Как в страшной сказке

Горшок сел, пытаясь разлепить глаза. Когда не получилось с первого, со второго раза – послюнявил пальцы и попробовал то же самое провернуть механически. Ресницы склеило между собой что-то глинистое и комковатое, оно каталось на пальцах, дробилось и сыпалось. Миха нащупал между комками даже что-то как будто живое, но не понял, что – просто сдавил и отбросил. В конце концов, он сумел приоткрыть один глаз. Полуденное солнце слепило, сухой ветер бросался песком и подвывал в ушах; пришлось от него отвернуться. Когда нечеткое зрение, наконец, ему подыграло, Горшок рассмотрел на пальцах жирную землю и несколько свежих мушиных трупиков. Трупики шевелили крыльями и лапками, тонули в глинистой почве. Миха застонал и взялся утирать лицо рукавом рубахи. Дело пошло бодрее, но телу Горшка его такая активность пришлась не по душе. Голова раскалывалась так сильно, будто он снова взялся с троллями в «догони меня, гора» играть или в безусую молодость свою вернулся – когда пить не умел. - Да че за.. ё-моё,- дышать тоже было больно. Каждый выдох простреливал тощее тело насквозь и отдавался лютой резью где-то в боку. Оттерев глаза, Миха кое-как приподнял свою насквозь пропитанную кровью и пивом рубаху, чтобы увидеть огромный, во все рёбра, синячище. Даже смотреть на него было больно. Горшок с горем пополам стянул с себя рубаху, еще раз вытерся клочком почище – тем, что со спины – и, наконец, огляделся. Он сидел на опушке леса, окруженный с трех сторон густыми деревьями и высоченной травой. Прямо перед ним, но чуть поодаль, простиралось огромное поле сухостоя. Сам Горшок – это он заметил не сразу, но довольно быстро – «отдыхал» посреди черного пепелища, в центре которого дымил под облака свежий костерок. У костерка, на обугленном пне, сидел старый дед в холщовых обносках и волчьей шкуре. Он курил трубку, неотрывно глядя в огонь. Его длинная седая борода вилась вдоль всего тела, будто белая лоза, и оканчивалась у босых, скрюченных пальцев с такими жуткими ногтями, что даже Горшку захотелось помыться. Из бороды тут и там торчали сухие и свежие листья, веточки и травинки. На голове у деда красовалась широкополая черная шляпа, и выглядела она на старике так же уместно, как пепелище посреди зеленой поляны. - Слышь, ээ.. дед, - прохрипел Горшок натужно. Старик на его потуги говорить не отреагировал – только выпустил колечко дыма изо рта, вздохнул, да больше не шевелился. Миха предпринял отчаянную попытку подняться. Он уперся ладонью в землю, попытался привстать, и тут же рухнул обратно, матерясь на чем свет стоит и корчась от боли. Дед перевел на него мутный взгляд. - Чего ты дергаеся? – спросил он голосом на удивление сильным, хоть и негромким, - не чуешь, поломало тебя? - Да блин.. некогда мне.. – Горшок вдруг распахнул глаза широко и завертел головой, - Ан.. Андрюха.. Андрюха, блин! Князь! Лесное эхо в охотку подхватило его голос, пронесло по ближайшим тропинкам, да возвратилось ни с чем. Не было рядом Князя, ни следов, ни ружья, ни привета. - Ишь.. – прошелестел дед, - вспомнил друга-то.. – он закряхтел, поднимаясь с горелого пня, вытащил из земли михину лопату, что все это время рядом с ним из пригорка торчала и, опираясь на нее как на батожок, неспешно двинулся к Горшку, - нет здесь Князя твоего. Миха часто задышал, нахмурился, силясь хоть что-то припомнить, но последнее, что память ему возвращала – дорога вдоль леса, от кладбища к стылой реке. Вот они шли с Андрюхой, вот побежали зачем-то, а дальше – сплошная муть да пелена. Дед, тем