freefall

— Как прошла защита? — Каминари едва нашёл в себе силы, чтобы оторвать взгляд от стены и перевести его на подругу. — Отвратительно, — резко ответила она. — Это не приняли во внимание. Ничего, блять, не приняли во внимание. О. Киришима взглянул на неё. С каких пор все вокруг него начали так активно ругаться? Да, кстати. Бакуго поднял взгляд. Что он вообще тут делает? — Ну, — Каминари лениво почесал затылок. — Еда — это ведь… — Дело не в еде, — она выдохнула. В отличие от Каминари, у неё не было похмелья. Она могла соображать. — Это не о еде. Это о человеке. О ненависти и о низком качестве жизни, потому что голос в твоей голове говорит, что так правильнее. Люди умирают, Камз. Они умирают, потому что думают, что не достойны жить, раз уж не справляются. — Или потому что устали. Такое бывает, когда застреваешь в цикличности и не видишь ничего вокруг. — Люди умирают, потому что они слабаки. Борьба с собой — это самое естественная вещь из существующих, все проходят через это. Если не способен даже на такую очевидную мелочь, что ж, — Бакуго пожал плечами. — Жаль. Или нет. Все замолчали. Киришима прочистил горло и наклонился к Бакуго: — Откуда ты знаешь, о чём речь? Ты же не слышал о её проекте. Бакуго надрывно откусил сухой кусок мяса: — Я, блять, не знаю. Но я знаю, что противиться смерти — это человеческая природа. А всё, что идёт против природы — тупо. — Быть геем — тоже против человеческой природы, — внезапно вставил Каминари. — Серьёзно? Это природа, блять, тебе сказала? — Постой, Каминари, ты… — Ты гомофоб? — Ты видел нас? — тихо спросил Киришима. — Нет, — Каминари взмахнул рукой. — И да. Он посмотрел на Бакуго: — Ты мне просто не нравишься. — Круто, — Бакуго ухмыльнулся, скрестил руки на груди. — Одна цель выполнена. Они не общались с Бакуго больше. И с Каминари. Киришима вообще предпочитал проводить каждую свободную минуту в библиотеке, вспоминая, как всё-таки прекрасно было иметь тихую и размеренную жизнь. Стабильность — это хорошо, пьяные поцелуи на вечеринках и необъяснимая дружеская ревность со стороны соседа — не очень. А книги… Ну, книги, по крайней мере, не назовут тебя уродским или не скажут, что парень, которого тебе захотелось поцеловать, мудак. — Я знаю, что он мудак, — вслух произнёс Киришима, склонившись над письменным столом. — Но он не делает плохие вещи. И я тоже не делаю. Это было до того, как Киришима полчаса целовался с Бакуго в его комнате, решив всё-таки продолжить репетиторство. И до того, как Каминари вернулся с фингалом. И до того, как он снова не отгородился от них двоих, с головой уйдя в учёбу. Правда, это изначально было обречено на провал. Ничего из этого не сработало. Тогда Киришима перешёл к плану «Б». Каминари ещё раз дёрнул за ручку двери, будто это действительно могло помочь. Он посмотрел на Бакуго: — Он правда запер нас здесь. Прямо в нашей грёбаной комнате. Хорошо, потому что сам Киришима ушёл переждать момент в комнату Бакуго. Нехорошо — его сосед тоже был там. — Привет, — Мидория улыбнулся. — Как жизнь? Ужасно, учитывая то, что он рискует лишиться несломанной носовой перегородки уже через полчаса, а потом провести целый вечер, выслушивая нотации от Каминари. Или неплохо, если всё пойдёт по более безобидному сценарию, и они просто поубивают друг друга, находясь в закрытом пространстве более пяти минут. — Твой друг не в восторге от Бакуго. Не похоже на него, разве не так? — Да, именно, — согласился Киришима. А потом вздохнул. — Боже, — пожаловался он. — Лия всё говорит об этом грёбаном проекте, и все вокруг несчастны, потому что существует культ еды и сахара. Ты знал, что сахар — это наркотик? Подумай об этом. Крупным корпорациям нужна прибыль, и они подсаживают нас на наркоту, чтобы повысить продажи. Бакуго какого-то чёрта решил, что я гей, потому что я говорил о Каминари как о близком друге. А Каминари… Понимает слишком многое, поэтому такой раздражающий. Думаю, он провоцирует меня. Или провоцирует Бакуго. Ему нравится выводить на эмоции. Он думает, что это эффективно. — А ты гей? — спросил Мидория. Киришима