freefall

Начало весны было таким же неопределённым, как и всё остальное вокруг. Когда начинается осень — в Абердине всё ясно: льют дожди, серое небо затягивается громоздкими тёмными тучами; когда приходит зима — слякоть сменяется сначала тонкой промозглостью, а затем почти сразу же ударяется в большой минус, принося с собой большие морозы откуда-то из провинций, задувая неприятными ветрами с окраин, но оставляя визитную карточку — мелкую изморось, преследующую Абердин каждый день его долгой и серой жизни. С летом всё тоже ясно: прохладные весенние температуры только слегка корректируются приподнятым положением шкалы термометра. Лето в Абердине прохладное, но лето есть лето; весна — промежуток. Весна — это неопределённость: в погоде, жизни и предстоящих экзаменах, которые Киришима едва ли не заваливает из года в год, потому что собирает себя в кучу только к самому концу. Он старается плыть по течению и делать всё по предписанным установкам, которые были внесены в его жизнь заводскими настройками, но весной всё становится хуже. И ощущается это уже к концу февраля. — Какое сегодня число? — спрашивает он, едва повернув голову к парню за барной стойкой. Он отвечает на сообщение, улыбаясь куда-то в телефон, поэтому отрывается нехотя, лениво поднимает голову: — Двадцать восьмое февраля. Киришима кивает про себя. Тогда всё становится ясно. Он переводит взгляд обратно на раскинувшуюся перед ним картину, но Бакуго уже теряет терпение. Он наверняка говорит что-то отнюдь неприличное на языке, который Киришима совсем не понимает, а потом взмахивает рукой и гневно скалится. — Какого чёрта, — цыкает Бакуго, и это уже на английском, — так ты собираешься дать мне тебе отсосать или нет? «Какой чистый английский», думает Киришима, «и вот, на что он потрачен».

Четыре недели назад.

— А ты думал, как это будет происходить? — усмехнулся Каминари. Киришима взмахнул руками: — Заведу себе соседа по комнате, чтобы избавиться от необходимости заводить друзей? — О, верно. И будешь везде таскаться за ним, как собачонка, и таким образом веселье найдёт тебя само. Это же незыблемая истина межкомнатного соседства: твой сосед — твой лучший друг! — Нет, это не так, — не согласился Киришима. — Просто мне иногда необходимо посещать социум в чьём-либо присутствии, а сосед — это то, что даётся тебе по умолчанию, так что тебе не нужно заводить какие-либо знакомства и подходить к людям с нелепыми вопросами, вроде «привет, мне не нужны друзья, но иногда становится одиноко, так что не хочешь ходить в Corner и тусить вместе?». — Боже, — Каминари остановился. — Твоя проблема не в том, что тебе иногда одиноко, и ты хочешь найти человека, с которым смог бы скоротать время, иначе мы бы нашли общий язык ещё очень давно. Твоя проблема в том, что ты хочешь близкого человека. О да, ты хочешь одного единственного человека — лучшего друга, которому мог бы выдать всё. Ты хочешь тесную связь и стремишься к ней, но когда понимаешь, что у людей, которых ты считал близкими, есть кто-то намного ближе, то сдаёшься. Сдаёшься и выдаешь эти тупые шуточки, которые и шутками назвать нельзя. Всё или ничего — это про тебя. Он бросил приглашение на письменный стол, разделявший две их кровати до тех пор, пока Киришима, замучившись постоянно ловить его под коленями, не передвинул его к вешалке почти у самого выхода. Да, люди писали смс, но стоило только вспомнить, что обитаешь в королевстве — и вуаля! — в голову приходит всякий ненужный антураж, вроде бумажных писем. — Ты можешь прийти на эту вечеринку и, уверяю, никто и слова не скажет из-за того, что ты явился туда один. Никто не будет шептаться. Просто собери яйца в кулак и прекрати врать, будто тебе это не интересно. Каминари заканчивает со своей речью, и дверь их комнаты в общежитии Абердинского университета захлопывается с какой-то особой силой. Наверное, так ощущается пощечина, которую правда иногда наносит тебе, затрагивая сначала одну щеку, а после и вторую. Ты ведь всегда подставляешь вторую после первой. Киришима подпёр затылком стену и рассеянно взглянул в пространство перед собой. Не то чтобы Каминари был неправ, но осознание, что это проглядывалось для остальных людей, заставляло Киришиму почувствовать себя жалким, словно это было каким-то постыдным желанием или глупой прихотью. Хочет тесную связь? Да, возможно, числится за ним такой грешок. Как и грешок всё контролировать. Как и лёгкое