Как в страшной сказке

- Путник, вставай. Гиблое ты место выбрал для ночлега. Горшок нахмурился, очнувшись от глубокой дрёмы. Открыл глаза, обнял лопату, черенок которой через все его лицо красной линией отпечатался, и посмотрел на утреннего гостя. Над ним стоял, согнувшись, уперев ладони в бёдра, здоровенный детина. Двух метров росту, лохматый как чудище лесное, в тяжелых одеждах и перевязях. На поясе у него болтались какие-то мешочки, скляночки, амулеты, висела фляга. На широкой груди из-под кожаной куртки виднелся рисунок – тоже, видно, магический. Горшок грамоте был обучен (вымучен, отлуплен и отлучен), но знаки такие впервые перед собой видел. На голове у детины была странная маска, на медвежью морду похожая, стальная, вроде, и половину черепа под собою прячущая. Сам детина был бородат, курил трубку и недобро щурился. Горшок потянулся к фляге на его поясе, но получил по рукам и скривился, - че ты, на самом деле.. пить хочу. Лохматый чуть склонил голову к плечу, но все же присел на корточки – скрипнули новые сапоги – отстегнул флягу и протянул её Михе, - ну отведай. Горшок размениваться на осторожность не стал, приложился от души – и закашлялся тут же, когда в глотку медовуха полилась. Первый глоток по бороде утёк, щетину смочил, второй пошел как надо. Медовуха была хороша, первосорт. Хмельная и сладкая, терпкая, свежая. - Ну будет-будет, - посмеялся детина. Он забрал у Михи флягу, вернул её на место и протянул Горшку лапищу, - Охотником меня зовут. - Охотник? – Горшок недоверчиво скривился, утирая губы, но протянутую руку пожал – о чем, кстати, сию секунду пожалел. Хватка у Охотника была стальная, все равно что, в тиски пальцы сунуть. Горшок, кстати, пробовал – и знал, о чем судит. - Для своих – Себастьян, - Охотник безразлично повел плечом и расположился у михиного костерка. Только сейчас горе-путник заметил, что в ногах у Себастьяна лежали несколько освежеванных кролей, нанизанных на палку, охотничий нож, по размерам скорее похожий на саблю, и котелок. - Себастьян, значит.. нихрена себе, чудно! Я вот Горшок, - Миха улыбнулся, обнажая щербину размером в три зуба, отлип от лопаты, и тоже поближе к огоньку пересел. - Да знаю я, Горшок. Наслышан, - Охотник хмыкнул, вбивая в землю у кострища две рогатины – рукоятью ножа бил. Один удар – и палка на добрый локоть в почву уходила. Миха оценил. - Да ну, - он улыбнулся польщено, - и откуда ж, позволь знать, свалилась на меня известность, блин? Че, трактирщик растрепал? А я знал, что он нас с Князем любит на самом деле, просто денег жмёт. Охотник низко посмеялся, - не знаю о трактирщике. Слышал только, что ты с твоим товарищем по лесу пьяными бегали и песни орали. На деда-козлопаса налетели, пытаясь его за собой в кусты утащить – «карнавал» ему показать хотели. В Зареченке разговоры ходят, что вы грибов обожрались и пивом сполоснули. Блевали дальше, чем видели, бредили и на деревья таращились как умалишенные. А потом и вовсе – отрубились. Миха покраснел. Почувствовал буквально как нагрелись уши, заполыхали щеки, жаром обдало лицо, - да че, блин.. че сразу мы-то, ё-моё? – пробормотал он, сухие листья сапогом разминая. Так вот, значит, что и почему из его памяти выпало.. - Да, говорят, примечательные вы ребята, - хмыкнул Себастьян, - я как тебя увидел – сразу подумал, что вид у тебя лихой и придурковатый. Значит, либо ты душегуб, либо пьяница, ну либо артист. Душегуб ты никакой – глаза добрые и кровью не