замешкался: — Предположительно, — он почесал затылок. — Наполовину. — А это эффективно? — Это раздражает. — Знаешь, — Мидория устроился на кровати, согнул ногу в колене и подпёр рукой щеку. — Мы с Бакуго ведь приехали сюда вместе. Я знаю кое-что о нём. Что-то из разряда «оранжевый — его любимый цвет» или «его брата так долго преследовали из-за нетрадиционной ориентации, что он чуть не покончил с собой, пока Бакуго, в итоге, не решил покончить с обидчиками и едва ли не получил выговор в личное дело, что могло бы лишить его возможности приехать сюда». Да, что-то вроде этого. Думаю, естественно, что он будет так остро реагировать на любые неоднозначные слова в сторону его или твоих отношений. — О, — Киришима едва нашёл в себе силы, чтобы продолжить, — думаешь, это я? Но почему это я? Мидория пожал плечами: — Потому что это ты, Киришима. И продолжил: — Никогда один человек полностью не поймёт другого. Просто прими это. Но гляди-ка: никто всё равно не оставляет попыток. Будь это Бакуго, попросту плюющий на чьё-либо мнение, кроме своего, или твой друг Каминари, который знает что к чему в чужих отношениях, но не может разобраться в своих. Есть ощущение, что ты потерялся, Киришима? — Да. Вечно. Снег мягко приземлялся на ригели перил. Когда привыкаешь к извечному шуму внутри Абердина, тишина начинает настораживать. Впервые раскинувшиеся вдоль аллеи лавочки не окружают громкие голоса, а по радио в громкоговоритель не звучит голос ведущего или старая классика из репертуара главенствующего диджея. Просто узкие улочки, приятный хруст снега под ногами, не дающего почувствовать грубую старую отмостку, но рой жужжащих мыслей в голове. Они пропадают, стоит только сконцентрироваться на них, но как только Киришима переводит взгляд на высокую густую ель, которая ещё недавно отблёскивала спайдерами гирлянд, как всё начинается заново. Чувствует ли он всемирную тоску в это время? Возможно. Хочется ли ему не быть частью этого мира? Вполне может быть. Виноват ли отец в том, что он не может принять симпатию и вернуть её другому? О да, именно так. И Каминари всё ещё прав: близкий друг ему всё же необходим, но никто не учил, как с ним обходиться. — Хочешь ударить меня в лицо? — спросил он, повернувшись на подошедшего Бакуго. — Ты понимаешь, что заслуживаешь, — и вряд ли Бакуго спрашивал. Он утверждал. Киришима поднял голову кверху, поджал губы, задумчиво взглянул на небо, будто действительно раздумывал над ответом. — Сначала людей в моей жизни нет совсем, а потом их слишком много. — Он разозлился из-за моей позиции насчёт того доклада. Сказал, что мои мысли слишком самоуверенные и не вяжутся с тем, как должно быть. — Бакуго подошёл ближе, опёрся о перила. — Как должно быть? — Думаю, немного более… Эмпатично, — осторожно выразился Киришима. — Она вряд ли бы взялась за то, что не пережила сама. Думаю, для неё это большая боль. Это важно. Но никогда один человек полностью не поймёт другого. — Это доклад о еде и Инстаграме. — Он о людях. О себе. Ты — свой самый худший враг и самый лучший друг. Бакуго замолчал. Он внезапно взглянул туда же, куда смотрел и Киришима, но ничего не нашёл. — Ты когда-то бывал своим самым худшим врагом? — Каждый день. — А другом? — Никогда. И тогда Бакуго его поцеловал. Было мокро, холодно и темно. Ель не светила гирляндами, динамики на столбах не крутили сладкий джаз, а люди не наполняли аллею разговорами. Было тихо и странно. Киришима отстранился. — Ты уверен, что действительно понял всё, что я только что сказал? Но Бакуго ухмыльнулся: — Спроси, слушал ли я. Но он слушал. И Киришима знал, что он слушал. Он тоже улыбнулся: — Иногда стоит дать жизни отсосать у тебя, но также не стоит разочаровываться, когда сосёшь в ответ. И теперь Бакуго действительно не понял. Первое, что он сделал, это нахмурил брови на переносице и скривился. — Отврат. Но позже действительно заинтересовался: — Отсосать? Значит, ты только что сказал «отсосать»? О боже. — Ставлю сотню, что ты перевёл эту фразу неверно. Или тебе так было нужно. Бакуго пожал плечами: — Ставки приняты.