обсессивно-компульсивное расстройство. Как и перфекционизм, подсознательное чувство собственной ущербности и привычка убегать от любых несоответствий подальше в свой мир. На экскурсии в морской музей Киришима немного отбился от группы. Немного — не настолько сильно, чтобы садиться на четырнадцатый автобус и ехать в Старбакс прямиком на Юнион-стрит, но достаточно, чтобы проделать путь пешком длиною в полмили на Апперкиргейт и засесть за эспрессо шейком с пряной ванилью в укромном уголке небольшого зала кофейни. Он уже бывал в этом Старбаксе раньше, так что прекрасно знал, что если завернуть за угол от барной стойки и пройти сквозь неприметный дверной проём, то вполне легко можно очутиться в небольшом помещении с двумя столами — одним круглым и громоздким, отведённым для компании побольше, и одним совсем крохотным у стены, где может поместиться он и ещё кто-то напротив него. За большой стол усаживались нечасто, но за маленький — ещё реже. Мало кто хотел делиться с незнакомцами накопившимися осуждениями, и мало кто хотел отмахиваться от них в попытках не слушать, отвлекаясь от работы за ноутбуком. Киришима же просто хотел побыть наедине. Или хотел, чтобы не так много людей пялилось, как он лениво тянет свой эспресо шейк, расплываясь взглядом по стене в пустых мыслях. Погода была отвратительной, а голова от неё пухла так, что заставляла вливать в себя кофе на завтрак, обед и ужин. Позже его боковое зрение затронуло прошмыгнувшее чёрное пятно, и Киришима поднял голову сначала в беспамятстве, проснувшись от слепых созерцаний плаката на стене, а затем и вовсе развернулся от неожиданности. Не потому, что незнакомец просто решил появиться в поле его зрения в столь тесном пространстве, а потому что он ещё и что-то говорил. И адресовывалось это явно не к единственному посетителю, помимо них, в пяти метрах отсюда, от которого виднелась лишь часть спины из-за углового расположения помещения. Явно не ему. Киришима попросил повторить. — Воняет ванилью. Киришима поднял бровь. — Это кофейня. Просто на всякий случай, если он вдруг не понял по многочисленным надписям «КОФЕ» на стенах, вывесках, меню. Или, возможно, по ассортименту подаваемого кофе, расположившегося на стойке. О, а ещё тут есть кофейные кружки и стаканы в продаже. Конечно тут, блять, будет пахнуть чем-то таким. Незнакомцу такой ответ явно показался странным. Он нахмурился, а затем будто о чём-то задумался. — Пахнет ванилью? Он спрашивал, и до Киришимы дошло только спустя долгих тридцать секунд. Только теперь он заметил отчётливо проглядывающийся акцент, но недолго корил себя за невнимательность. Вряд ли на это обратишь внимание в первую очередь, когда человек перед тобой, раскинувшийся за большим круглым столом так, что едва ли там сможет уместиться кто-то другой, сидел за ним, почти закинув ноги. Киришима не знал о возможностях человеческого тела, но едва ли даже самая хорошая растяжка позволила бы сделать это в такой неудобной позе. Спасибо, возможности человеческого тела. — Ванильный эспрессо шейк, — он покрутил стакан в руке. В сегодняшнем дне констатация фактов занимала особое место. Очевидно, незнакомец подумал об этом же, потому что взглянул на него так, словно это Киришима раскинулся перед ним, широко расставив ноги и небрежно бросая обрывки предложений. Именно так: взглянул, как на слабоумного. — Съебался из музея, — Киришима поперхнулся остывшим кофе. Возможно, незнакомец хотел использовать другое слово, но снова перепутал и перевёл неправильно. А возможно, и нет. — И не боишься, что препод запалит тебя? Киришима ещё раз взглянул на него. Тяжёлая кожаная куртка явно не по погоде, широкие джинсы и увесистые ботинки. Шип в ухе. Да уж, явно не хотел. Если он знал, что сегодняшнее занятие профессор решил провести за экскурсией в морском музее, значит тоже там был. Так как помимо группы Киришимы из Абердинского университета там ещё были и лингвисты, то вывод напрашивался сам собой. Плохой английский, вызывающее грубое поведение, лингвистика и такой же побег с места преступления. Да, он явно переведённый по обмену ученик. Сложить два плюс два было проще простого. — Бакуго Кацуки, — подытожил Киришима, но больше для себя, чем для того, чтобы Бакуго его действительно услышал. Но Бакуго услышал. — Ка́цуки, — исправил он, а потом выругался на непонятном Киришиме языке. — Неужели это, блять, имеет некоторую сложность? Киришима пожал плечами. — Это