сказала: ― Возможно, эту её кошку и вправду послала ко мне Тёмная Матерь.       ― Что? ― срывающимся шёпотом проговорил Камал, ощущая, как земля уходит из-под ног.       Тихий ужас обрушился на них так же, как несколько часов назад новость о пропаже сестры ― на Камала, который только-только вернулся, разобравшись с телом убитой Илы Шарма. Внутри разрасталась чёрная тень, которая поглощала собой любой свет — не только физический снаружи, но и тот, что пребывал внутри. Надежду, веру. Даже любовь. Осталась только пустота. Пустота и страх, который проникал под кожу, заставляя дрожать. Он давил на грудь и сжимал сердце.       Ужасающие образы мелькали один за другим, как шумные, но неуловимые движения в густом ночном лесу. Иные, казалось, шептали на ухо, отдавались почему-то треском сломанных веток под ногами и странным бормотанием, шумом какого-то мотора. Каждый в комнате ощущал себя тем несчастным, что упал в мутные и сточные воды Ганги и уже не верил, что сможет выплыть. Или тем, чей жизненный путь закончился, и близкие отправили его в священную реку, потому что не хватало дров для кремации.       Привязали камень и отправили на середину реки. Символически обгоревшее и выброшенное в Ганг тело — вот чем ощущали себя Джотсана Басу, Камал Басу и Кашира Тхакур.       Их сестру методично травили. Их сестра пропала.       — Это не простая трава, ― с трудом продолжила Кашира, когда способность говорить вернулась к ней, пробившись через первые кошмары. ― До того, как появилась Дюжина и Дубеи с Тхакурами начали работать с лекарями Прасадами, которые лучше понимали в составлении лекарств и отваров на основе трав, чёрная белена была единственной травой, чтобы войти в контакт с Богиней. Она лежала в основе почти всех подобных обрядов и таинств, когда нужен был транс. Но она имела и обратное свойство. То, что лечит, может и калечить.       Она подняла взгляд, не услышав никакого ответа или комментария, и заметила, что оба Басу смотрели на что-то в окне. Успев понадеяться, что они увидели свет подъезжающей машины, свидетельствующий о возвращении потерянной сестрицы, Кашира обернулась, даже не собираясь думать о том, что Басу покинула дом верхом и на машине вернуться могла только в какой-то тяжкой ситуации. Но на улице всё ещё стояла самая тяжёлая, предрассветная мгла, которая не обещала ничего хорошего.       Кроме одного. Двух больших сверкающих огоньков янтарного цвета. Кашира удивлённо вглядывалась в эти огоньки, не понимая, откуда они взялись и чем были. Уж не звёзды ли подлетели ближе, чтобы узнать, что происходит в резиденции? Или с какого-нибудь болота или кладбища прилетели блуждающие огоньки, чтобы напугать и запутать ещё больше?       А потом от темноты отделилось что-то длинное, и Кашира поняла, что на подоконнике с той стороны сидела кошка. Та самая, которая сегодня крутилась рядом. Тхакур уже не знала, как относиться к этому животному. Явно необычная кошка, но если её посылала сама Кали или одна богиня из Тридеви, то к чему это всё было? Просто ли следила или пыталась указать на что-то? Или это усталый разум пытался подтянуть одно к другому и это было не более, чем животное, возвращающееся туда, где может спокойно отдохнуть и поесть?       Джотсана приблизилась к окну и открыла. Кошка, приподняв хвост трубой, проникла в комнату, соскочила на пол, прошла к широкой банкетке, запрыгнула на неё, легла и уставилась на людей так, будто говорила: «Всё, я здесь, можете продолжать обсуждение». Пушистый хвост изящно лёг вдоль кошачьего тела. Ещё около полуминуты три наследника молча взирали на эту демонстрацию, а потом почти синхронно отвернулись.       — Яды веками используются в медицине, ― вспомнила Джотсана из домашнего обучения. ― Всё — лекарство, и всё — яд, вопрос только в дозах.       Хотя ей и вряд ли это могло пригодиться, но, равно как и Балу с Камалом, её обучали основам фармацевтики и ботаники. Вдруг доведётся стать женой кого-то из Тхакуров или вообще Прасада — может понадобиться, чтобы поддерживать супруга. Камал занимался этим просто за компанию, но и он знал, что между «ядами» и «не ядами» действительно невозможно провести чёткую границу, а действие вещества на организм во многом зависит от дозы.       ― Да, ― кивнула Кашира. ― Брахман, который использовал белену, чтобы войти в транс, после него пропадал со взора Богини. Она не могла найти его, покарать, а он совершал бы любые деяния, которые хотел. Поэтому раньше, сильно раньше до Дюжины, и возникло две брахманические семьи ― Дубеи и Тхакуры. Когда один брахман был невидим для Богини из-за трав, второй вёл службу, а потом они менялись.       ― Но зачем кому-то прятаться от нашей Тёмной Матери? ― не понял Камал. ― Ведь ещё Радж и Рам Дубеи спокойно проводили обряды, входя в контакт с Махакали. Значит, белена не позволяла им скрываться. Неужели до Дюжины были прецеденты, раз при союзе с Прасадами работа с травами и беленой в частности изменилась?       Прасад входили в первую часть Дюжины, обладали тотемным животным и родовым цветом, а значит, они смогли рано породниться с кем-то из лидеров списка и сохранить своё влияние. Внучка Мохана Прасада сейчас была женой Секара Шарма, но ещё до того, в тот момент, когда вторгнувшиеся на индийскую землю англичане решили диктовать свои условия, Дюжина объединилась перед лицом врага, семья лекарей смогла заключить выгодный брак и поддерживала свои связи позже, чем и обеспечивала себе место в первой семёрке. Да, до Тхакуров и Рай, а особенно до Басу и Дубеев с их властью далеко, но тем не менее слово Прасад имело вес и влияние, и даже Махарани Видия Басу в своё время доверяла Мохану Прасаду.       И это обычные лекари. Пусть благодаря им медицина существовала в Калькутте даже в самые тяжёлые времена, но всё-таки их связь больше строилась с обычными людьми, а на ней высоко в Дюжине не удержишься, если изначально не повезло ― как Шарма с их шахтами, например. А вот если они смогли сделать такие настои или отвары с беленой, чтобы, принимая их, брахманы не скрывались от лика богов… Вот это был вклад в будущее Дюжины. Тут не только люди приняли бы их с распростёртыми объятиями, но и сами боги высказали бы своё расположение. Не от этого ли мог загордиться Мохан Прасад в своё время?       ― Неужели какой-то брахман использовал белену, чтобы совершать преступления? ― догадался Камал.       ― Такое нельзя исключать. Если, предположим, сделать что-то, что Кали может разгневать, ― предположила Джотсана серьёзно. ― А ты знаешь: если ты предан и покорен, Кали будет добра и благосклонна. Если же злить её и не оказывать должного почтения, гневная Кали может навлечь на тебя страшную беду. А в особо тяжких случаях ― и убить, покарать своей волей или направить кого-то исполнить наказание. ― Её губы тронула горькая улыбка. ― Тёмная и разрушительная ипостась милой Парвати ― великая богиня Кали, наша Тёмная Матерь.       ― Я думаю, такой травой Балу и опаивали, ― продолжила Кашира. ― Разбавляли вином, чтобы заглушить вкус и не убить случайно, но было достаточно, чтобы скрыть от взора Богини на какое-то время. Если это так, то Бала вернётся живой, но всё это…       ― Бала вряд ли сделала бы что-то такое, ― твёрдо произнёс Камал. ― Она преданно служит нашей Махакали, а гнев Кали настолько ужасен, что грозит существованию мира. Усмирение Кали ― цель, ради которой можно попереть любые людские законы. Именно так было принято решение с этой свадьбой, с которой на многое пришлось закрыть глаза. Прячется явно не Бала.       