временем, подошел совсем близко, и Горшок смог оценить его жуткие узловатые ноги во всем их мерзком великолепии. Дело было даже не в стариковской морщинистой коже с пигментными пятнами, не в желтых крючковатых ногтях и не в странных наростах на выпирающих из-под кожи костях. Дело было в том, что чуть выше ступни ноги деда вдруг обросли деревянной корой – темной, дубовой, и совершенно точно живой: Горшок видел, как в ее прожилках снуют туда-сюда деловые муравьи. - Дедушка.. блин, - пробормотал Миха, поднимая взгляд на хмурое лицо старика, - так ты Леший, что ли? Ё-моё.. - Леший, Леший, - скрипуче согласился дед. Продолжая опираться на лопату, он нерасторопно опустился на колени и склонился над Горшком, вдумчиво разглядывая здоровенный синяк на боку. С его лохматой бороды на Миху посыпались мелкие жучки, и тот суетно завозился; за что, к слову, отхватил очень неласковый фофан и притих. - Вот сучий сын, - наконец, изрек Леший. Миха даже голову приподнял от земли, чтобы на деда посмотреть. Тот хмурился, потирая усы, и перебирал костлявыми пальцами по черенку лопаты. - Вот, что. Леший потянулся вперед, ткнул пальцем в синяк и забормотал что-то, зашептал, зашелестел как старый дуб на ветру. Горшок изумленные глаза вытаращил на то, как его палец сперва потемнел, обрастая молодыми побегами, а потом в его кожу корни пустил – и ни боли, ничего вместе с тем не пришло. Только странное чувство, что все мирское и маленькое – оно, по сути своей, незначительно. Уйдет в землю, сгинет, да травой порастет. - Слушай сюда, Горшок, - сказал дед, не открывая рта. Миха кивнул. Губы склеило, иссушило, он не мог ни слова из себя выдавить, только смотрел, как следом за пальцем обращается в дерево живая прежде рука Лешего, - друга твоего Ведьма забрала, приглянулся он ей. Много в нем жизни, красоты много. Друг у тебя сильный, но и он на женские чары падок, сломается. Ты сам знаешь, где его искать, мир с тобой дружбу водит, мир тебе укажет. Я подсоблю. Ты видел, что Ведьме нужно, ведомо тебе, где лежит. Ступай, да поспеши. Со мною позднее расплатишься, да не забудь, что должен. Земля, Горшок, она обиды не прощает. Над поляной взвился порывистый ветер, засвистел, завыл над головой, пепел из-под ног повсюду разметал. Горшок зажмурился, спасая глаза, руками закрылся, а когда все стихло – боязливо подсмотрел. Он остался на поляне один, не было рядом с ним ни костерка, ни деда, ни черного пепла. Свежая молодая трава щекотала спину. - Ну, ёбана.. – вымолвил Миха, потерянно озираясь и, опомнившись, схватился за бок. Боли не было, как не было на коже синяка. Голова тоже не болела – подсвистывала только ветерком промеж ушей, ничего нового. Горшок поднялся с земли, на прощание её погладив, натянул на себя грязную рубаху и подобрал лопату. Как ни странно, а дед был прав: Миша будто нутром чуял, куда ему надо идти, будто знал наперед, что будет: река, изба.. и Ведьму он тоже видел. И Андрюху за её спиной. Ну, Князь, блин. Нашел, на что позариться, на самом-то деле! Будь девка ладная, Горшок бы и слова не сказал – просто припоминал бы Князю всю жизнь, что за юбкой увязался, а так.. тьфу ты. Миха закинул лопату на плечо и побрел по едва заметной тропинке вглубь леса, оставляя за спиной поля и открытые просторы. Под ногами шуршала трава, хрустели веточки и листочки. Горшок шел и шел, и не чувствовал усталости, не чувствовал голода, будто сама земля с ним силами делилась. Несколько раз, пробираясь через кусты и поваленные деревья, Миха слышал неподалеку сдавленное