действительно «имеет некоторую сложность», — усмехнулся он, но достаточно неприметно, чтобы Бакуго понял, что над ним подшучивают. Инстинкт самосохранения вообще подсказывал Киришиме подшучивать над людьми, вроде Бакуго Кацуки, как можно меньше. Это была их первая встреча, но не последняя, в которой им предстояло разговаривать. К сожалению. В следующий раз они пересеклись в стенах общежития, и Киришима застыл прямо в коридоре с чашкой чая в руке. Он сгримасничал инстинктивно, отчасти потому, что просто не знал, как вести себя с Бакуго. Стоило ли ему помахать или что-то вроде того? Но Бакуго начал первым. Он указал сначала на своё лицо, а после и на Киришиму: — Уродское. Киришима снова скривился, но решил переспросить. Просто на всякий случай. Он поднял указательный палец и направил его на своё лицо: — Раздражённое? — Уродское. Ну да, вряд ли слова «раздражённый» и «уродский» отличаются так разительно, чтобы их спутать. Бакуго просто назвал его лицо уродским. Бакуго так сделал. Но больше волновало не это. Во-первых: Бакуго жил в общежитии. Ну да, верно, естественно, где ещё ему жить. Во-вторых: татуировка на всю левую руку и — Киришима подозревал — часть спины. В-третьих: серьёзно? Сначала кожаная куртка в феврале, теперь чёрная безрукавка в каменных стенах старого общежития. Настолько шаблонно, насколько и безбашенно. — В аэропортах выдают «пособие по становлению плохим парнем для чайников» или что-то вроде того? — разозлился он. — Спорю, автор писал сценарии к самым низкокассовым американским боевикам. Бакуго склонил голову, и Киришима сделал вывод, что он просто его не понял. Должно быть, такой набор сложных слов просто не мог быть осилен его ещё не адаптировавшимся мозгом. — Отстойные шутки. Ты младшеклассник? Это был нокаут, потому что шутка действительно была отстойной. И Киришима промолчал. Бакуго явно понимал английский лучше, чем разговаривал на нём. В библиотеке Бакуго не было. Вообще-то, это, возможно, единственная причина, по которой Киришима вообще отправился в библиотеку. Конечно, Бакуго не мог волшебным образом очутиться в его комнате, но вероятность никогда не равна нулю, да? Зато в библиотеке были каменные стены, и ощущалось это ещё более явно, чем в общежитии. Им с Каминари повезло отхватить комнату с обычными односпальными кроватями вместо двухъярусных, но она была самой северной, а оттого и самой холодной. Здесь же, по крайней мере, было намного светлее, а атмосфера располагала к учёбе, будучи единственным, что вообще могло расположить к ней Киришиму. Нет, он, конечно, прихватил с собой кофе в университетской кофейне, но больше для антуража, чем для непосредственной необходимости. За окном лило проливным дождём вперемешку со снегом — неподходящая погода для того, чтобы наполнить свой разум жаждой знаний. Никакая погода не подходящая. А потом был ужин. Томатный суп и Top Gear по телеку в гостиной. И Бакуго, которого вдруг стало слишком много в жизни Киришимы. Каминари ткнул его локтем в ребро. Отступать было нельзя хотя бы потому, что следовало указать Каминари на то, как сильно он ошибался. Вот, погляди, у меня есть знакомые, и я могу с лёгкостью завести друзей, если мне захочется. Но проблема была в том, что Каминари никогда и не говорил, что Киришима не может — так говорил сам Киришима, а грубый проблемный парень с десятипроцентным знанием языка, которого Киришима вдруг начал избегать, совсем не подходил под описание желанного знакомого. Он вывел его из гостиной, завернув за угол коридора, и опёрся на стену плечом. Потому что так делают все плохие парни — Киришима уверен, это было по инструкции. — Научишь говорить? — спросил Бакуго, и добавил просто на всякий случай: — по-английски. В момент Киришима забыл, что и сам умеет говорить на нём. Удивление выбило из него воздух. — С чего бы? Тогда Бакуго соединил оба указательных пальца: — Связь, — объяснил он, — мы связаны. — Связь? — ситуацию это не улучшило, но через немного до Киришимы дошло: — Коннект? Имеешь в виду, что мы законнектились? Он сказал, что от эспрессо Киришимы воняет, а позже назвал его лицо уродливым. С каких пор это означает, что они законнектились? — У тебя нет друзей? Бакуго сложил руки на груди: — Я слишком хорошо трахаюсь. Киришима поджал губы. Брови поднялись вверх сами собой, стоило ему только невидящим взглядом уткнуться в пол. — Дерусь? Ты хотел сказать, что слишком хорошо дерёшься? Бакуго ухмыльнулся.