Кошка по имени Кальяни, как назвала её Бала, «благоприятная свадьба», продолжала смотреть на них молча и будто бы внимательно слушая, но Басу и Тхакур так погрузились в рассуждения, что не заметили этого пристального внимания.       ― Прячут её, ― согласилась Кашира и зябко повела плечом. ― Чтобы что-то сделать, как-то… Предположим, что кто-то сделал что-то страшное. Прячется от Богини с помощью этой травы. И даёт её Бале, чтобы она?..       ― Чувствовала себя хуже, потеряла сосредоточенность, внимание, ― легко перечислила Джотсана. ― В здравом уме Бала бы так не ушла из дома, даже из-за Секара. Но если она вымотана, устала и отравлена ― её чувства притупились.       ― То есть Балу травят какой-то брахманической дрянью, неясно для чего, неясно кто, сейчас её выманивают из дома, и вот её уже нет много часов. И что мы будем делать?       Сказав это, Камал вдруг ощутил совершенно новое чувство. Пережив в эту ночь и испуг, и усталость, он вдруг обнаружил в себе настоящую ярость. Она стремительно поднялась со дна сознания, прошлась по натянутым нервам, как разряд молнии. Камал обнаружил, что устал жалеть кого-то, кому-то сочувствовать ― даже Бале. Не это он должен был делать как мужчина семьи Басу.       Он должен был походить на своего двоюродного прадеда, на Дорана Басу. Уничтожать тех, кто вредил семье. И в тот день, когда Бале впервые сказали о союзе с Вималом, Камал должен был взять нож, приставить его к горлу единокровного дяди и либо самостоятельно принять это решение, либо узнать у сестры ― хочет она смерти незадачливого жениха или нет.       Да, и он, и Джотсана поддерживали Балу, но вдруг этого было мало? Вдруг изначально это всё затевалось ради крови? А сколько её уже пролилось? С самого начала, когда всё пошло не так: смерть Сереша Шарма, кровь во время обряда Вимала и Балы, кровь Илы Шарма. Может, этого Кали и хотела? Крови своих верных детей, особой крови… А они собирались играть свадьбу.       ― Скажем маме, ― негромко произнесла Джотсана. ― Она знает о происходящем в Дюжине больше нас, может подсказать, какой враг…       ― Ни один наш враг на такое не пойдёт, он просто не решится! ― вдруг неожиданно громко вскрикнул Камал, и девушки посмотрели на него с немалым удивлением. ― Кто? ― презрительно выплюнул он. ― Рай, которые должны быть благодарны, что Бала позволила свадьбе Секара и Умы случиться? Прасад, которые только недавно смогли спокойно жить после дел Мохана, не боясь, что львы придут за ними? Банерджи, у которых ни подобной власти, ни влияния? Тхакур не позволят навредить Бале, а спускаться ниже и вовсе не имеет смысла. ― Он тяжело выдохнул, закончив свою пламенную речь, а потом решительно посмотрел на старшую сестру. ― Только если наши враги не рядом с нами, ― произнёс он тихо, а оттого ещё более весомо.       Джотсана сразу поняла, кого он имеет в виду, и покачала головой.       ― Девдас покорен Тёмной Матери, а Вимал больше всех заинтересован в том, чтобы Бала оставалась физически и психологически в порядке. Женитьба на ней ― самое лучшее, что могло с ним случиться, и это не мои слова, ― заключила она с кривой улыбкой.       ― А наш отец? ― дерзко произнёс Камал, но на напрягшуюся Каширу посмотрел без злости. ― Харшид говорил, что он объявлялся.       Кашира задумалась о чём-то на пару секунд, а потом медленно кивнула.       ― Да. Отец и Сирша сказали Индире, но, как я поняла, они подумали, что он хочет вернуться в семью, хотя бы к нам, к удобству, роскоши, но боится гнева униженной и оскорблённой Индиры, а наши не захотели его принять. ― Кашира неловко потёрла шею. ― Но если он навредит Бале ― всё станет ещё хуже для него, тогда он не просто останется отверженным. Его убьют. И, зная характер огненных тигров, Вимал проявит старание в этом вопросе больше всех.       ― В общем, как говорили великие: «Мы знаем, что ничего не знаем», ― выдохнул Камал.       ― Мы многое поняли, что не знаем, что с этим делать. Как это поможет нам найти сестру? ― возразила Джотсана.       ― Признаемся маме, начнём с Шарма, ― без всякого удовольствия заключил Камал. ― Если Балу найдут живой, это покроет любой скандал.       Джотсана и Кашира ничего не сказали, просто молча кивнули. Кашира взглянула на своё отражение, Джотсана отчего-то смотрела в окно, Камал всё ещё не мог справиться с гневом и просто посматривал на дверь, словно готовился к броску, как настоящий лев; а кошка лениво растянулась на своём месте и следила за ними с выражением на морде, близким к «ну, и что вы будете делать со всем этим, умницы и умник?».       Наконец, Камал выдохнул.       ― Спущусь посмотрю, как там мать, и…       Что «и», узнать не было суждено, потому что в дверь постучались. Камал устало закатил глаза. Кашира встала, а Джотсана прочистила горло и придала лицу как можно более спокойное выражение.       ― Войдите.       Дверь приоткрылась, и на пороге появилась служанка. Она низко поклонилась и заговорила, стараясь особо не смотреть на господ. Камал заметил, как длинный тугой чёрный хвост упал со спины сначала на плечо, а потом вдоль опущенной головы, и эти затянутые волосы почему-то напомнили ему петлю.       Которая, вероятно, затягивалась на шее Балы, а вместе с тем ― и на всех них.       ― Госпоже Индире стало нехорошо, ― негромко проговорила она, явно боясь попасть под горячую руку кого-то из наследников. ― Она просит, чтобы господин Камал или госпожа Джотсана спустились к ней. Господа Дубеи скоро должны приехать.       ― Мы тебя услышали, ― сурово проговорила Джотсана, которой такие новости, разумеется, не добавили настроения.       И матери плохо, и Девдас с Вималом… Почему каждый раз, когда что-то происходит и хочется в тишине спокойно всё обдумать, в доме собирается уйма человек, чтобы помочь, а в итоге доставляет только больше головной боли?       ― Я сейчас приду, ― сказал Камал, который в любом случае собирался к матери. ― А пока сделайте ей чай с успокаивающими травами. Позаботьтесь о ней, в конце концов, это ваша работа! ― не сдержался он.       Джотсана посмотрела на брата недовольно, но ничего говорить не стала.       ― Да, господин.       Служанка поспешила исчезнуть. Камал выдохнул, потёр переносицу и постарался успокоиться.       ― Я и вправду спущусь к ней и приму Дубеев, когда они приедут, ― сказал он. ― Мы станем говорить при них?       ― Если ты не хочешь, то давай пока оставим наши мысли при себе, ― без особого удовольствия сказала Джотсана. ― Не могу не согласиться, что в твоих словах есть рациональное зерно. Девдас или Вимал…       Она тяжело выдохнула. Верить в то, что кто-то из них мог сделать что-то ужасное с Балой, не хотелось, но и откинуть такой вариант полностью она не могла. Не было доказательств того, что кто-то из братьев причастен к произошедшему, но и обратного ещё не доказали.       ― Я чуть передохну и спущусь к вам.       ― Я принесу чай и тебе, ― сказала Кашира и тоже встала.       Они с Камалом молча вышли. Чуть отойдя от комнаты сестры, он остановился. До того в голове царил шум, гам, метались какие-то мысли, а сейчас стало тихо и кристально чисто. Пропали любые эмоции ― злость, ярость, подозрение, страх. Хотелось упасть, закрыть глаза и не открывать их, пока всё не закончится. Хотелось, чтобы Бала была дома, счастливая, не связанная по рукам и ногам, имеющая право выбирать, как ей жить и что ей делать, а не это всё… Устав бояться, разозлившись, Камал потерял последние силы.       «И как я вообще могу кого-то поддерживать, когда мне самому поддержка нужна?» ― подумал он.       Словно в ответ на его мысли и сомнения, на плечо легла лёгкая, точно паутинка, рука. Камал устало посмотрел на Каширу. Она чуть улыбнулась, но в её карих глазах Камал прочитал почти полное сходство с тем, что ощущал сам.       ― Переоденься и выпей с госпожой Индирой чаю, ― мягко произнесла кузина. ― Сестра обязательно будет в порядке. Это же Рабия-Бала Басу, наша дикая львица. Нет такого врага, что сломает её, не родился. Да и не родится никогда.       ― Я хочу, чтобы она была дома, ― озвучил Камал то, о чём уже подумал. ― В тепле и уюте. Чтобы ни ей, ни Джотсане, никому из моей семьи ничего не угрожало. Чтобы мы жили… спокойно.       ― Так будет, Камал, ― сказала Кашира, и Басу почему-то захотелось ей поверить. ― Обязательно будет.       Камал благодарно улыбнулся и накрыл пальцами её руку на своём плече.       ― Спасибо, что ты с нами.       Кашира секунду колебалась, а потом обняла его. Тонкие руки обвили спину, и Камал машинально обнял её в ответ. Он привык обниматься с сёстрами и никогда не отказывался от любезно предоставленного знака поддержки. Не собирался и в этот раз. Он крепче сжал Каширу в объятиях и на секунду прикрыл глаза. От её волос пахло какими-то цветами, лимоном, лавандой, и Камал почувствовал, как сознание наполняется лёгкостью. Это было странным, но таким желанным ощущением. Камал и не подозревал, как сильно хотел отпустить все свои страхи и тревоги, пока они действительно не ушли хотя бы на ту пару мгновений, что Кашира его обнимала.       ― Я не задерживаю тебя, иди к Индире, ― наконец мягко отстранившись, сказала она.       Камал почти поверил бы в это, если бы её карие глаза беспокойно не заскользили по тёмному коридору за его спиной.       ― Ты что-то почувствовала? ― спросил внимательный Басу.       Кашира чуть поджала губы и смущённо улыбнулась.       ― Знаю, я не из семьи Дубей и даже не самая старшая из Тхакуров, но…       ― Кашира, тебе я доверяю больше, чем кому-либо другому, ― сказал Камал, взяв кузину за руку и крепко сжав. ― Скажи мне, пожалуйста. Это связано с Балой.       Кашира чуть наклонила голову, задумалась и словно постаралась заглянуть внутрь себя самой. Пару секунд он просто молчала, крепко держа Камала за руку, и он позволял это, понимая, что если она хочет понять, где Бала и что с ней, то лучше него в этот момент никто не подойдёт. Это была такая странная уверенность, но понимание пришло легко и быстро, и Камал не стал с ней спорить. Просто, видимо, как и Кашира, чувствовал, что это правильно.       ― Она совсем рядом, ― вдруг негромко сказала Кашира.       И хотя было более чем очевидно, о ком говорит кузина, Камал чуть нахмурился и вгляделся в неё внимательнее. Кашира прикрыла глаза, и под её тонкими веками словно полыхало золотистое пламя. Камал прищурился и вдруг понял, что это было не пламя в глазах, а отблеск глубоких кроваво-красных линий, исходящих от её грудины и прекрасно видимых под белым платьем.       «Чакра», ― понял Камал, но не смог вспомнить, какая именно. Он и так не был силён в чакрах и всём таком, а в данной ситуации мозг работал ещё хуже, чем обычно.       ― Она близко, в чьих-то надёжных руках, ― с какой-то странной интонацией произнесла Кашира, чуть нервно, будто обожглась, потирая руку, которой держалась за Камала. ― Я не знаю, как это объяснить лучше. Она не придёт сама, её приведут, но тот человек, он… особенный… Я не знаю почему.       ― Может, ты чувствуешь Вимала? ― предположил Камал. ― Я доверяю твоим словам, но у нас ещё нет оснований полагать, что это не какой-то их план.       Кашира решительно покачала головой.       ― Вимал и Бала рядом и по отдельности ощущаются немного по-разному. Рядом с Балой не Вимал. Если бы я сейчас не видела тебя перед собой, я бы сказала, что ты мог бы быть рядом с ней, но только будто на пару лет старше. И это не Секар — другое чувство, именно такое братское. Это… ― она обречённо выдохнула, ― сложно объяснить. Но мы можем быть спокойными. Самое долгое ― час, и Бала…       Кашира явно собиралась заверить Камала в чём-то крайне хорошем, но тут в коридоре раздались поспешные шаги, и спустя пару мгновений перед ними появилась служанка. Она низко склонила голову.       ― Господин Басу, ― произнесла она. Камал уже понадеялся, что она скажет сейчас: «Ваша сестра вернулась», но служанка, разумеется, сказала другое: ― Господа Дубеи пожаловали. Госпожа Индира просит вас спуститься.       Камал кивнул.       ― Я иду, ― выдохнул он. ― Кашира, скажешь Джотсане?       ― Конечно, Камал.       Понимая, что она-то тут уже явно не нужна и по какой-то причине господин отдаёт предпочтение служанке с родственным положением, наёмная работница поспешила уйти с глаз и так вряд ли дружелюбно настроенных господ. Кашира проводила её внимательным взглядом. Камал тоже посмотрел, пытаясь понять, что такого заметила его ведущая сестрица, но так ничего особенного и не приметил. Решил, что, несмотря на все чудесатые чудеса, видеть ― дело видящих, глубоко лезть в это не стоит — с Балой вон сколько всего нехорошего происходит из-за этой углубившейся связи с Тёмной Матерью, к которой она сама решительно шла навстречу.       Они с Каширой молча кивнули друг другу и разбрелись в разные стороны коридора. Камал уже почти достиг лестницы, как вдруг услышал за спиной голос:       ― Дочь тёмных ипостасей Тридеви пробудилась.       Он обернулся, подумав, что голос принадлежал Кашире, но погружённый в предрассветный мрак коридор уже был пуст. Даже шаги сестры затихли где-то за поворотом, и оглушающая тишина рухнула на него, как тяжёлый сводчатый потолок дома. Рядом не было никого, кто мог бы сказать нечто подобное.       Конечно, Камал знал, о ком идёт речь. Тридеви ― триада Сарасвати, Лакшми и Парвати, жён трёх главных богов в индуизме. Басу уже решил, что из-за нервов, из-за всех разговоров и мыслей о Богине Кали он сам потихоньку сходит с ума ― разве быть безумным не удел многих Басу? Но в это мгновение снова зазвучал женский голос, покровительственный и будто бы успокаивающий:       ― Или вернее сказать — её пробудили?       И звенящая тишина сменилась хриплым смехом, напоминающим одновременно и воронье карканье, и звериный рык.       Камал поморщился.       ― Матерь, что это значит? ― шёпотом спросил он, сразу понимая, кто с ним говорит.       Смех Матери стал будто мягче, спокойнее.       ― Скоро узнаешь, несущий гнев, мой яркий луч.       ― О Божественная Мать, ты и свет, и тьма, мы преклоняемся пред Тобой. Прими огонь наш и сердца наши как подношения Тебе! ― забормотал Камал. ― И молю тебя, верни мою сестру живой и здоровой.       Где-то за спиной щёлкнуло что-то, напоминающее лязганье длинных зубов, а странный запах благовоний, которые обычно распыляют в храмах, обжёг нос и ротовую полость. Камал не посмел повернуться.       ― Вернётся моя дочь, она вернётся, ― пообещала Кали. ― Не волнуйся о том. Но её уже показали, и уйти от меня ей нельзя. Другой вопрос ― пойдёшь ли ты с ней.       Камал не стал спешно соглашаться, хотя и очень хотелось. О чём бы ни говорила Матерь, это был путь Балы, и почему-то именно ему предлагали разделить его. Кали терпеливо ожидала ответа, и Камал чувствовал, как тень Матери колышется за спиной, позволяя всё обдумать. Это и тревожило, и радовало одновременно. С одной стороны, если Кали была здесь и так терпеливо ждала ответа, значит, и её дочь, которая так самоотверженно отдавала себя целям Матери, была в безопасности. А с другой ― Бала явно оказалась на пути опасном и явно не по своей воле, и спутником её предлагали стать не сестре, не матери и даже не кровно связанному с ней жениху, а брату.       ― О Мать, Ты несёшь смерть и жизнь. Ты пьёшь яд и не страшишься, Кали Великая. Тебе мы вручаем всё, что есть в нас: страх, вину, силу и жажду возмездия, ― негромко проговорил Камал. ― На каком бы пути ни стояла моя сестра, будущая Махарани, если ты считаешь меня достойным, я с радостью пойду с ней. Буду опорой и поддержкой.       ― О да! ― рассмеялась Кали. ― Меньшего я от тебя не ожидала. Вы Басу, что так любите свою семью. Но ты говоришь лишь слова. У тебя ещё будет возможность доказать делом.       Что-то лёгкое, похожее на поцелуй, коснулось его макушки, и Камал почувствовал, как это что-то потекло вниз, словно пролитое прямо ему на голову вино, проникло под кожу, в вены, смешалось с кровью, забурлило и замерло где-то в животе, между лобковой костью и пупком.       А Кали вдруг снова заговорила:       ― Чужие и родные, желаемые и отвергнутые, смешанные, гнев и мудрость, луч и тьма, очищение.       Камал внимал каждому слову, произносимому Богиней, но её потустороннее присутствие вдруг исчезло, схлынуло, точно тяжёлая волна, прижимающая его ко дну реки и не позволяющая вынырнуть. Он сделал глубокий вдох и машинально направился в ту сторону, в которую стоял лицом. Он чуть не слетел с лестницы и, лишь услышав голос Индиры, измождённый и с едва скрываемым раздражением, вовремя вцепился в перила.       ― Вы же связаны, ― произнесла она, причём так, словно кровная повязка Вимала и Балы была сделана не её руками тоже, а они самовольно приняли подобное решение. ― Ты её не чувствуешь?       ― Такая связь возникает значительно позже, ― сварливо, точно так же, как и Камал бы после таких слов, проговорил Вимал. ― Я чувствую, что она жива. Будто её сердце бьётся где-то… ― Камал чуть склонился и увидел, как Вимал прикрыл ладонью то место на груди, но фразу не закончил и опустил руку. ― Но я не знаю, в порядке она или нет.       ― Мы позвали нашего семейного брахмана, ― сказал Девдас спокойно, стараясь, видимо, уравнять накалившуюся ситуацию между сестрой и братом. — Может, он что-то скажет. Или сможет усилить вашу связь, и тебе хватит сил найти её.       Брахман Дубеев по имени Махавир уже был здесь. Некогда высокий, сейчас стоптавшийся старик с кожей цвета жжёной охры и тёмного мёда — обветренной индийском солнцем и временем, испещрённой сетью глубоких морщин, похожих на трещины на высохшей земле или на письмена на древнем пальмовом листе. Белизна его одежд ослепляла. Простая свободная дхоти и накидка на одно плечо казались не просто тканью, а продолжением его аскетичной сути. И поверх этой белизны — яркое пятно шафрановой накидки. Оранжевый цвет горел контрастно и торжественно, как священный огонь, который он, возможно, поддерживал в храме долгие годы. Но главное в нём — это волосы и глаза. Волосы — снежная корона, которой время наградило его вместо золотой. Длинные, они спадали ниже плеч, а седая борода, широкая и густая, струилась по груди почти до пояса.       И глаза. Когда-то они, должно быть, горели огнём, но теперь огонь этот угас, превратившись в тёплую тихую золу. Тёмные, глубоко посаженные, они смотрели на мир с той особенной усталостью, которая приходит только после долгой внутренней борьбы и многих потерь. В них не наблюдалось суеты — только покой и бездонная мудрость, словно он знает ответы на все вопросы, но устал их задавать. Он смотрел так, будто видел не только тебя, но и всю череду твоих предков, и всю судьбу, что ждёт впереди.       Он стоял чуть поодаль от всех, в тени, и, судя по сосредоточенному лицу, вправду пытался быть полезным ― улавливал через кровную связь Вимала и Балу местонахождение последней или по энергетике резиденции Басу пытался найти её наследницу; но глаза так и оставались блеклыми и беспокойными — у него мало что получалось.       Вимал, неожиданно для Камала, тяжело выдохнул и с силой сжал переносицу.       ― Лишь бы она была в порядке… ― пробормотал он, но достаточно громко, чтобы даже Камал, притаившийся в начале лестницы, услышал его довольно отчётливо.       «Неужели и вправду между ними установилась какая-то романтическая связь? ― подумал Камал. ― Учитывая, что вступить в брак и быть вместе им всё-таки придётся, это было бы неплохо… По крайней мере, на помолвке у них всё выглядело довольно хорошо… И неважно, как она закончилась…»       А уж закончилась столь же скандально ― убийством Илы и пропажей Балы.       Камал уже собирался спуститься и объявить о своём присутствии — негоже единственному сыну семьи Басу прятаться и подслушивать, точно крыса, — но тут случилось сразу несколько вещей. Он сам сперва почувствовал, как то место, куда стекла его кровь, к которой прикоснулась Тёмная Матерь, вдруг сжалось. Вимал резко, точно тигр на охоте, повернул голову в сторону главных дверей, и туда же посмотрели его брат и сестра.       Двери вдруг открылись одним сильным движением ноги. И хотя Камал почти ожидал увидеть Эдмунда Лайтвуда, вошедший был выше, шире в плечах, волосы имел светлые ― Джеймс Стюарт. Он был едва одет. Оголённую грудь небрежно прикрывал застёгнутый на все пуговицы пиджак, штаны казались потрёпанными, а колени в некоторых местах были порваны. На лице, на шее у него были ссадины, словно он пробирался через кустарники с острыми колючками. Хотя кто знает ― может, так и было.       А на руках у него была Бала. На её щеках алели порезы, похожие на те, что «украшали» Джеймса. Она была весьма небрежно закутана в мужскую рубашку — отсюда и недостаток предметов на самом Джеймсе. Её горло было перетянуто.       И неясно ― живая или нет. Вроде бы грудь и вздымалась.       ― Она дышала, когда я сейчас вытаскивал её из машины, ― сообщил Джеймс, понимая, что все в этой комнате хотят услышать. ― Но, думаю, стоит срочно позвать врачей, а лучше ― несколько. И ей, и вам. Потому что наша встреча была… крайне странной. Если это вообще можно назвать встречей.       Камал увидел, как до того остолбеневшая мать вся вздрогнула от гнева.       ― Как моя дочь оказалась с вами?!       Вимал шагнул к Джеймсу Стюарту без лишних слов.       ― Отдайте её мне немедленно! ― приказал он таким тоном, что, пожалуй, только сумасшедший не послушался бы.       Джеймс явно сумасшедшим не являлся. Он как можно аккуратнее, бережнее передал Балу Вималу на руки. Вимал внимательно осмотрел её и потом облегчённо выдохнул, крепче прижав к себе. «У него, наверное, уже дежавю — второй раз забирает сестру из рук англичанина, и неясно, как она в этих самых руках оказалась».       ― Она дышит, ― сказал он, и Индира с Девдасом облегчённо выдохнули вслед за ним.       За спиной Камала раздались быстрые, но негромкие шаги, и через пару секунд через балюстраду, почти не скрываясь, перегнулась Джотсана, а за спиной Камала затихла Кашира.       ― Я не мог уснуть, решил проехаться, подышать свежим воздухом, ― размеренно начал Джеймс, вытянув руки по швам и стараясь не давать подозрений в том, что он мог соврать. ― Проезжал мимо руин какого-то то ли дворца, то ли чего-то ещё, тут недалеко у вас, вижу ― человек лежит у обочины. Решил, что ещё могу помочь, но он… мужчина был мёртв. Я хотел вести его в больницу, но тут заметил где-то в руинах сияющий огонь. Решил, вдруг кому-то ещё нужна помощь или что там могут быть те, кто убил мужчину. Я подкрался. Там была какая-то пристройка, и в ней был человек в чёрной мантии. И… и госпожа.       