рычание, пару раз вдалеке раздавался приглушенный волчий вой, но волки так ни разу и не попались ему на глаза. Может, у Горшка и не было выбора по части дедовой помощи, но он определенно не жалел о том, что ею заручился. Долго ли коротко ли, а день постепенно угас. Солнце сменилось Луной, а ту скрыли от любопытных глаз тяжелые облака. Горшок продолжал брести по лесу, напевая под нос песни и ёжась на холодном ветру. Без Андрюхи путешествовать было тухло. Сам себе байки не потравишь, сам с собой не поспоришь, не полаешься насчет пути. Князь, даже когда вредный был и жутко занудный, все равно оставался Горшку родным. Сколько они дорог вместе истоптали, сколько песен пропели, сколько говна повидали, сколько раз шкуры друг друга спасли. Как тут не спаяться, не склеиться? То-то и оно, никак. Тоскливо было Мише одному. Он так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, как сошел с прежней тропинки и побрел сквозь чащу наугад. Трава под ногами становилась все гуще и выше, корни деревьев теперь то и дело лезли под ноги, а ветви – цеплялись за свободные рукава рубахи. Когда Миха понял, что заблудился, Луна огромным глазом висела над его головой и погано улыбалась. Чувство направления, что вело Горшка вперед, затаилось внутри и уснуло, он остался один. - Ну зашибись, блин, - подытожил Миха, остановившись. По правую руку от него были деревья, по левую – стволы с кронами, позади – растительность густая, а впереди – лес. Разнообразие во всей его красоте, во всем величии. Горшок воткнул лопату в землю, присел возле нее на корточки и задумался. В лес он забредал не впервые, а терялся – и того чаще. Глубоко вздохнув, он запрокинул голову. Рассмотреть небо отсюда мешали густые деревья, но несколько созвездий Горшок все равно разобрал. Лебедя, например, два острых угла вниз смотрящих. От них, он знал, неподалеку – Медведь, а на носу у медведя – Север. Миха развернулся в нужном направлении, закрыл глаза и прислушался. Лес, как ему и полагается, жил своей простой жизнью: шуршал, хрустел и охал. Шипел. Подвывал. Шептал. То и дело с ветвей опадали листья, срывались ночные птицы, под ногами сновали мыши. Наконец, среди привычных звуков, Горшок уловил один новый: тихий, едва различимый плеск. Должно быть, река! Долго не думая – это у Горшка вообще в привычку не входило – Миха схватил лопату и побежал на звук воды. Даже если не река, вода – это хорошо, у воды можно расположиться, помыться, в воде, на худой конец, почти всегда водятся мавки, а уж они точно знают, что в лесу происходит. Лес перед Михой постепенно редел, словно расступался, и вскоре Горшок действительно выбрался на большую открытую поляну, посреди которой раскинулось темное и, судя по растительности вокруг, глубокое озеро. Над ним клубился легкий туман, порхали крохотные светлячки, а в самой воде отражался, чуть дрожа, яркий свет полной Луны. «Романтика», - сказал бы Андрюха. Горшок бы посоветовал ему по этому поводу слезливую балладу написать, а тот бы взял и написал. И вышло бы зашибись. Миха вздохнул: не река. Не то. Но хоть что-то. Он неспешно приблизился к берегу, опустился на колени и сунул в воду руку. Тёплая, словно после дождя, приятная, мягкая. Дна в темноте видно не было. Горшок огляделся вокруг и, немного побродив, насобирал в охапку разных камней: побольше и поменьше, плоских и не очень. Примерившись, он стал бросать камни в темную воду. Один – у самого берега, один – ближе к центру. Еще один – в дальний край, и так – пока все камни в руке не иссякли. Никто на его