freefall

— И что это? — Бакуго взял бумажное письмо с письменного стола. — Нет, стой, — Киришима засуетился. Подскочил с кровати, схватился за телефон и обнаружил, что время едва перевалило за семь утра. — Мой вопрос. Какого чёрта ты тут делаешь? Бакуго молча посмотрел на него около минуты, а затем выдал, как самое очевидное: — Держу в руках блядское письмо. Да, так и было. Самое очевидное. Киришима пытался найти нотки сарказма в его голосе, но должно быть, он так глубоко въелся в неприятную натуру Бакуго, что вытащить его наружу было практически невозможно. И он снова ругался. Чем, спрашивается, Киришима заслужил это в семь чёртовых утра? Было ясно — проще просто ответить на все поставленные вопросы. — Приглашение на вечеринку. Ты не получал? — Получал. Сказал, что не умею читать. Это было в его духе. Но что ещё важнее: — Почему ты вообще тут? Бакуго кивнул на тот же письменный стол, на котором стоял бумажный стакан с кофе. Ох, он был в Старбаксе. И очевидно попросил подписать стакан словом «Ботан», какой-блядский-ужас-Бакуго. Киришима успел только сомнительно поблагодарить прежде, чем Бакуго вышел. Он собирался в душ после утренней пробежки. Каминари выглянул из-под одеяла: — Он ухаживает за тобой. — Он оказывает мне услугу, потому что я оказываю услугу ему. — Он ухаживает. — На чёртовом стакане написано «Ботан», Каминари, — злился Киришима. Каминари стоял на своём: — Он ухаживает. И тогда это стало чем-то, вроде традиции. Киришима купил кофе для Бакуго на их следующее занятие. Бакуго — на занятие после этого. Однажды Киришима пришёл тогда, когда в комнате никого не оказалось. Время подходило к обусловленному, а дверь была не заперта. Он прошёл внутрь и почему-то уставился на пространство вокруг кровати Бакуго. Он понял, что ничего не знал о нём, кроме того мизера, который иногда проскакивал в перерывах между их занятиями. — Так тебе нравится такая музыка? — спросил он в следующий раз, указывая на футболку Бакуго. Он не клеил постеры на стену и не производил впечатление фаната чего-либо, поэтому Киришима очень удивился, когда ему удалось выцепить информацию так просто. — Слушаю их, когда бегаю. Бакуго не сказал больше ничего, но продолжал пристально глядеть на Киришиму, словно получил довольно неожиданный вопрос только что. Он склонил голову и подпёр щеку рукой. — Это интересно? — вдруг спросил Бакуго. — Это неожиданно, — оправдывался Киришима. — Ты довольно скрытный. — Скрытным тебя считают только те, кто заинтересован в тебе достаточно, чтобы не удовлетвориться лишь увиденным, — и пока Киришима пытался расшифровать сказанное, Бакуго снова задал вопрос: — Это так? Киришима не ответил. У него был ответ, но он не произнёс его вслух. Вечером Киришима прятался в «Corner». От себя, учёбы и своих мыслей. Во-первых: чёртова высшая математика. Во-вторых: у Бакуго всегда были такие мощные плечи? Должно быть, в последний раз он засмотрелся на них слишком долго, потому что Бакуго это заметил. Но что ещё хуже: Киришиме пришлось не скрывать свою зависть, а интерпретировать в неё чувства, которые он мог бы ощущать. Но он делал вид, что не ощущал, а Бакуго делал вид, что прижимается к нему плечом случайно и неосознанно. Нет, Бакуго так не притворялся, вряд ли он вообще переживал, что Киришима об этом подумает, но Киришима думал. В «Corner» были круглые столики и статуэтка Эйфелевой башни за прилавком, но больше ничего, что могло бы отвлечь внимание. А отвлекать своё внимание Киришиме очень хотелось. За окном промчался парень, совершая вечернюю пробежку, и тогда мысли Киришимы снова побрели не туда. Он вернулся в общежитие и постучал в дверь Бакуго. У них не было занятий сегодня. И для Бакуго это стало сигналом. Он уже понимал, что произойдёт, когда открывал дверь. Но Киришима вдруг спросил: — Так ты всё-таки собираешься пойти на ту вечеринку? Каминари и правда пришёл туда со своей компанией, но почему-то прилип к Киришиме, стоило ему появиться на горизонте, когда вечеринка была уже в самом разгаре. Сначала Каминари подробно рассказывал ему про пластиковые стаканчики и про задумку с их цветом. Киришима не читал, что означает каждый цвет, и тогда Каминари ткнул пальцем. — Ты взял красный. Это означает, что ты занят. Зёлёный — «свободен» и жёлтый — «всё сложно». Ты взял красный. — Ты прав, — согласился он. — Я занят мыслями о том, что экзамены на носу, а мой мозг размером с кубик льда в моём стакане. Ты так верно это подметил. — Разве у вас с этим парнем не взаимное «натаскивание по предметам»? — В основном это делаю я. С пониманием высшей математики можно только родиться, так что перспективнее будет заняться им. В моём случае уже