freefall

Обычно утром по субботам в Corner так пусто, что можно засесть у самой стойки и спрятаться за Эйфелевой башней на ней, и это всё ещё никого не будет волновать, но Киришима всё равно так не делает. У него есть излюбленный столик, и он планирует приземлиться именно туда, чтобы полчаса подряд разглядывать мелкий цветок на обоях и думать о насущном с чашкой кофе, но нет. Не в этот раз. И он мог бы предположить, что стоит ждать беды, ведь обычно Бакуго не уходит в затишье так надолго. Так что вот и он, прямо напротив новенького бармена, который упорно спрашивает его, что тот собирается заказывать. — Кофе на разных языках всё ещё кофе, так выдай мне мой ёбанный заказ, — о, он раздражён. Приятно видеть, что стабильность всё ещё вращается внутри каждого киришимовского утра, и он снова получает ежедневную порцию кофе, Бакуго и его агрессии. — Я спрашиваю, добавить мне в него какой-либо сироп? Хотите немного корицы? Осталось всего неделя до того, как мы перестанем подавать тыквенный латте. И тут всё становится предельно ясно. Чёртов шотландский акцент. — Он не пьёт кофе с добавками, ему обычный американо, — объяснил он, подходя ближе. Бакуго цыкнул. — А мне, пожалуйста, тыквенный латте. Спасибо! — Спасибо, — повторил за ним Бакуго. — И отсоси. — Эй! — Киришима отдёрнул его, злостно зыркнув. — Ты не можешь так говорить. — Мой рот двигается, а значит я разговариваю. Знаешь, что ещё я умею им делать? Бармен злостно зыркнул на них двоих. — О господи. Извините, это… Это, к сожалению, одно из немногих слов, которые он выучил… Он иностранец. Но кого это убедит? Бакуго говорит хорошо, а ругается ещё лучше, и ему явно не нравятся ситуации, в которых он не умнее всех. А ещё на нём грёбаная шоколадная дублёнка поверх белой майки, и все в ужасе, потому что Киришима кутается в шарф, облепленный растаявшим снегом и жалеет о каждом своём решении, которое привело его в Corner, но прежде всего — к Бакуго. Он схватил его под локоть, утаскивая к столику, за который планировал сесть изначально. Не то чтобы Бакуго сопротивлялся, но закатил глаза для вида и приземлился настолько близко, что Киришиме пришлось придвинуться к стене. — Просто хочу убедиться, ты действительно знаешь, что означает это слово? — он говорит это через сжатые губы. — Или там, откуда ты родом, это в порядке вещей? Кстати, а ты… Откуда? Киришима остановился. Только сейчас до него дошло, что они с Бакуго успели десятки раз столкнуться губами (и, о боже, не случайно), но таких элементарных деталей, вроде того, из какой страны он приехал, Киришима о Бакуго не знал. Он внимательно оглядел его крупное тело с проступающими под майкой татуировками, задержался на лице с тонкими чертами, волевым подбородком, перевёл взгляд на светлые волосы. — Да ты же чёртов викинг! — Из Швеции, — удивительно, но Бакуго понял ход его мыслей. Он произнёс это слово не на английском, а на гэльском, который можно было услышать только в этой местности, и из этого Киришима сделал вывод, что он перенял это у местных студентов. Ох, а он был ближе к бармену, чем думал. Будто услышав, что о нём подумали, бармен опустил перед ними два горячих напитка. Тыквенный латте Киришимы был в большом бумажном стаканчике, тогда как американо Бакуго — в керамической кофейной чашке. — Сладкая свинья, — Бакуго посмотрел сначала на тыквенный латте, а затем перевёл взгляд на Киришиму. И Киришима поджал губы. — Прости? Тогда Бакуго указал на него пальцем. — Ты назвал меня сладкой свиньёй? — он кивнул. И только поле этого Киришиме пришла в голову просто блестящая идея. Он протянул телефон с открытым переводчиком и попросил Бакуго написать свою мысль на родном языке, а затем опустил глаза на светящийся экран. Сладкоежка. Бакуго переводит со шведского дословно. — Знаешь, это объясняет некоторые вещи, — кивнул Киришима. — Кроме «отсосать». «Отсосать» это совсем не объясняет, какого чёрта? Тебе следует прекратить говорить это каждому встречному. — Могу говорить это только тебе. — Нет уж, — он поднял на Бакуго указательный палец, пригрозив. — Знаешь, как насчёт того, чтобы я сказал тебе это? Как тебе такое? — Сделай это. — Отсоси, блять, у меня, Бакуго Кацуки, — нарочито чётко произнёс Киришима, глядя ему в глаза. И Бакуго ухмыльнулся. А затем его рука скользнула между ног Киришимы.