хулиганство не отозвался, никто не всплыл и не показался над гладью воды. Значит, безопасно. Миха стянул с уставших ног сапоги, развязал штаны и снял рубаху. Скинул портки. Прихватив рубаху с собой, он неспешно вошел в озеро, ощущая под пальцами мягкое песчаное дно. Он не помнил, чтобы где-то в лесу встречал такие же озёра; обычно дно их устилал густой склизкий ил, касаться которого лишний раз не хотелось, а под пятку обязательно подлезал острый камень или еще что похуже. Здесь же всё казалось таким мягким и приветливым, что будь Михина воля – он бы в этом озере и остался. А что? Отрастил бы хвост, титьки и сидел, мужиков заманивал в свои мертвые русалочьи объятья. Да вот только никто за него Андрюху не спасет, ни Ведьму, ни Колдуна не одолеет, Махе с кладбища не поможет и великую песню о подвигах своих не сложит, а значит – не судьба. В судьбу Горшок верил, судьбу Горшок чтил, потому и остаться здесь он не мог. Миха наклонился, поднял со дна горсть песка и взялся рубаху свою стирать. Удивительное дело, но даже кровь с нее отходила легко. Очень скоро, рубаха была такой белой и чистой, какой не была со дня её пошива. Подивившись этому, Горшок отнес ее к прибрежным неизвестным кустам, развесил, закрепил на ветвях и с разбегу плюхнулся обратно в воду. Озеро приняло его как родного. Окатило теплом и комфортом, расслабляя, забирая усталость и тревоги. Миха всплыл, лег на спину и позволил воде себя отнести подальше, дрейфуя на слабых волнах, словно большой и мясистый лист… - Ну че, Мих. Как вода? Горшок дернулся от испуга и ушел под воду. Благо, унесло его недалеко – он нащупал ногами дно и резко поднялся, отфыркиваясь, сплевывая воду.. в воду. У самого берега озера, целый и невредимый, совершенно голый, стоял Андрюха. Стоял, уперев руки в бока, смотрел на Горшка и улыбался во все свои зубы, щелью между передними двумя светил. Горшок убрал мокрые волосы со лба и присмотрелся: Князь.. точно, он! - Князь! – Миха ринулся к нему, разгребая вдруг загустевшую воду, разгоняя светлячков и поскальзываясь на песке, - Андрюха, блин! Ты, что ли?! Щас, я.. щас! - А то кто? – Князь негромко посмеялся и пошел ему навстречу. Зашел в черную воду, будто растворяясь в ней понемногу, но все равно приближаясь, - откуда ты здесь? - Я? – Горшок фыркнул, прочищая нос, утер его рукой, - я, да.. я, вообще-то, за тобой шел. Понимаешь, да? Очнулся, блин, тебя нет, а тут еще.. - Испугался? Что меня потерял? Миха затих и сморгнул. Князь звучал странно: сладко как-то и очень «густо». Миха с ним долго бок о бок по старым подмосткам скакал и песни горланил, хорошо знал, как и когда его голос звучит. Так вот, это был не он. Вернее, даже не так. Это был Андрюхин голос, но он звучал словно не из горла и не из груди, а откуда-то из кишок. - Ээ.. – Горшок остановился. Воды ему теперь было по грудь, а Князю – уже по пояс, он постепенно подходил все ближе и ближе, пока не остановился у самого Михиного носа, улыбаясь и глядя ему в глаза. Светлые глаза Князя казались в темноте бархатно-синими, дикими, будто он из леса родом или хуже того – из озера самого. - Андрюх.. - Испугался, значит? Бедный Горшок. Миха обомлел, когда Княже поднял из воды руки и ладони к его щекам приложил. Погладил большими пальцами по коже. Внутри всё напряглось, свернулось и замерло в тревожном ожидании, потеплело. Миха перестал дышать, а Князь сделал еще один шаг вперед. От его близости защипало глаза, защекотало под рёбрами где-то. - Я сам нашелся, видишь? – прошептал Андрей. Он говорил спокойно, и теперь