пахнешь, брагой от тебя тоже не тащило.. до этой поры – получается, артист. И вот про двоих артистов-то как раз молва и ходит. Один – бешеный и громкий, «собакой полосатой» кличут, другой – занудный такой, что голова трещит хуже похмельной. «Боярином» прозвали. Ты, я погляжу, на Боярина не похож, значит, Собака. А теперь и имя твое мне ведомо. - Ты слышь! – Горшок подорвался с места, штаны подтянул и лопатой угрожающе вооружился, - какая я тебе собака?! Че тебе вообще от меня надо? Ни поспать, ни пожрать, ни нажраться, блин! Одни какие-то байки.. дебильные.. травишь. Че те надо, еще раз спрашиваю?! Знаешь, где Андрюха?! - О как, - Себастьян ни единым мускулом не дрогнул. Да и в целом, не очень много внимания горшковской яростной тираде уделил – только главное из нее выцепил, - значит, разлучили тебя с другом твоим. Ну, теперь всё понятно. И это – и чего тебя, дурака, в дурман-воды потащило ночью. Да ты садись, Горшок, в ногах правды нет. Горшок сел. Опустил лопату на колени, поелозил пальцами по черенку и очень шумно вздохнул. - Ты чего это.. видел? - Ну, видел, - Охотник хмыкнул. Он развесил кроликов над огнем, сбрызнул их медовухой из фляги и теперь неотрывно наблюдал за Михой, - видел, что морок тебя в дурман-озеро затащил. Что он тебе показывал – то дело не мое, у каждого в голове свои бесы, но вот то, что ты от него сбежать сумел – это, я тебе скажу, необычно. Теперь мне многое понятно стало. Миха едва заметно выдохнул. Наваждение в виде ночного Андрюхи ему самому все покоя не давало: маячило где-то среди деревьев, во снах таилось, в каждой первой мысли окопалось. Слова ласковые, касания нежные и поцелуй горячий, от которого кровь мгновенно из головы уходила в нижние, так сказать, Михайловские регионы. И, главное, кто? Князь! Почему Князь?! Горшок Андрюху любил, мало сказать, за родную душу держал, и что теперь? В глотку ему лезть по этому поводу? Выдумал тоже, морок проклятый.. Охотник с большим интересом наблюдал, как меняется лицо Горшка по ходу развития его внутреннего монолога. Сперва он хмурил брови, потом изобразил на лице неочевидное какое-то сладострастие, потом – сам себе покивал, будто соглашаясь, а под конец, видимо, окончательно сам себя оправдал и пожалел; брови густые на излом пошли. Себастьян покачал головой, посмеявшись, и громко кашлянул в кулак. Горшок вздрогнул. - Я вот к тебе по какому вопросу, путник. Мне, видишь ли, одно дело не дает по ночам спать спокойно, - он ухмыльнулся недобро, и Горшок притих. Насторожился, - да не бойся ты, не трону. Лешего я ищу, знаешь такого? Миха вскинул брови, - ээ.. дед такой, седой, в шляпе, ногти на ногах – ночной кошмар, блин, а сами ноги деревянные от колена? Ворчит через слово, и с него муравьи сыплются что твои блохи? – он вдруг осекся, вспоминая, что – вообще-то! – задолжал деду услугу, и что «земля, Горшок, обиды не прощает». Не хватало еще со всем лесом в контры уйти. Поразмыслив чутка над невеселыми раскладами, Горшок подобрал с земли свой длинный язык и, куда причитается, его затолкал. - Не, не видел его, на самом деле. Знать не знаю. Охотник смешливо фыркнул, подбрасывая на ладони исполинский нож, прищурил глаз под маской и проговорил, - а за пиздеж, Горшок, можно и к озеру вернуться, только без ручек и без ножек. Наступила гулкая тишина. Горшок смотрел на Охотника, тот – на него, кролики скворчали на огне, а где-то над головами путников разгорался полдень. Первым смеяться начал Горшок. Он