Как в страшной сказке

Горшок дошагал до берега и остановился, когда мягкая глина под ногами начала в сходить в воду. Речка перед ним была довольно узкой; вытянись поперек трое мужиков, один за вторым – до другого края достали бы. Духан от нее шел – не приведи Луна. Здесь, вблизи, дышать и вовсе становилось невозможно. Повезло Михе, что он полжизни по рыгаловкам да трактирам скитался и к вонище привык – а то скис бы на месте, и поминай, как звали. Редкая трава под ногами была странной: белой, будто снегом припорошенной, и очень хрупкой. Она трескалась, ломалась под ногами, и ощущения от нее были до того неуютными, словно под землей, в корнях её, мертвяки схоронены; да сплошь мерзавцы-душегубы, чья злоба лютая природе развернуться не дает. Вдоволь надышавшись гнилью и смертью, Горшок полез за высокий пояс своих штанов и извлек на свет божий странную трубку Охотника. Глазницы оловянного черепа смерили его презрительным взглядом, да так и застыли. Миха присел на корточки, достал огниво и неспешно трубку раскурил. Вкус у табака был.. неописуем. Горшку показалось, что больше всего он похож на горелый можжевельник вперемешку с рыбьими потрохами. Одного вдоха хватило, чтобы схватиться за горло, исходя на говно, и удариться в слёзы. Миха зарычал от злобы, но трубку из рук не выпустил, и не зря: чадила проклятая с такой силой, что от сизого дыма в сиреневых странных прожилках – будто крошечные молнии повсюду мерцают – скоро было негде укрыться. Снова научившись дышать, Горшок с изумлением смотрел, как исчезает туман по ту сторону реки. Он лопался, пузырясь, выл, словно живой и отступал назад; отступал до тех пор, пока не показались из-за его пелены темные стены крепко сбитой, но порядком обветшалой избы. Очень скоро, дальний берег реки предстал перед Михой во всем своем скудном великолепии: жухлая трава, глиняная тропка от воды до самого крыльца избы, за ней - поля, изъеденные гарью. Словно земля по ту сторону реки и не жила никогда, словно кто все силы у нее забрал и ничего взамен не оставил. Мертвячий смрад от воды ушел вместе с туманом, Горшок с удовольствием втянул полной грудью запах леса, запах травы и свежести. Он будто снова забылся, глотая прохладный воздух, но трубка в его руках вдруг дыхнула каленым железом и жутко Михины пальцы обожгла. Он дернулся, выпустив её из рук, и едва поймал у глиняного вала. Маленькая крышка на макушке черепа открылась от удара, и чудная смесь просыпалась наружу. Миха охнул. Себастьян-то велел!.. Он наступил на растущий здесь же лопух, с горем пополам оторвал здоровенный лист и бросился собирать в него отгоревший табак. Когда дело было сделано, Горшок вытащил из перевязи на поясе длинный шнурок с круглым навершием, обмотал им получившийся мешок и припрятал его туда же, куда вновь отправилась пустая трубка. Пригодится. Сам Горшок всмотрелся в одинокую избу. Ничего особо примечательного в ней он не увидел: ну, подумаешь, бараний череп на двери. Что он, чудаков в округе не видал? Травами увешаны окна – так то, может, для запаха – с таким-то «приятным» соседством. Письмена диковинные повсюду – так Горшок малограмотный до чужих языков, может, то сплошь гостеприимные лозунги: «Проходите, люди добрые» или «Будь как дома, путник». Кровью порожек вымазан? Да мало ли, чья она.. в общем, как ни пытался Горшок убедить себя, что не по адресу пришел – так ни на грамм и не преуспел. Видно, и правда Ведьма в той избе живет, и Андрюха там где-то. Сплюнул Горшок через правое плечо и уже собрался реку пересечь, когда вспомнил, что Леший ему говорил; мол, есть у Ведьмы слабость, а какая – то Горшку самому известно. Нахмурился Миха, соображая. И верно! Приснилось ему однажды.. или то наяву было.. или в угаре хмельном – того Горшок не помнил, но привиделось, что в реке этой, на самом дне, фигурка старая схоронена, и что Ведьма к ней сама неровно дышит. Правда, вспомнил Миха еще кое-что: пальцы