Индира недоверчиво прищурилась, а потом вдруг сделала резкий шаг вперёд, с видимым трудом отворачиваясь от бессознательной дочери, и схватила Джеймса за обе руки. Даже с их места Камал рассмотрел, что ладони Стюарта были тоже расцарапаны и чуть испачканы кровью, но вряд ли бы это помешало матери.       ― Что за человек в мантии? ― спросила она, не отрывая взгляд от его ладоней.       Индира Басу была хороша в хиромантии и всегда внимательно вглядывалась в ладони своих собеседников. И Камал не сомневался ― попробуй Джеймс Стюарт обмануть Индиру, она бы прочитала это. Мать, вероятно, уже знала об этом человеке всё, что можно было, лишь посмотрев на его руки.       ― Правда не увидел, ― проговорил Джеймс, но было что-то в его интонации, что заставило даже Камала ему поверить. ― Заметил, что он двигался как-то странно. Он высокий, с меня ростом, но ходил с трудом, как старик, сгорбленно, всё время на что-то опирался. Всё ходил вокруг госпожи, а она просто лежала, как спящая. И в какой-то момент он вышел, я залез через окно, схватил её, так же вылез и побежал. Не знаю, преследовал ли он меня и просто не догнал или даже не успел броситься. Мы пробирались через тернии, как розы. Помню, что там была какая-то изгородь, пахла цитрусами. Та часть дома, где была пристройка, выглядела целой, а куда-то дальше словно всё вымерло. Уже стемнело, но я разглядел высокие прозрачные очертания труб и густо разросшиеся деревья.       У приезжих всегда были проблемы в том, чтобы сориентироваться даже в богатых, а значит, относительно лаконичных районах Калькутты, не говоря уж о местах более древних ― Индия, под влиянием своего мрачного мировоззрения, пряталась в недрах гор, чтобы там высекать причудливые пагоды, поддерживаемые рядами исполинских гранитных слонов.       ― Разрушенный дом, где поля, где мы устраивали уроки верховой езды, ― вдруг додумался Камал и наконец решился подать голос.       Девдас поднял на них взгляд и кивнул, понимая, о каком доме идёт речь. Но Камал, как и Джотсана с Каширой наверняка, знали это место по другой причине ― там проходили почти все тайные свидания Балы и Секара в своё время, и, как Камал был уверен, именно на полях рядом с увядшим садом могли они до сих пор встречаться.       ― Невозможно, чтобы там, где наследники учатся ездить, происходили такие дела! ― строго проговорил Девдас.       ― Для того, кто оказался там случайно, вы на удивление многое помните, ― сурово заметила Индира.       ― Я раньше работал криминальным психологом, ― спокойно проговорил Джеймс, но его руки видимо подрагивали от пережитого волнения. ― Я умею подмечать такие детали. И ещё… я учусь в одном колледже с вашей госпожой, и… Я не мог её там оставить.       ― Врач и брахман осмотрят её, ― сказала Индира, и Кашира тут же лёгкой, бесшумной тенью скользнула вниз по лестнице.       Комнаты врачей со всем необходимым находились на нижнем этаже на тот случай, если нуждающийся в медицинском вмешательстве не сможет подняться и не будет никого, кто бы смог его поднять.       Индира посмотрела на дочь, на брата, затем будто через усилие сказала:       ― Вимал, отнеси её в лекарскую комнату и оставайся с ней.       Вимал кивнул, выглядя при этом так, словно убил бы каждого, кто посмел бы приблизиться и вырвать невесту из его рук. Камал не удивился бы, если бы так и случилось.       ― Вы сказали, был ещё труп, ― вдруг вспомнил Девдас.       ― Да, ― кивнул Джеймс Стюарт. ― Я хотел оставить его на заднем сиденье, но, когда понял, что ему не помочь, положил в багажник.       Камал, понимая, что никто другой на это сейчас не решится, сам направился в сторону дверей.       ― Я пойду посмотрю, ― решительно заявил он и порадовался, когда мать его не остановила. ― Вдруг кто-то знакомый, и это что-то прояснит.       Джеймс будто собирался направиться за ним, чтобы не пускать юного парня одного смотреть на трупы, но тут раздался властный голос матери.       ― Оставайтесь здесь, ― велела она. ― Наш врач осмотрит и вас.       Камал поспешил уйти. Джеймс, понимая, что это скорее задержание до выяснение обстоятельств, нежели акт благодарности, всё-таки кивнул, чуть поклонившись. Не в его интересах было спорить, учитывая, что он привёз непонятно откуда госпожу Рабию-Балу Басу в неясном состоянии, близком к смерти, и сейчас проявлять характер точно не стоило.       Поэтому он сделал всё, что ему было позволено в настоящий момент: вежливо кивнул.       ― Благодарю.       ― Скажите, ― вдруг заговорил старик-брахман, внимательно глядя на всё еще спящую Балу. Вимал замедлился, ожидая слов Махавира. ― Вы долго были с нашей госпожой в пути?       Джеймс задумался.       ― Около получаса или минут сорока, ― наконец отозвался он, но крайней неуверенно. ― Не могу сказать. Я посадил её в машину рядом и привёз сюда. Старался не отвлекаться, чтобы точно не убить нас обоих, а главное ― её.       ― Она что-то говорила в дороге? ― снова спросил брахман.       ― Ну… ― отчего-то вдруг смутился Джеймс.       ― Говорите, ― властно велела Индира.       Джеймс, прежде чем ответить, окинул каждого из присутствующих взглядом и чуть задержался на Джотсане, так и стоящей наверху лестницы и, очевидно, внимательно прислушивающейся к разговору; но поскольку никто, кроме Балы и Камала, не знал о деталях их взаимоотношений, то и особого значения этому взгляду не придали. Поняв, что перед ним действительно члены одной семьи, которые явно не будут компрометировать Балу после и так, вероятно, весьма странного и вряд ли приличного события, решился сказать правду.       ― Звала… Вас же зовут Вимал? ― неожиданно спросил Джеймс, глядя на мужчину, который держал Балу и выглядел так, словно был готов убить за покушение на эту женщину. Он кивнул. ― Вы её жених, она говорила. Всё повторяла ваше имя и ещё слово… Я на вашем плохо говорю, особенно когда мне что-то говорят тихо и хрипло. Что-то наподобие «Rain» и «Pap», ну, мне на слух. Не могу сказать точно. Что это вообще, хинди, санскрит, бенгали?       Девдас задумался. «Pap» ― «грех», «зло», «беда» с санскрита… В происходящем с Балой и так всё было нехорошо, а если ещё и англичанин оказался прав и слух его не подвёл, то ситуация становилась вообще мрачной. И чересчур опасной.       Индира с Вималом сосредоточенно переглянулись, видимо приходя к каким-то своим мыслями на этот счёт, но поделиться этим не успели. Бала на руках Вимала слабо трепыхнулась, выдохнула и прижалась ближе к жениху. Девдас видел, что Вималу все эти рассуждения сейчас не так уж и важны, он хотел поскорее передать Балу в руки врачей и брахмана, чтобы удостовериться, что невеста физически и духовно в порядке. Или что, по крайней мере, нет никакой серьёзной угрозы. Что там за обряд, что с англичанином, можно было выяснить и позже.       Судя по всему, Индира тоже видела это нетерпение, но никто не успел Вимала отпустить.       Вернулся Камал. И по внешнему виду стало ясно: ничего хорошего они не услышат. Басу зашёл, весь какой-то сжавшийся, и неожиданно показался маленьким испуганным ребёнком, потерявшимся в незнакомом огромном мире, внезапно ставшем враждебным. Тёмно-каштановые волосы разметались по побледневшему лбу влажными прядями. Он был похож на одуванчик, который вот-вот рассыплется от одного дуновения ветерка — такой же хрупкий, беспомощный и неестественно белый.       