запрокинул голову, схватился рукой за черенок лопаты, что роднее собственной левой ему стала, и заржал – в голос, похрюкивая. Следом, чуть погодя, расхохотался и Охотник. Ерунда какая, право слово! - В жопу иди, - наконец, изрек Миха, утирая глаза, - мне дед помог, я ему должен. Понимаешь, да? Нехорошо это. - А, вот оно что, - Себастьян задумчиво почесал голову, перевернул ветки с нанизанными на них кролями и срезал немного мяса с одного. Попробовал, тщательно смакуя кусочек, и, судя по лицу, остался доволен результатом. Горшок сглотнул голодную слюну. - Да ты угощайся, - Охотник кивнул на еду. Миша корчить из себя приличного не стал – схватился за угощение и вцепился в него зубами (сначала правой, затем – левой их грядой). Горячий мясной сок обжег губы и язык, но энтузиазма в нем не поубавил. Природа, может, и просыпалась спозаранку, но вот организм Горшка был инструментом сложным и настраивался на нее с трудом – а потому заговор деда к силе еще не вернулся; голод и холод тревожили Миху как прежде. - А на кой тебе Леший-то? – спросил он, не удосужившись освободить рот. Себастьян протянул ему флягу и отмахнулся в ответ на удивленный взгляд. - Разговор у меня к нему, - пояснил, - а ты, Горшок, насквозь им пропах. Миха нахмурился, замер. Потянулся головой к плечу и медленно вдохнул. Рубаха пахла озерной водой: сыростью и тиной, кожа – свежей листвой и чем-то еще, что напоминало ему о дожде. Волосы Горшок нюхать не стал. Себястьян коротко улыбнулся, - ты не почуешь, нос слабоват. Обычные люди чем пахнут? Мясом, кровью, страхом, смертностью – землей. А ты пахнешь лесом. Тем, что над нами, а не под. Так пахнут звери, твари так пахнут и Леший – тоже. Горшок понимающе покивал. То есть, он-то, конечно, понятия не имел, о чем Себастьян толкует, но суть сказанного уловил. Вдумываться и нудеть потом – это по части Князя, ему бы хватило простого человеческого: «листвой от тебя, Горшок, тащит». - Долг твой, конечно, порядком мне дело усложняет, - сказал Охотник, перебирая в пальцах диковинного вида трубку. Она была тяжелой – даже на вид – имела форму человеческого черепа и дым испускала до смешного странный: зеленоватый, с прожилками, будто руда в том дыму схоронилась. Горшок невольно засмотрелся, а Себастьян его взгляд перехватил. - Э, нет. Это не про твою честь, - он вытряхнул в костер содержимое трубки, постучал ей о рогатину и снова к себе прибрал, - расскажи-ка мне лучше, что с твоим другом случилось. Миха напрягся, ощетинился, но так же быстро сник. Рыгнул с особенной печалью и отложил в сторону все, что не доел. Себастьян слушал его внимательно: и про сторожа сказ, и про лопату с ружьем, и про скрипачку с мертвяком, и про карнавал шутовской. Про ведьму слушал, да про реку, про слова Лешего – и про помощь его. Когда Горшок умолк, а злоключения его вернулись в исходную точку, Охотник уважительно покачал головой, отнял у него полупустую флягу и надолго к ней приложился. Затем – утер усы, крякнул и хлопнул себя по бедру. - М-да, приятель, байка у тебя – любо-дорого слушать, да только исход у нее невеселый. Ведьма, которую ты ищешь – сука та еще, древняя, хитрая, мужиков на тот свет провела – не сочтешь. А говорят, что и баб парочку, но то больше пьяные домыслы – я так считаю. Горшок помрачнел и вскочил на ноги, - что ж это получается, блин. Пока я тут с тобой толкую незнамо о чем, Андрюха, может, того? Кончился нахрен?! Весь вышел?! Что ж это за говнище