ничего не попишешь, но в репетиторстве я достаточно преуспеваю. — Это он тебе сказал? Уверен, что да. Ты так стараешься. Всё, что ты делаешь, ты делаешь ради того, чтобы получать похвалу. — Заткнись. — Скажешь, что это не так? — Не скажу, но заткнись. Не думалось, что Каминари дойдёт до этой кондиции так рано. Он размахивал руками и причитал, что правда всегда сложная штука. Но одно дело, когда ты знаешь правду о людях, а другое, когда ты говоришь её им в лицо. Никто не любит правду. Так что когда Каминари всё же покинул его, Киришима даже обрадовался. Кто же знал, что так будет? Еще пару недель назад он раздумывал, как будет подходить к остальным, чтобы завести с ними беседу, будучи бессовестно брошенным своим соседом по комнате, недолучшим другом, но теперь Киришима только подливал себе пунша в красный пластиковый стакан, смешивал его с водкой и ни о чём не переживал. Если так подумать — конечно же, Каминари был прав. Все вокруг знали так много о нём самом, просто невероятно, каким очевидным он мог быть. Даже поступление в этот университет было ради похвалы. Что ж, он её добился. И что теперь? Бросить университет всё равно не казалось возможным, даже при условии, что он всё-таки отыщет дело, которым хочет заниматься. Зависимость от чужого мнения у Киришимы была где-то на уровне с нежеланием никого разочаровывать. На очень высоком уровне. Но урок для себя он вынес довольно важный. Наверное, такой же важный, как и то, что пить под плохие мысли — ужасная затея. Просто отвратительная. Степени его накиданности теперь мог бы позавидовать даже сам Каминари. Но разве не для этого нужны вечеринки? Они ведь даже ничего не праздновали. — И тебя это заботит? — вопрос прилетел с самой пренебрежительной интонацией. — У тебя расстройство? — Расстройство? — не понял он. — Ты имеешь в виду, психологическое… Ох. И тут до него дошло. Он уже полчаса излагал свои мысли. Вслух. И Бакуго был его собеседником. Приходилось лишь надеяться, что большую часть из сказанного Киришимой он просто не понял, но у него был слишком хороший репетитор. Киришима точно знал. Бакуго опустил внимательный взгляд. — Ты взял красный. Господи Боже, да. Он взял красный стакан. Каждый второй теперь собирается указывать ему на это. — Да, да, — злился Киришима, закатывая глаза. — А ты взял… тоже красный. Красный? Он медленно поднял голову, чтобы взглянуть на Бакуго, но Бакуго только легко вскинул брови, желая дослушать, что Киришима собирался сказать. Но проблема в том, что вряд ли вообще Киришима собирался что-то говорить. Больше. Он остановился на мгновение, почувствовав себя то ли чересчур пьяным, то ли чересчур неловким. Ему повезло, что вокруг было темно, и что фигура Бакуго была довольно высокой, чтобы закрывать его от остальных. Да и будем честны — вряд ли кому-то вообще было дело до них, когда градус вечеринки взлетел настолько высоко. — Я думал, когда приходишь один, все пялятся, — произнёс Киришима. — Но никто не пялится. — Я пялюсь, — ответил Бакуго. — Ты красный, как блядский томат. И тогда Киришима почувствовал, что что-то не так. Дело было совсем не в том, что из-за большого количества народу находила духота, и совсем не в том, что он налакался до чёртиков, но в воздухе определённо витало что-то сладкое и вязкое. То же, что и в комнате Бакуго, но в количестве, помноженном на сто. И ему не требовалось знание высшей математики, чтобы понимать, что это неебически много. — Кажется, я перенимаю твою привычку ругаться, — сглотнул он, медленно поднимая голову, чтобы снова взглянуть в глаза Бакуго. В последнее время Бакуго умудрялся быть близко так часто, что Киришима даже не заметил, как он сделал это снова. — Даже в мыслях проскакивает. Не могу это контролировать. Тебе следовало учить меня чему-то хорошему, а не этому. — Мне следовало учить тебя высшей математике, — спокойно ответил Бакуго. Его глаза внимательно смотрели в глаза Киришимы. — Но ты сказал, что тебе нужен близкий друг. — Хочешь стать моим близким другом? — искренне удивился Киришима. Серьёзно. Всё настолько просто? И тогда Бакуго его поцеловал. Бакуго его поцеловал. Коснулся своими губами его губ и даже приткнулся языком к сомкнутым челюстям. Бакуго это сделал. И под влиянием происходящего Киришима поддался, потому что это первая реакция, когда ты пьян, сбит с толку и ошарашен, но в моменте до него дошло. — Погоди-ка, — он отодвинул его, схватив за плечи. — «Близкий друг»? Ты всё это время думал, что я говорю, что мне нужен парень? Бакуго вопросительно выгнул бровь. Он и правда ухаживал. Чёрт дери Каминари. — Ебучие языковые барьеры. Ох, и Киришима снова выругнулся. А потом поцеловал Бакуго.