его голос не казался Мише чужеродным – казался красивым и мелодичным. Самым красивым на свете. Лунные отблески воды плясали на его коже, терялись в глазах – и Миха терялся, пропадал. У него вдруг резко иссякли слова и мысли, он мог – хотел – только смотреть на Князя и больше ничего. Горшок медленно протянул к нему под водой дрожащие руки и.. ничего не нашел. Горькое разочарование обухом огрело Миху по голове. О чем он вообще думал? Чего хотел?! Он скривил губы и отстранился назад, - ты, сука.. А Князь его поцеловал. Прижался влажными губами, воздух носом втянул и закрыл глаза – мазнули светлые ресницы по щекам. Горшок в этот момент будто захлебнулся, его затопило, утянуло, он подался обратно и ответил, горячим языком в холодный рот проник. Смял губы, сжал тело над водой, врезался в него со всем желанием. Ничего в голове не осталось – только имя, которое Горшок шептал. От звука, с которым их языки сплетались, Горшок все глубже тонул. Мурашками покрылся, задохнулся, грубее приник, будто еще немного – и Князь станет реальным, найдется, воплотится, ответит ему. «Ну, Миха, - прошелестели в голове сухие листья, - ну ты и жук». Миха дернулся назад – на этот раз, точно – дернулся, и понял, что дна под ногами больше нет. Мраморно-бледное лицо Князя с застывшей на нем улыбкой, хищно облизнулось, обнажило ряд острых как иглы зубов. - Что же ты, Горшок, - утробным, булькающим голосом, на каждом слоге скачущем, проговорил «Андрей», - передумал? Миха в панике огляделся вокруг, но мало что можно найти среди озера, ночью, когда под ногами – бездонная, кажется, глубина. От души харкнув в наваждение, Горшок поплыл от него к берегу по дуге, ругаясь страшными словами и самого себя подгоняя. «Андрюха», тем временем, окончательно ушел под воду, но Горшок чувствовал: не пропал. Плывет! Он ускорился как мог, и вскоре нащупал ногами вязкое скользкое дно. - Ах ты, погань. Ах ты, сука, - ругался Миха, поскальзываясь и запинаясь, но все равно приближаясь к берегу, где маяком во тьме его рубаха на кустах белела, - ах ты, говно. Жуткий хохот раздался из-под воды, и жесткие ледяные пальцы сомкнулись на Михиной лодыжке. Он рухнул в воду, не добравшись до берега всего ничего, зацепил руками острые листья прибрежного рогоза и распорол ладонь. Кровь брызнула из пореза, устремилась вниз – то, что обитало в озере, возбужденно завозилось, заплескалось позади. Горшок не мог шевельнуться – ногу свело, будто он в воде не меньше полудня провел, в нос затекла вода. Он закашлялся, изворачиваясь. Выбора не было. Снова схватившись рукой за острую листву, Миха дернул ее на себя, выкрутил, отрывая, и резанул себя по ноге. Боль отрезвила, а кровь отвлекла голодную тварь. Горшок дернулся вперед, на руках, отбиваясь свободной ногой, и выполз на берег как первая в истории рыба. И сблевал – наверное, тоже как она. Тяжело дыша и почти ничего не различая перед собой, Миха пополз по траве все дальше от воды, стараясь не обращать внимания на леденящий душу вой из её глубин. Добравшись до своих вещей, Горшок сгреб их в охапку и похромал туда, откуда пришел. Нога постепенно снова оживала, а порез, хоть и болезненный, не был слишком глубоким и не помешал ему, в конечном счете, побежать. Бежал Миха ровно до границы с лесом, где сел у первого попавшегося дерева, с трудом втиснулся в свои штаны и обернулся, выставив перед собой лопату. Очень угрожающе. Озеро стояло где было, недвижимо, а посреди него плясал, белый в лучах Луны, голый князев силуэт. Горшок в сердцах сплюнул на землю и взял