покойничьи, фигурку от него укрывшие. Задумался Горшок, почесал лохматую голову и закрыл глаза. Река, та самая, тёмная, текла под его ногами с востока на запад, уходила вдаль и терялась в полях. Под холодной водой, под илом и глиной спал мертвяк, и вот чудное дело: не поймешь, человек ли, зверь ли или чудо какое, ни на тех, ни на тех не похожее. Земля, трава и каждая букашка в волосах шептали Михе: «сгубила. Увела», - да все голосом Лешего, как один. Горшок противиться им не стал. Не открывая глаз, он опустился на колени, задрал рукав рубахи до плеча и неспешно погрузил руку в воду. Вода приняла его легко; не было в ней вязкости, не было злобы – да и в Михе самом того не было, что скрывать. Потому и поладили. Коснувшись пальцами дна, он раз подцепил одну глину, второй, а на третий – ухватился за гладкую фигурку и на себя ее потянул. Горшок знал, что поднял из воды осла – резную по кости игрушку, пожелтевшую от воды и времени – так оно и оказалось. Повертев ее в пальцах, Миха заметил под хвостом осла маленькую дырочку. И все бы ничего: дырка где надо - чего он, гузна ослиного не видал? – да только была в нее забита крошечная бумажка. Горшок помнил, что ему бы поторопиться, что Андрюха в Ведьминой избе пропадом пропадает, но так его эта бумажка, ничуть в реке не отсыревшая, увлекла, что он подцепил её ногтями и наружу потянул. В ту же секунду его отбросило назад вместе с лопатой, сапогами и куриными мозгами, а ослиная фигурка взвилась над полем, лопнула.. и исторгла из себя скелет. - Нихрена ж себе, ё-моё.. – выдавил из себя Миха. Он приподнялся на локтях, и теперь смотрел, как медленно – и всё же, верно – обрастают плотью человечьи кости. Не успел Горшок моргнуть, как чудище лихое поднялось с земли, обернулось человеческой кожей и медленно в его сторону шагнуло. Оно качалось и тряслось, похожее на мешок, бугристое, страшное, но водянистые ноги его исправно шагали, а внутри всё понемногу вставало на свои места. Миха видел, как ходят под кожей кости, как появляется мясо, как проступает наружу лицо. Когда он нашел в себе силы дышать и шевелиться, перед ним стоял – ни дать, ни взять – писаный сказочный принц. Мальчишке было лет, от силы, двадцать. Русые волосы до локтей, глаза как небо ясные, кожа – белая, ни рытвин, ни других Горшку привычных отметин, пальцы длинные, хозяйство уважаемое. Он стоял перед Михой голый, но стоял ровно и гордо.. Горшку даже захотелось в него плюнуть; научного интереса для, а не из зависти. - Ты еще че за хрен? – поинтересовался Горшок, поднимаясь, наконец, на ноги и держа перед собой лопату. Мальчишка посмотрел на него, будто впервые увидел, но очень быстро отвел взгляд к реке. Отвел взгляд, повернул голову, тело – и уставился на избу. - Я к тебе жопой не стою, блин, - возмутился на это Горшок, подходя ближе, - ну что за люди, а. Никакого уважения, на самом деле. Ты его из жопы осла достаешь, он тебе в благодарность свою под нос сует. Вот отсюда все беды, понимаешь ты, нет? От бескультурья и наглости. Можт и правильно Андрюха говорит: «Если кто без повода на людях оголяется – такому человеку веры нет, маргинал он и чмо», блин. Паренек на его слова никакого внимания не обратил. Он разомкнул тонкие губы, что-то прохрипел, вспоминая, как язык во рту ворочать, и медленно проговорил, - Ведьма меня.. в осла.. я дурман-травы.. и в реку. Она поймала.. душу.. заточила. Нас таких.. много.. Горшок.. на дне.. а я.. Лешего.. сын.. старший.. лешачонок. Отца.. в тебе.. слышу.. - Вот те на.. – выдохнул Миха, и по-новому теперь на мальчишку поглядел. Вблизи он и правда не походил на принца: бледная кожа его была и не кожей вовсе, а молодой берестой (Миха ткнул в его руку пальцем и увидел, что она мажется, словно березовый ствол); глаза голубые – озёра, дожди проливные, волосы – пшеница. А хозяйство – ну, тут Горшок судить не брался, здесь у него оправданий для себя красивого не нашлось. - Так