такое?! Давай, дава-ай, земелюшка, - он ухватил себя за волосы – будто это помогло бы мозгам его несчастным на место встать – зажмурился, напрягся.. но не было перед его глазами тумана, не было реки, лишь тонкая каменистая тропка в ногах вилась, да ветер злобно с юга подвывал. - Вот чертила поганый, ё-моё.. - Спокойно, Горшок. Говорю же: знаю я эту Ведьму и знаю, как тебе помочь, - Себастьян пропустил пальцы сквозь бороду, отклонился чуть назад и полез в свои подсумки за табаком. Кроме сушеной листвы, он извлек на свет Солнца каких-то жучков, синий песок, кругляши – что паучьи глаза, пару веточек и красную жидкость в прозрачном фиале. Все это богатство он забил в трубку, поджег и неспешно раскурил. Дым получился ядрёный, кусучий и какой-то невозможно душный. - «Знаю-помогу» мэ-мэ-мэ! Так чего ты титьки мнешь-то? – взвился Миха, - пошли Князя выручать, пока Ведьма его не.. чего она там делать собралась? Не проводила его, блин! Себастьян невозмутимо качнул головой, - нет. Я с тобой не пойду, Горшок, - и тут же отодвинулся в сторону, чтобы харчок лицом не поймать, - но дорогу тебе укажу. Укажу, и дам свою трубку, - он поднял руку, прерывая не начатый еще, но заготовленный уже поток возмущений, - она тебе с колдовским туманом поможет. На берегу реки встанешь – раскури. Не раньше, и не позже, уяснил? Взамен, когда Леший к тебе явится, бросишь табак отгоревший через левое плечо. Горшок молчал. - Слово даю, что вреда ему не причиню, - раздраженно добавил Охотник, - ну так что? По рукам? Миха тяжело вздохнул. Посмотрел на заманчивую трубку в руках Себастьяна, припомнил ведения свои странные, Андрюхино лицо вспомнил.. и выстрадано кивнул. - Ладно, хрен с тобой, блин! Давай сюда трубку. - Ну, вот и славно, - Охотник без особых сожалений расстался с трубкой, которую Миха тут же спрятал за пояс штанов, поднялся и размашистым пинком ноги затушил костер. Последнего кроля он оставил висеть между рогатин, поднял голову к небу и шумно втянул грудью теплый летний ветерок. Миха смотрел на него, не отрываясь. Прошла секунда, десять, минута и еще.. он топнул ногой, вогнал лопату в землю, вытащил ее, кряхтя, поковырял в зубах мизинцем, почесал шею, сделал шаг к Себастьяну. Сделал второй, сделал третий, остановился, приподнявшись на носочки и заглядывая мужику в лицо. - Ты че, сдох там? - А ты не думал, что друг от тебя сам сбежал, по доброй воле? – рыкнул Охотник, открывая глаза. Горшку почудилось в тот момент, будто что-то звериное в них промелькнуло, черное и опасное. - Э, блин! - В ту сторону твоя дорога стелется, - Себастьян развернулся к подлеску и провел пальцем кривую меж деревьев, кустов – прямиком к горизонту, - пойдешь – по сторонам не смотри. Увидишь по правую руку деревню – не сворачивай, но знай: верно идешь. Если мельницу перед собой заприметишь – значит, мимо прошел. Но реку пропустить сложно: гиблая она, мертвечиной несет. Горшок закрыл глаза, бормоча под нос: «по сторонам.. деревня.. мельница.. мертвячьи воды». - Все понял, - кивнул он бойко, поудобнее лопату перехватив, - спасибо тебе, Охотник, блин, хороший ты мужик! – Миха хлопнул Себастьяна по могучему плечу и кивнул в сторону кроля с намеком, - а это.. Себастьян хмыкнул, - хрен тебе, Горшок. Это чтобы я ночью не сразу по твоему следу пустился. Если повезет – достаточно далеко уйдешь, ну, а на нет – и разговор короткий. Он улыбнулся, и было в его улыбке что-то такое, от чего вся весёлость из Горшка вышла. Он сглотнул, кивнул