***

— То есть ты зассал, — констатировал Каминари, глядя в экран ноутбука. В его руке был кусок мясного пирога, который он ел, делая домашку, и Киришиме вдруг подумалось, что от третьего действия в виде выслушивания его тирады, мозг Каминари просто забастует и отключится. Но Каминари успевал всё. Травить тупые шутки — в том числе. — Спорю, ты благодарил Бога-бармена за латте в бумажном стакане. Ты забрал его с собой и не заплатил? Чёрт, ты такой меркантильный. — Умоляю, блять, он трогал мой член, а бармен смотрел на нас так, будто он собирается повесить наши фото на входе, чтобы никогда больше сюда не пускать. Киришима ходил по комнате, не в силах успокоиться. — Я могу принять, что ругаться на каждом шагу для них норма, но он же, буквально, собирался сделать то, что я ему сказал. — Отсосать тебе? — Каминари задумался. — Что ж, это объясняет, почему вы целовались на каждом шагу несколько недель подряд. Я имею в виду, ты серьёзно? А чего ты ожидал? Ты ему нравишься, он флиртует с тобой, целуется и, естественно, хочет тебя трахнуть. Ты младшеклассник? Киришима завалился на кровать, накрывая лицо ладонями. — Это нихрена не естественно. Это не естественно хотя бы потому, что это утро субботы и мы сидим в блядском Corner, а бармен думает, что мы испытываем его на прочность. Каминари скептически выгнул бровь. — Ты определённо младшеклассник. — Боже, — выдохнул Киришима, убирая руки с лица. — Я ведь действительно не заплатил за тот латте. Вечером Киришима сидел у окна, лениво переворачивая страницы книги и совершенно точно не смотря в них. За окном накрапывал мелкий дождь, превращая местами раздолбанную брусчатку и мелкие лужи в ней в обледеневшие озерца. Ночью температура уйдет в минус, и утром ему снова придётся балансировать по дороге на занятия. Прошлый такой поход обошёлся ему синяком на локте и двумя минутами позора перед остальными, и он мечтал, чтобы это снова стало самой большой проблемой в его жизни. Но это невозможно. Потому что самая большая проблема в его жизни сейчас бродит меж стеллажами с книгами, абсолютно не обращая внимания на то, что за все эти несколько дней Киришима ограничился всего-лишь дюжиной слов в их разговорах. Но вообще-то, Киришима и вовсе пытался его игнорировать, пока не понял, что это бесполезно. Бакуго Кацуки невозможно игнорировать. Он появляется в поле зрения и тут же занимает в нём всё пространство. Он подсаживается за столик, за которым Киришима ужинает со своими друзьями, и раскидывается на небольшом диванчике, заставляя Киришиму прижаться к стене, но и это не работает. Потому что его руки на спинке за его затылком, его колено касается его ноги. Потому что он ведёт себя так уверенно, что никому и в голову не приходит, что может быть по-другому. Потому что он продолжает наведываться в комнату Киришимы и приносить кофе. Потому что он приходит, когда Киришима в библиотеке, и сначала сидит напротив, наблюдая, а затем просто встаёт и расхаживает по периметру, не давая забыть о своём присутствии. Потому что он всё ещё носит майки в холодных коридорах, а его мокрые волосы после душа роняют капли на его ключицы, и он будто невзначай касается бедра Киришимы, когда тот проходит мимо, поспешно отводя взгляд. Потому что он непоколебим, и в его голове уж точно нет роя мыслей, как в голове у Киришимы. Там — штиль, но Киришима готов делать что угодно, лишь бы забыть о происходящем хотя бы на мгновение. И он делает. Переворачивает лист и чертит две колонки.