Бледный… Индиец, всегда отличающийся своей загорелой кожей, сейчас казался просто восковым. Неживой будто, как мрамор, как статуя, как призрак; краска сошла с его всегда веселого лица, как с картины, простоявшей на солнце.       ― Камал? ― обеспокоенно позвала Джотсана, наконец-то спускаясь с лестницы, хорошо понимая, что мать не может разорваться между двумя своими детьми, одна из которых в ужасном состоянии, а другой отчего-то смертельно испуган.       Она подступила к брату и обхватила его за плечи, заглянув в такие родные, знакомые и похожие на их с Балой глаза. Ресницы Камала дрожали, зрачки расширились, он до крови закусил губу, а на виске у него пульсировала жилка. Джотсана нежно, успокаивающе погладила его по щекам, с ужасом заметив, какими ледяными они были. Волосы у него на загривке стояли дыбом.       «Что же такое он увидел?» ― подумала Джотсана с тихим нарастающим ужасом. На самом деле немногое могло поколебать её брата. А если что-то и случалось, Камал редко показывал это вне семьи. А сейчас он был в ужасе и не скрывал этого…       ― Камал? ― негромко проговорил она, и голос сестры заставил его очнуться.       Но явно не собраться с мыслями.       ― Там… тело это…       ― Знакомый? ― спросил Джеймс Стюарт. ― Может, он и сделал это?       Камал тяжело сглотнул.       — Это отец.       ― Наш? ― в один голос спросили Девдас, Индира и Вимал, и было видно, что это развитие событий будет наиболее предпочтительным.       К Раджу Дубею все его дети относились по разным причинам без особой симпатии: Индира — за ложь о своём происхождении, Девдас и Вимал — за унижение тихой и кроткой матери. Его смерть, пожалуй, была бы не таким уж и печальным событием.       Камал покачал головой.       ― Нет. ― Он тяжело сглотнул. ― Наш.       Индира негромко выдохнула. Конечно, особо тёплых чувств к сбежавшему и опозорившему и её, и всю семью супругу она не испытывала, но вот узнать о смерти отца своих троих детей, причём смерти явно насильственной, а возможно, даже грязной… Клинок, смазанный свиным салом, или грязная смерть от огнестрельного оружия… Для того, кто был её мужем, отцом её любимых детей да и просто близким родичем через Тхакуров, верную семью. Индира не пожелала бы ему такого, даже если была оскорблена как женщина и жена.       Джотсана побледнела, и её пальцы судорожно сжались крепче на брате. Девдас и Вимал выглядели тоже растерянными, но Девдас первый взял себя в руки.       ― Перенесите тело в подвал, мы потом его смотрим. Сейчас главное ― Бала.       Вимал выдохнул, явно согласный. Из бокового коридора как раз вовремя появилась Кашира.       ― Лекарь готов принять госпожу и просит прийти господина Махавира, ― сообщила она.       ― Наконец-то, ― выдохнул Вимал. ― Мы идём.       Индира посмотрела на Джеймса Стюарта, который спокойно ожидал указаний, куда можно приткнуться. И, может, это было совпадением, а может, мать что-то увидела в его линиях судьбы, но она посмотрела на Джотсану, всё ещё трепетно прижимающую к себе Камала.       ― Второй лекарь подойдёт позже. Проводи Камала и господина в малую гостиную, позаботься о них. Когда выяснится, что с Балой, я пошлю за вами.       ― Да, мама, ― послушно кивнула Джотсана.       Они разделились. Взрослые направились в комнату старшего лекаря, а Джотсана с братом и Джеймсом направилась в гостиную.       ― Он довольно подробно описал место, ― негромко проговорил Девдас. ― Старое заброшенное поместье с садом хорошо подходит для ритуалов не особо доброй направленности даже для нас. Только вот я ни один такой ритуал припомнить не могу. Жертвы, какими бы и для чего они ни были, должны оставаться в сознании, иначе нельзя усмотреть, как отходит его душа. А Бала явно спала или находилась в состоянии сильного дурмана. Такие жертвы, особенно если в её роли выступает кто-то на положении Балы, боги примут скорее как угрозу или оскорбление.       ― Или она отключилась от шока или чего-то такого и ритуал прервала, ― предположил Вимал. ― Но сам ритуал… Кровный отец, его дочь… Что это могло быть?       ― Надо посмотреть, ― выдохнул Девдас, без всякого удовольствия предвкушая копания в книгах. ― Для яджны или начала цикла слишком рано, и это проходит не так. Может, происки англичан? Этот мужчина вроде с ними не связан, а посол… Попытался убить, потом напугался, сбежал…       ― Этот не мог — слишком трусливый, ― презрительного фыркнула Индира.       Врач уже ждал их. Он указал на кушетку, и Вимал как можно бережнее опустил туда Балу.       ― Простите, но её нужно раздеть, ― проговорил врач. ― Я могу…       ― После такого никто не прикоснётся к моей невесте, ― сурово проговорил младший Дубей.       Индира и Девдас за его спиной как-то обречённо выдохнули, потом раздались тяжёлые удаляющиеся шаги ― Девдас понимающе вышел, пока врач копошился, отвернувшись. Вимал не стал проверять, чем занята явно оставшаяся Индира: не вмешивалась — и ладно.       Сначала, едва увидев её в чужих руках, Вимал не понял, что его так сильно разозлило. Невеста у другого мужчины ― не особо; в конце концов, этот иностранец привез её живой. Бала цела ― она сонно тянулась к нему, хваталась за руки, одежду и, будто узнавая своего жениха, успокаивалась. Вимал мог бы не переживать, но его что-то смущало. И только когда он положил Балу на кушетку, то понял что ― она была в чужой одежде. Этот мужчина, явно не раздевая её, надел на Басу свою рубашку, явно чистые до того штаны, как-то небрежно повязал волосы в пучок, на ноги натянул свои носки, чтобы она не замёрзла. Вроде как позаботился, и Вимал должен был быть благодарен… Бала была в чужой одежде. В чужой мужской одежде. Слишком длинные для неё чёрные штаны и большая рубашка.       Вимал захотел её раздеть. Не для того, чтобы увидеть голой, а чтобы она просто сняла с себя одежду чужого мужчины. Она была его невестой. Его. Только его.       Но теперь, пожалуй, у него было всё право сделать это. «Как иронично, ― мрачно подумал Вимал. ― С момента кровной связи хотел сделать её своей, показать всем, кому принадлежит будущая Махарани… Хотел её раздевать и вот ― раздеваю…»       Тут, вероятно, стоило вспомнить старую мудрость: «Бойся своих желаний». Он хотел раздеть Балу и раздел её; правда, для того лишь, чтобы позже врач смог провести осмотр. Хотел гладить её тело и гладил — нужно ведь по совету врача втереть успокаивающую и заживляющую пахучую массу в её кожу. Хотел целовать и целовал — чтобы проверить, не подскочила ли температура. Вимал явно мог ощущать, как внутри раззадоренное представлениями, мечтами и фантазиями либидо с разбегу бьётся о стену суровой реальности. Но что это такое в сравнении со здоровьем Балы?       Ничто. У Вимала Дубея в жизни, по правде сказать, находилось не так много вещей и уж тем более людей, к которым он относился серьёзно. Хотел он того или нет, но статус второго наследного сына снимал с него большую часть ответственности. Но вот уже несколько месяцев у него не было никого дороже Балы Басу, его невесты.       А близость… Их уже связали кровно. Ещё немного ― и свадьба, и она по благословению Махакали войдёт в его дом женой, хозяйкой, потом станет матерью его детей. Могло ли быть что-то важнее этого?       Долго провозиться с Балой ему не дали. Индира через какое-то время стала уже устало и недовольно вздыхать, и Вимал переодел Балу в лёгкое домашнее платье, достаточно приличное, если Девдас собирался вернуться, но и простое — чтобы врач смог провести осмотр… Вимал понял, что задержался рядом со своей невестой, когда маленькая, но сильная рука Индиры легла ему на плечо и потянула в сторону.       ― Дай лекарю сделать своё дело, Вимал, ― строго, будто говорила с сыном, а не с младшим братом, велела она.       Этот вдруг позабавило Вимала. «Вот так, буду ей и братом, и зятем, и мои с Балой дети потом будут ей и внуками, и племянниками», ― подумал он в каком-то мрачном веселье, сделав шаг назад. Лекарь был человеком лет пятидесяти с аккуратно подстриженной короткой седеющей бородой и глубокими, как ночной пруд, глазами. Его кожа отливала тёплой сандаловой бронзой, контрастируя с безупречной белизной накрахмаленного халата, надетого поверх дорогого шёлкового шервани. Он как можно бережнее, стараясь не касаться госпожи, развёл в стороны полы домашнего платья, которое Вимал надел на неё, и громко ахнул. Заглянувшие из-за его плеча Индира и Вимал откликнулись таким же испуганным эхом. Индира не успела закрыть рот, и громкий всхлип оглушил помещение.       ― Что там такое? ― раздался приглушённый голос Девдаса из-за двери.       Вимал вдруг ощутил благодарность к брату, что тот не попытался войти. Племянница или невестка, а лучше бы ему оставаться там.       ― Длинный порез на ключице, ― чуть срывающимся от плохо сдерживаемых эмоций проговорила Индира и прикрыла всё-таки рот рукой.       Вималу впервые за много лет захотелось как-то утешить сестру, но он не ощущал в себе физической силы оторвать взгляд от невесты.       ― Но какой точный, ― вдруг сказал врач, который видел явно больше них.       Его пальцы — длинные, музыкальные, с идеально подпиленными ногтями — прикасались к ключицам Балы около пореза так бережно, словно тестировали натяжение невидимых струн жизни. Казалось, что вся суета этого дома, вся его показная роскошь, весь ужас этой ситуации разбиваются о его внутреннюю дхарму, оставляя лишь суть: больную и целителя.       ― Его нанесли не с целью убить госпожу, ― произнёс он с уверенностью. ― Нанесён точно, чтобы не задеть крупные артерии на шее, но сделан явно профессионалом ― хирургом или… брахманом.       ― Никакой брахман не осмелился бы на это! ― сурово проговорил Девдас, и голос его дрогнул от ярости. ― Ни мы с братом, ни тем более Тхакуры.       ― А что с ней в целом, вы можете сказать? ― спросил Вимал.       Он знал, что Басу не держат обычного врача. Когда-то давно эта ветвь лекарей из семьи Прасад породнилась с Тхакурами и ощущала своих пациентов больше, чем врачи «смертные».       Около минуты лекарь вглядывался в Балу своим внимательным, сканирующим взглядом и наконец произнёс:       ― Большая потеря крови, много порезов. Руки и ключицы пострадали особенно, очень много порезов в области чакр. ― Он чуть отогнул ткань на животе. — Особенно здесь, Манипура. ― Он указал на колотую рану на два пальца выше пупка.       Вимал окинул Балу внимательным взглядом и понял, что лекарь прав ― в тех местах, на которые обычно медитировали для развития чакры, и вправду были странные колотые раны, будто их хотели… вырезать из Балы? Лишить её возможности медитировать и молиться? Или сделать что-то ровно противоположное?       ― Боги правые, помогите нам, ― выдохнула Индира, будто уловив мысль брата.       ― А почему она не приходит в себя? ― властно спросил Вимал.       Лекарь принялся обрабатывать её порезы, накладывать повязки. Бала чуть стонала во сне, явно от неприятного жжения, но так и не очнулась. Когда мужчина наконец прикрыл самые глубокие порезы, он провёл левой рукой вдоль тела Балы. Она крупно вздрогнула, но, когда правая рука легла ей на лоб, чуть выдохнула и притихла. Дыхание её стало ровнее.       «Теперь ясно, почему Индира упоминала его не как простого врача, а как живого талисмана благополучия», ― подумал Вимал.       ― В её крови что-то есть, ― наконец сказал лекарь. ― Похоже на действие снотворных, осложнённых каким-то наркотиком. Но, учитывая все реакции тела, то, что она просто будто… спит, могу предположить, что это был гидроксибутират натрия.       ― Бутират? ― с тихим ужасом проговорила Индира.       Вимал чуть нахмурился, не совсем понимая, о чём идёт речь и почему это так напугало сестру. Он разбирался в травах, но в наркотиках и снотворных… В теории знал, как намешать что-то сильное и вредное, но на практике до этого не доходило. Точнее, не более вредное, чем нечто, необходимое для входа в контакт с Тёмной Матерью.       А тут, его невесту…       ― Да, ― кивнул лекарь. — Его иногда дают особенно молодым и беспокойным невестам, чтобы брачная ночь не была такой болезненной. Подпольно бутират широко используется для того, чтобы изнасиловать кого-то.       Повисла тишина. Индира прикрыла рот рукой. Даже Девдас, не удержав эмоции, громко вскрикнул. Вимал побледнел.       ― Погодите. ― Он поморщился, пытаясь выдавить из себя необходимый вопрос и чувствуя омерзение на кончике языка. ― Её…       ― Нет, нет! ― поспешно закачал головой врач. Все в комнате облегчённо выдохнули. ― Она в порядке, никакого насилия не было. Ниже ключиц даже нет никаких ран или синяков, а порезы нанесены очень точно и аккуратно и после были обработаны. Госпожу явно не пытались убить. Похоже на какой-то ритуал. Ей прочистили желудок, дали нужные таблетки, и она даже приходила в себя, но сомнительно, что она будет по-настоящему в сознании до следующего утра. Ближе к полудню мне стоит осмотреть её ещё раз. Если она очнётся, не давайте ей ничего тяжелее бульона и воды, подержите немного впроголодь. И лучше почистить желудок.       ― Поняли, ― кивнула Индира. ― Спасибо, доктор.       Вимала же волновало и ещё одно мнение в этом вопросе.       ― Что скажешь, Махавир? ― спросил он, оборачиваясь к семейному брахману, который всё это время стоял чуть в стороне.       Махавир приблизился, внимательно осмотрел Балу, и его рука поднялась над порезом над Манипурой.       ― У неё в душе излом, ― вдруг негромко произнёс он.       ― Излом? ― переспросила Индира.       ― Ритуал похож на то, как мы связываем членов Дюжины с Тёмной Матерью, ― объяснил брахман. ― У госпожи Басу уже есть один такой излом, куда протекает энергия Махакали, но теперь появился ещё один.       ― И чья энергия там?       ― Также энергия Махакали. Её будто заново пообещали Богине, заново связали, теперь ещё прочнее. Не понимаю, для чего это могло понадобиться.       ― А зачем? ― подал голос Девдас. ― В этом есть какой-то смысл?       ― Для земных это только вред. ― Брахман качнул головой. ― Чем больше изломов, тем сильнее душа страдает и тем меньше хочется ей земной жизни. Из-за этого брахманы удаляются подальше от людей, чтобы там лелеять свою связь с Богами и не посещать грешную землю, путешествуя по своим изломам. Связь госпожи с Махакали увеличилась, пока что это только и всего, она будет более чувствительна к обрядам и религиозным практикам, но это неплохо. Теперь она скорее приближена к видящим, чем к правящим. Её кровь со стороны отца, кровная связь с господином Вималом, также облегчит эту дорогу. Однако, если изломы появятся ещё, реакция может быть непредсказуема.       Вимал обратил внимание, что его ладонь сильнее сжалась на руке Балы, которую он неосознанно держал всё это время. Невеста чуть поморщилась, но не проснулась, и Вимал её не отпустил.       ― Как-то можно ослабить действие нового излома? ― спросила Индира.       Махавир чуть помедлил, погладив длинную бороду.       ― Поскорее проведите свадьбу, ― вдруг сказал он и глянул на Вимала. ― А лучше ― станьте близки ещё до брака. В браке же пусть поскорее произойдёт зачатие ребёнка. Земное, кровное, физическое — всё это смягчит новый излом, острые углы не поранят госпожу. Пока это всё, что могу сказать.       