несмело, но понятливо, и на указанную тропу вышел. Лишь с полсотни шагов спустя Миха обернулся, чтобы увидеть, как возвышается над костерком здоровая фигура, и в мареве изменчивом она ему медвежьей показалась. ?? Женщина бледно улыбнулась. Андрей огляделся в темноте её мгновение назад гостеприимной избы и снова пожалел, что ружья под рукой не имеется; но внешне то никак не показал. Вновь принятую от хозяйки дома одежду он повертел в руках, решил, что хотя бы штаны надеть не помешает, и с тем задуманное осуществил. - Горшок, говоришь.. – вдруг раздался мягкий голос за его спиной. Андрей вздрогнул, едва выпустив бляху из пальцев, и кивнул, соглашаясь. Горшок. - Кто он для тебя? Князь выгнул бровь, да так, что лицо его надвое перекосило, - кто?.. Да.. братец он мне, друг сердечный. - И единственный, - смешливо добавила женщина, будто знала, о чем говорит. - Ну, - Андрей повел плечом, - мне много и не надо. Горшок да Кочерыжка. Ребята они, конечно, с придурью, контуженные слегка, но зато душа у них.. у него.. не всякому такая встретится. Сердце большое, храброе, ум находчивый при общей тупости.. Понимаешь, Горшок – это.. сложное такое явление, неоднозначное.. к нему привыкнуть надо, - Князь улыбнулся, словно позабыв, что посреди чужого дома стоит и с неведомой ему хозяйкой откровенничает. Завозилась внутри, заныла, заскулила черная тоска. Соскучился он по Михиной болтовне неуёмной, по глупости и по мудрости его житейской. По роже его невозможно родной. - Вот как. Князевой руки медленно коснулись тонкие женские пальцы. Андрей перевел на них взгляд, отвлекаясь от мысли и собственной памяти. В темноте, теперь уже привычной глазам, чужие руки едва ли было видно, но ощущения они дарили очень яркие и живые; Князя до мурашек пробрало, а пальцы тем временем двинулись наверх – цепляя родинки, шрамы, рисуя узоры. - Хороший ты друг, Андрюша, - прошептала женщина, становясь на шаг к нему ближе. Теперь Андрей чувствовал, как его грудь щекочут длинные мягкие волосы, шелковистые, ухоженные.. (не то, что горшковский ёж), пристальный взгляд на себе ощущал, - расскажи мне еще. Я послушаю. Теплом дыхания обдало его крепкую шею. Князь запрокинул голову и сглотнул, а когда снова в темноту вгляделся, показалось ему, что не женщина вовсе перед ним стоит. - Горшок?.. - Ты говори-говори, - снова раздался шепот. Горшок расплылся в улыбке своей дырявой, от которой сердце в груди сжалось и забилось быстрее, весело подмигнул. Князь протянулся было к нему, но тут же себя одернул: не может такого быть, наваждение это. Нет здесь Горшка. Он медленно вздохнул, выставил перед собой руки и крепко сжал ими хрупкие женские плечи. В ту же секунду зажглись повсюду новые свечи, а голубые Андрюхины глаза с янтарными женскими взглядом пересеклись. - Ты если поговорить хочешь – так изволь, а шутки со мной не шути, - сказал Андрей спокойно, но твердо, - расскажу я тебе историй, коль желаешь, великое множество, но сперва неплохо бы имя твое узнать. Так по совести будет, мое-то тебе ведомо. Изумление сошло с лица женщины быстро, будто утренний туман с холодной росы схлынул – Князь едва успел растерянность сморгнуть. Её красивые губы изогнулись в улыбке, разошлись над белыми зубами, очертили ответ. Андрей хмыкнул: диковинно и красиво, запомнит. «Адель». - Интересное имя, - сказал он, присаживаясь за стол. Одного пирожка оказалось мало, Князь взял еще, налил себе молока и принялся уплетать еду, не сводя