Бакуго Кацуки

+ ㅤㅤㅤ ㅤ самоуверенныйㅤ ‎‎‏‎ ㅤ красивыйㅤ ‎ ㅤ классные татуировкиㅤ ‎ ㅤ хорошо целуетсяㅤㅤㅤ ‎ ㅤ приносит кофеㅤ ‎ ㅤㅤㅤㅤ — самоуверенный мешает учёбе одевается не по погоде грубый ??? вызывает странные чувства, в которых я не могу разобраться Киришима закрыл тетрадь и поджал губы. Ему не следовало этого делать. Ему не следовало думать о поцелуях и Бакуго. О поцелуях с Бакуго. О вечеринке, его прикосновениях и о том, как он долго и молчаливо умеет смотреть в глаза Киришиме, а затем медленно перемещать взгляд на его губы. Ему, блять, не следовало. А ещё ему не следовало писать это всё при Бакуго. Или хотя бы обратить внимание на тень, которую Бакуго отбрасывал на стол, стоя за его спиной. Массируя переносицу, Киришима резко поднялся со стула. Так резко, что ударился затылком о грудь Бакуго, и неловко прочистил горло, забирая рюкзак со стула. Бакуго внимательно наблюдал за его попытками убраться из библиотеки как можно скорее, но ничего не сказал. Ему нужно просто выдохнуть. Ему нужно просто остановиться изменять себе. Менять одни зависимости на другие. Ему нужно признаваться в слабостях, не пытаясь переступить, но пытаясь ужиться с ними. Двигаться дальше. В конце концов, никому не будет шестнадцать вечно, и родители перестанут иметь влияние, потому что их дети перестанут им это позволять. Иногда нужно понять, кем ты являешься на самом деле и… ничего с этим не делать. Не сворачивая в сторону общежития, Киришима направился прямо в Corner. И так история вернулась к своему естественному началу. Двадцать восьмое февраля, Абердинский университет. Весна ещё не началась, а всё уже пошло наперекосяк. Бакуго настиг его за барной стойкой. Ему проще высказывать эмоции на родном языке, и он сделал это по привычке, пока не осознал, что это бесполезно, и не переключился на английский: — Так ты собираешься дать мне тебе отсосать или нет? И Киришима поверить не мог, что это прозвучало с таким вызовом. Что это вообще прозвучало. И он может поклясться, что бармен смотрит на них, наконец, отрываясь от телефона, и явно ожидая чего-то такого. Киришима ничего не отвечает, но выталкивает Бакуго на улицу, и его тут же пронизывает волна холода — он оставляет свою куртку на вешалке внутри. Но сейчас уж точно не время за ней возвращаться. — В чём проблема? — не понимает Бакуго. — Ты — проблема. — Ты расписываешь мои недостатки, как влюблённая школьница, и не разговариваешь со мной, потому что у тебя тупой нрав, но я — проблема. — Дурной нрав, а не тупой… — Тупой. Вы тут не трахаетесь? Киришима вздохнул. Ему нужно больше сил. — По крайней мере, не кричим об этом на каждом углу. Есть более раскрепощённые люди, если уж тебе так приспичило. Бакуго цыкнул: — Нужен ты. — Это… — Киришима пытался подобрать слова, — это скорее то, что я не понимаю, чем понимаю. Я чувствую себя скованно, как будто я… — Младшеклассник. — Стоп. — Как обратить твоё внимание? — На что? — На меня. — О, поверь, моё внимание всецело к тебе приковано. — Тогда почему? — Бакуго подошёл ближе, обхватив руки Киришимы, чтобы согреть их. И в этом можно было раствориться — в этом невероятном тепле, которое исходило от него. Он начал снимать дублёнку, но Киришима прервал его. — Пожалуйста, остановись, я чувствую себя странно. — И не можешь в этом разобраться, — он, блять, сделал это. Процитировал то, что Киришима написал в своей грёбанной тетради. Высокий силуэт Бакуго отбрасывал на Киришиму такую громоздкую тень в свете уличных фонарей, что он сомневался, что его лицо вообще видно, но всё равно скривился. Это чувство с вечеринки снова появилось. Но тягучая сладость ощущалась по-другому на морозном воздухе, и к голове Киришимы прилил такой поток крови, будто мозг отчаянно пытался согреться, вместе с этим окончательно затуманивая рассудок. — Влечение, — объяснил Бакуго, будто бы Киришима без него не понимал, что это такое. Понимал, но игнорировал. Игнорирование — хорошая защита от неизбежного нового, к которому его тело так стремилось. Хорошая, но бесполезная. — Из-за тебя я будто всегда настороже. Ты говоришь такие вещи, ты делаешь такие вещи. Я не успеваю обдумывать происходящее и мне кажется, что я так просто могу всё испортить, что мне проще отстраниться от тебя и не дать этому произойти. Это отвратительно. — Так много думать… — Бакуго остановился, переводя это в своей голове. — Иногда нужно просто делать, а не думать. Ты внутри интереснее того, кого пытаешься из себя строить снаружи. Ты спал с Каминари. — Я… — Киришима остановился. — Стоп. Что? — Сказал, что не получилось стать больше, чем друзьями. — О боже. Я имел в виду, что не получилось стать лучшими друзьями. Или как это. Я подразумевал связь, как у особенных друзей, но у Каминари много друзей, а я просто… С чего ты вообще это сюда приплёл? — Не нравится об этом думать, — Бакуго вздёрнул подбородок. — Его ты не игнорировал. — Он-то не трогал мой член, зачем мне его игнорировать?! — Киришима даже не заметил, как повысил голос. Несколько человек у бара, вышедшие покурить, негромко захихикали, и он прочистил горло. — Вот об этом я и говорю! Ты совершенно нечитаем. — Если я буду это портить, то ты не будешь переживать, что это портишь ты. — Я просто не понимаю… Ты назвал моё лицо уродским, а потом целовал меня так долго, что у меня распух рот на следующий день. Как я должен понимать то, что происходит между нами? Бакуго задумался. — Не говори, что это снова сложности перевода, — нахмурился Киришима. — Это значит такое необычное, что очень красивое. — Каким чёртом это вообще может это значить? — взорвался он. И Бакуго указал на его зубы. Киришима инстинктивно провёл по ним языком, очерчивая их коническую форму. Все, кроме центральных резцов, были шиповидными. Бакуго отпустил его руки и большим пальцем оттянул губу Киришимы вверх, а затем накрыл его рот своим, и всё поменялось. Это было сухо, тепло и быстро. Когда Бакуго отстранился, Киришима не сразу пришёл в себя. — И твои волосы. Мой любимый цвет. Киришима растерянно покачал головой. — Это определённо будет иметь последствия.