Вимал усмехнулся. «Связь до брака, секс до брака, ― подумал он. ― Мы обещаем стать самой скандальной парой в Дюжине за последние лет двести. Если бы хуже знал Индиру как мать и их отношения с Девдасом, решил бы, чтобы это всё их рук дело, чтобы поскорее подвести к рождению ребёнка…»       ― Спасибо, ― машинально кивнула Индира. Заботливая и встревоженная мать.       ― Но англичанин и вправду не причём, ― вдруг сказал Махавир. ― Он ничего не сделал, только привёз госпожу. Он никак с этим не связан, более того, я склонен утверждать, что не иначе как Махакали привела его туда, чтобы помочь нашей госпоже. Мы должны быть благодарны ему.       ― Мы будем, ― негромко пообещал Вимал. ― Но с чего такая уверенность?       ― У него какая-то сила в чакре, ― сказал Махавир негромко. ― Неразвитая, но вполне себе существующая. Чакра муладхара.       Они сами этого не видели, но и лекарь, и Махавир заметили, как на лицах Вимала и Индиры застыло одинаковое удивление и непонимание. Вероятно, такие же эмоции отразились и на лице Девдаса, всё еще не зашедшего в комнату. муладхара представляла собой сильную чакру, во всех текстах шла одной из первых, да и с санскрита переводилась именно так ― «корень», «основа», «фундамент», «базис», «опора». Считалось, что тот, кто смог постичь медитацию на ней, приобретал дардури-сиддхи, «силу прыжка лягушки». Постепенно он смог бы оставить землю и подниматься в воздух. Тело его становилось мощным, приходила свобода от болезней, одарённость и вездесущность. Медитирующий знал своё прошлое, настоящее, будущее и их причины. Он овладевал неведомыми науками, мог приобрести успех в мантрах. И ещё другие блага ― совершенство речи и обретение счастья.       И всё это — у чужака?       Так может, и вправду лишь помог? Может, из-за чистых помыслов при помощи Бале Басу, будущей Махарани, дочери Макахали, её избранницы, и даровалась ему сила этой чакры?       ― Мы сможем сыграть свадьбу через две недели, ― сказала Индира, постаравшись сейчас подумать о более насущном. Очевидно, что англичанина стоило отблагодарить, но сначала её дочь должна была быть в порядке. ― Если Бала будет достаточно крепка для этого.       ― Мы все позаботимся об этом, ― пообещал лекарь.       ― Это достаточно скоро, ― согласился Махавир. ― Госпожа придёт в себя. Господин Вимал… Будьте чаще с ней в эти дни. Ваша кровная связь поможет ей.       ― Я буду, ― поклялся Вимал.       Он всё ещё держал Балу за руку и вдруг почувствовал, как она слабо дёрнулась. Он тут же посмотрел на неё и увидел, как её ресницы приподнялись. Янтарные глаза казались мутными, попытки двинуться — рваными, полными озноба; но самым жутким был её взгляд. Склеры воспалились, веки припухли и отяжелели, но ресницы не могли защитить этот больной, страдающий взор. Взор, который был обращён одновременно и на Вимала, и внутрь себя, в пекло собственного тела. Казалось, если дотронуться до её зрачков, можно обжечь пальцы — так ярко и безумно они полыхали на бледном, восковом лице.       Они горели. Широко распахнутые, уставившиеся на Вимала, лихорадочно блестели, словно их изнутри полировали наждаком. Белки налились кровью, покрывшись сетью тонких полопавшихся сосудов — от уголков до самой радужки, — перекрасив белое в розовато-мутное стекло.       Влажный блеск застилал ей обзор, превращая свет лампы в колючий, ненавистный ореол. Она щурилась, жмурилась, но даже сквозь сомкнутые веки этот жгучий, воспалённый свет пробивался наружу, выдавая её страдание. Это были глаза, которые видели ад, и этот ад был у неё в крови.       Но его она узнала.       ― Ви… Вимал.       Взгляд с трудом фокусировался, зрачки то сужались от вспышки боли, то расширялись, вбирая в себя сумрак комнаты. В них плескалась муть — не только физическая, но и муть бреда, когда реальность мешается с видениями. Глаза метались, цепляясь за тени в углах, пугаясь их и тут же забывая, чего испугались.       Вимал наклонился и, как тогда, на помолвке, совершенно не стесняясь, поцеловал Балу в горячую щёку.       ― Я здесь, моя госпожа.       Она тяжело выдохнула. Чуть опустила взгляд на его руку, ощутив тупую боль в виске при лёгком движении глаз, и улыбнулась. Дёрнула пальцами, чтобы легко коснуться его кожи.       ― Мне больно, ― простонала она. ― Всё болит и жжёт, и я… Я чувствую себя так, будто меня выпотрошили.       Вимал свободной рукой как можно аккуратнее провёл по её тёмным спутанным волосам и снова поцеловал в уголок рта. Потом прижался к губам, и его язык скользнул ей в рот, а прежде, чем отстраниться, он прикусил её губу. Не до крови, но достаточно, чтобы причинить боль. Потом он пальцем с семейным наследным перстнем рассёк себе губу и поцеловал ещё раз. Бала машинально слизнула кровь с его рта, а потом, поняв, что сделала, застыла в шоке. Податливая и ошеломлённая в его собственнических руках. Бала вдруг почувствовала, как сердце начало колотиться, потом услышала звон в ушах. Так уже было. Так отзывалась связь.       ― С тобой хотели сделать что-то страшное, но всё будет хорошо, ― честно произнёс Вимал. ― Мы больше не позволим, чтобы с тобой произошло что-то такое. Я уничтожу того, кто посмел коснуться тебя, госпожа моя.       Бала чуть хихикнула, явно расценивая эти слова как признание в любви. Возможно, так и было.       ― Спасибо, что ты здесь, ― с трудом проговорила она, с явной болью фокусируя зрение на нём.       Вимал усмехнулся.       ― Как я мог не приехать, когда моя невеста попала в такую беду? ― Вимал попытался спокойно улыбнуться, чтобы поддержать её, и Бала, что неожиданно, улыбнулась тоже.       Сделав пару глубоких вдохов, она приоткрыла глаза и огляделась. Комната, ещё недавно казавшаяся ей отчего-то чужой и враждебной, теперь вновь обрела знакомые очертания, напоминая о повседневном и привычном. Это помогало поймать ощущение безопасности.       ― Ты останешься со мной? ― попросила она, не стесняясь никого. ― Ты держишь меня за руку, и мне легче дышать…       ― Кровная связь, ― проговорил Махавир на ухо Индире, которая явно собиралась возразить. ― Пусть господин останется.       ― Да, Вимал, оставайся, ― выдохнула она. ― Тут на первом этаже, ближе к лекарю, есть покои.       Вимал довольно улыбнулся, и вновь в сознании Индиры Басу мелькнула мысль, которая уже будто бы посетила каждого в этот вечер с того момента, как Вимал взял свою невесту на руки. Вимал не пощадит никого, кто попробует сейчас разлучить его с Балой или заставить отстраниться от невесты. Он, как дикий зверь, разорвёт каждого, кто приблизится к той, кого он уже по многим правам и основаниям считал своей львицей, и более того ― львицей раненой.       И была ещё одна мысль. Куда менее громкая и уж точно пришедшая не всем, но тем не менее.       Когда позже Камалу, Джотсане и Кашире доложили содержание всего разговора взрослых, и Камал, и Кашира подумал об одном: «Ещё один». Ещё один иностранец с сильной чакрой, который появляется рядом с Балой в такое непростое время, помогает ей, опекает и, вероятно, спасает от чего-то ужасного.       К чему же всё это может привести в итоге? И не только эти чакры, странные события с Балой, но и этот голос Махакали… Лишь бы к благу, лишь бы к благу…       «Лишь бы мы все остались живы», ― подумал Камал, и только это, пожалуй, стоило внимания. Только об этом стоило молиться. Уже даже не о счастье ― просто о жизни.