взгляда с новой знакомой. Адель, как ни в чем не бывало, закрыла заслонку в прогоревшей печи, поправила постель, на которой княже отдыхал, и присела напротив него. Теперь Андрей мог спокойно и внимательно её рассмотреть. Женщина перед ним была удивительной красоты: её молодое лицо обсыпали веснушки, длинные ресницы отбрасывали на них тень, рисовали созвездия. Глаза цвета липового мёда смотрели внимательно, в них читался недюжинный ум, в них таилась хитринка. Женщина улыбалась, то и дело касаясь пальцами рыжих локонов на своей груди. Пальцы у нее были черными почти до самых костяшек, но тоже красивыми. Что-то они Князю напоминали, что-то смутно знакомое, будто недавно он точно такие пальцы видел, но у кого-то еще. У кого-то, кому обещался помочь, да только вспомнить не мог, кто же это был, и когда. - Раз уж мы знакомы, - привлекла его внимание Адель, поднимая кружку с травяным чаем. Его запах дурманил, но Андрею упорно казалось, что соображает он хорошо, - расскажи мне о себе. О своей жизни, о друге своем. Я очень люблю чужие истории слушать, в них всегда так много жизни, так много радости и доброты. Князь улыбнулся, - ну что ж.. таких у меня полно. Он приосанился, готовясь вести рассказ, - тебе с начала или как пойдет? - Расскажи с начала, Андрюша, - Адель подперла голову рукой, глядя на него с жадностью и интересом. Князь мог бы заметить, но не увидел, как в окне по правое её плечо утро сменилось полднем, а полдень – Луной. - Ну, значит так. Все началось, когда я в одночасье осиротел. Родителей своих не помню, что сгубило их – тоже, помню, что их не стало разом. Будто раз – и вычеркнули, стёрли, будто для истории моей они не важны. Ну, в общем, был я в то время один, и часто уходил за город гулять – я не в деревне рос, а в центре, но то дело прошлое. За городом начинались деревушки, одна меньше другой, и в самой дальней из них, на западе, отпетые мерзавцы жили. Отморозки. Ворье, жулье, да скотоложцы. Ну, сплошь благодарная публика, в общем. А на окраине этой деревни стоял дом, такой старый, что местные поговаривали, будто там призраки живут. До того этого дома боялись, что заколотили двери, заделали окна, а жечь – не жгли, не хотели замогильную силу тревожить. Туда-то я и полез. Зачем? Тоскливо мне было, душно, а может, судьба так хотела – пойди разберись сейчас. В общем, подвал этого дома законопатили плохо, ну я и протиснулся. Тощий был, мелкий. Пролез в дом и стою, а там холодно, темно – хоть глаза коли, но не страшно. Не знаю, почему не боялся. Пошел я оглядеться. Вокруг паутина, крысы в стенах возятся, все скрипит, трещит, и вдруг вижу: шевельнулось что-то под лестницей. Я, конечно, в штаны наделал тут же. Стою, притворяюсь, что меня нет, но любопытство-то распирает. Я слышал, говорили, что в этом доме деда заживо схоронили, премерзкого и злого. В общем, взял я первую попавшуюся в руки палку – а это оказалась метла, облезшая такая.. взял – и пошел. Медленно, не дышал почти. Подкрался к лестнице, а за ней – мешок картошки лежит, старый, холщевый, потрепанный. Лежит и мычит. Я от удивления даже бояться перестал. Ткнул палкой в мешок, и говорю: «Кто там есть?», - а из мешка – рука. Маленькая, бледная.. следом – вторая. А потом выбралось из мешка чудище непонятное и смотрит на меня огромными черными глазищами: чумазое, лохматое, дышит тяжело и потеет как шлюха на исповеди. Я не сразу понял, что это пацан. И еще позже понял, что он болеет сильно. Хрипит, когда