себе на заметку, что камни не всегда работают с озерными тварями. О том, что конкретно случилось и почему, он больше не думал. Натянув ледяную мокрую рубаху на плечи, Миха поднялся, опираясь на лопату, поёжился и снова посмотрел на небо. Медведь все еще вел его на Север, как прежде, но теперь Миха твёрдо решил, что купания ему больше не интересны, и двинулся в обход. Ночь угасала. Он шел, запинаясь на каждом шагу, изможденный и опустошенный, тяжело дышал и часто останавливался по пути. Когда Горшок снова углубился в чащу, а тихие звуки воды окончательно смолкли, у него едва ли остались силы, чтобы идти дальше. Подыскав для себя подходящее местечко у раскидистых корней огромного дерева, Миха собрал вокруг него хворост, вырыл небольшую ямку под кострище и развел огонь. Глаза слипались, будто он не спал целую вечность. Не удосужившись соорудить себе лежанку, Горшок сел у огня, опустил голову на грудь и тут же уснул. Рассвет его не побеспокоил. ?? В доме было тепло. Вкусно пахло пирожками с капустой и свежим молоком. По стенам плясали рыжеватые отблески свечей, играла тихая музыка, смутно знакомая, удалая. Тело казалось невесомым, оно тонуло в пуховой перине, в мягкой подушке, под тяжелым одеялом. Вставать не хотелось, хотелось остаться навсегда, стать частью теплого ложа, сплестись с ним нитями, перьями, кровью. Глаза открылись нехотя, и тут же зацепились за угощения на деревянном столе. Душистый чай, молоко. Пирожки – вот, они. Расписная скатерка. Андрей сел на кровати, ведомый голодом, огляделся вокруг. Уютно. Обжито. Он подошел к столу и взял из тарелки пирожок. Надломил. Укусил. Не удивился, что голым спал, одежда вот она, рядом, чистая и будто выстиранная – так чего беспокоиться? Ну, забыл. Князь взял глиняную крынку молока и приложился, жадно глотая. Сладкое, с мёдом. Лучше бы пиво, конечно, но чего зря привередничать, когда вкусно? Он сел за стол, не смущаясь наготы, но обернулся на тихий звук шагов в сенях. Нахмурился, потянулся к ружью – а ружья нет. Ни приборов на столе, ни топора под печкой. Андрей вытер руки о скатерть и поднялся, сжимая кулаки. Дверь в избу отворилась, на пороге появилась молодая женщина в черном плаще. Она скинула с головы капюшон, и Князя обдало нежным жаром её рыжих волос. Большие локоны картинно упали на красивую грудь. Женщина улыбнулась, проведя по ним рукой – будто знала, о чем Андрей думал. Конечно, знала. - Здравствуй, Андрюша, - сказала она и шагнула вперед. Князь качнул головой, усмехаясь, и чуть отступил назад, - не знакомились, вроде. Ты кто такая будешь? - Я-то? – женщина обошла его, будто не интересуясь вовсе, и подняла со спинки стула его одежду, - спасительница твоя. Нашла тебя в лесу, продрогшего, несчастного, отнесла к себе.. - Так уж и отнесла? Сама? – продолжая улыбаться, Андрей повернулся к ней, - а ружье мое как же? - В сенях твое ружье, ничего я с ним не делала, - женщина повела плечом, - можешь пойти да забрать. Только.. зачем оно тебе? Разве я похожа на злодея али на душегубца какого? - Не знаю, - Андрей посмеялся, - вроде не похожа. Так разве по душегубцу всегда понятно, что он – душегуб? Женщина протянула ему одежду и облизнула губы, - и то верно. Тогда слушай свое сердце, Андрюша. У меня против тебя защиты нет, захочешь – буду мёртвая. Захочешь – живая, - шепот её обжег лицо. Князь тяжело сглотнул, опустил взгляд на полные губы и с трудом отвернулся. - Горшка мне найти надо, - сказал, - знаешь, где он? Что-то в доме лопнуло после этих слов, погасли свечи. Наступила тишина. ??