дышит, трясется. В общем.. мне его жалко стало. Я его голову потрогал – он горит. И не дернулся даже, когда я его тронул, смотрел только. Я тогда убежал за водой к озеру ближнему, не было у меня ничего при себе, так что намочил рубаху и обратно побежал. Вернулся, что мог – ему в рот выжал, остальное – на голову мокрой тряпкой положил. Ну, лечил как умел. У пацана, кстати, зубов не хватало передних.. я тогда не знал, о чем с ним говорить, он тоже молчал.. ну, я и начал сочинять про домового под лестницей, беззубого, но доброго, который нечисть по дому гоняет, и все ему нипочем. Смотрю, а пацан смеется. У него сопли по лицу текут и вода озерная, а он ржет. «Лихо, - говорит, и шепелявит жутко, - ты слагаешь, ё-моё. Еще давай». А я говорю: «Нет. Ты мне имя сначала скажи». Ну, он и сказал, а потом снова сказку затребовал, и давай в нее своё вставлять: «Не, нифига, не так было!». Я тогда возмущался много, спорил с ним, но быстро понял: поладим. Нельзя не поладить с тем, кого Горшком зовут, и кто так заразно смеется. В город мы вернулись вдвоем, утром. Я Горшка отвел куда знал – в приют, там меня наказали за побег, а его подлечили, о чем потом пожалели, кстати. Столько мы с ним бедокурили вместе, сколько крови тёткам попили.. Помню, раз.. ?? Горшок вышел из леса, когда Солнце покатилось к закату. Заговор Лешего снова его окутал, снова дал сил и понимание: не обманул его Охотник, правильной дорогой он идет. Час или около того спустя, подлесок медленно истаял, сменился поляной, а та перешла в целину. Горшок шел, бормоча под нос напутствие Себастьяна, и вскоре заметил, как целина вокруг пожелтела – значит, все верно; если землю возделали – значит, есть кому; значит, деревня неподалеку стоит. И верно: звенящая мошкарой да мухами тишина постепенно сменилась далекими голосами, вскриками, скотиной мычащей да блеющей. Теплом пахнуло, едой и деревенским бытом. Горшок невольно улыбнулся: сейчас бы в баньку с Андрюхой, попариться, пивка попить – и на боковую. Или в ночь уйти, песни горланить, пока палками и тряпками прочь с улицы не погонят. Он остановился, выглядывая вдалеке дома, но в голове снова зазвучал ровный голос Охотника: «с дороги не сворачивай». И то верно, у Андрюхи, может, времени все меньше, а он – о баньке! - Вот с-сука, - выругался Миха и перешел на бег. Лопата ему в том совершенно не помогала, но о ней Горшок и думать забыл. Бежал, спотыкаясь неловко, и прямо перед собой во все глаза глядел, мир вокруг себя во все уши слушал.. но первым реку все равно почуял нос. Горшок притормозил и зажал его рукой, морща лицо в отвращении: откуда-то издалека отчетливо тянуло мертвечиной. Сладкий, едкий запах пробирался повсюду, заставлял слюну по губам течь, а горло сжиматься от тошноты. Миха замотал головой как дворняга, упорно продолжая шагать. Чуть погодя, он впервые наткнулся на табличку: деревянная, она была врыта глубоко в землю и гласила: «путник, развернись!» Чуть ниже букв на ней красовался белый череп с костями. Красноречиво, чо. Горшок оценил. Чем дальше он шел, тем чаще ему встречались такие вот селянские записки, и тем резче на них слова становились. «Поверни, коли жизнь дорога!» «Вертай взад!» «Болван слепой, не видишь? Али нюх отбило? Поверни!» «Ступай на восток, там люди живые, а впереди – смерть!» Остановился Горшок только у последней. Почесал затылок, посмеялся громко и со вздохом (о котором тотчас пожалел) приблизился к темной стоячей реке. «Во дурак!»