что же, Ведьма всех вас сгубила, сколько есть? – спросил Миха, и голос его звучал на удивление серьезно. Лешачонок качнул головой, голос его зашелестел – кажется, вспомнил, как звуки наружу извлекать, - любила нас Ведьма. Каждого любила, Горшок, и Князя твоего она тоже любит. Миха внутри похолодел и напрягся. Любит она его.. нахрен сдалась такая любовь! Если Князю так девка нужна – найдут, нормальную найдут. Горшок сам отыщет, на краю земли найдет такую, которая Князя любить будет точно как он.. точно как он того заслужил, блин. Миха ощетинился, губу верхнюю вздернул и головой недобро тряхнул, - да ты.. ты знаешь, че, Лешачонок? На вас друзей хороших не нашлось, на самом деле, а вот на Андрюху хватит. Я, скорее, сам полягу, чем какой-то Ведьме его ни за хрен собачий отдам, понимаешь, да? На этот раз, парнишка действительно на него посмотрел. Он окинул взглядом сгорбившегося, злобного человечка в чудной полосатой рубахе, готового (имея при себе лишь лопату) глотку Ведьме перегрызть за своего друга, и мягко ему улыбнулся. Добро. - Ступай, Горшок. Выведи её наружу, я помогу. С этими словами, Лешачонок ушел под землю; не сходя с места и не двигаясь, он становился все ниже и ниже – пока его пшеничная макушка окончательно не затерялась среди травы. Миха, впрочем, этого уже не видел – он шагал к дому Ведьмы, держа наизготовку лопату и твердо вознамерившись больше ни на что не отвлекаться. Чуйка Лешего больше не шептала ему на ухо, а ведения не застилали взор – Миха шел один на один со своими мыслями, а те, подобно бешеным собакам, метались из угла в угол, вгрызаясь клыками в давно позабытые фрагменты былого. ?? - Или еще помню! Раз решили мы с Горшком на рыбалку пойти, я сижу, удочки мастерю. Смотрю, а Горшок в сторону леса наш котелок походный тащит. Я его окликнул, мол, куда? А он говорит: «Я, Андрюха, ща червей наберу и черноземом с Лешего Хребта – это холм такой среди леса, на нем все зацветет, что в землю положишь – засыплю. Они у нас, эти черви, размером с Полоза станут, понимаешь, да? Ух, наловим рыбы тогда!» Я смотрю на него: вот, вроде, умный товарищ, а дурак дураком. Бросил я в него.. да не помню, что бросил. Что-то в него полетело. «Верни, - говорю, - котелок, идиотина, нам из него есть!» А он в ответ: «Ничего ты не понимаешь. Червяки – они же по-любому в тебе окажутся. Рыба червяка ест, а ты – рыбу. Помрешь – кто в тебе поселится? Черви! Да и щас в тебе полно червяков, я уверен, особенно тут, - он постучал пальцем по лбу, - коли гениальную мысль за версту не чуешь!» Я у него спрашиваю тогда: «А земля, Горшок? Земля во мне тоже есть?» Он помялся, надулся, пробурчал: «Ну, похрустит, блин..», но котелок вернул. И знаешь, что? Горшок ни на секунду от идеи своей не отказался. Снял башмаки да потащил куда нес. Разводил в них червей, а сам босиком рассекал, пока я ему обмотки не сшил. Что характерно, вырастил червей, жирных, и рыбы мы нажрались от пуза. Я Горшку не сказал, конечно, что он прав был, но это ж Горшок. Всё он знает. Адель медленно и тяжело вздохнула. Незаметно закатила глаза, пока Князь в себя чай травяной вливал, и покосилась в окно. Время по ту сторону стекла не то, что быстрее не шло – оно, кажется, вовсе с места не двигалось. Ведьма никогда не ощущала себя настолько беспомощной против человеческой словоохотливости. Ведь оно обычно как бывало: придет к ней молодец-красавец, сядет за стол, поест-попьет, историю-другую расскажет, да утомится. Ведьма его приголубит, приласкает, а как уснет – сделает все, что полагается – и концы в воду. А этот что?! Мало того, что трещит без умолку уже который час, так все истории у него – про Горшка! Какое ей, Адель, до него дело?! Так нет же, Князь, даже если начнет про себя говорить, все, в конце концов, возвращается к Горшку. Сколько же места этот человек, которого умом постичь невозможно, занимает в его душе? Кинешь быстрый взгляд, и кажется – всё. А внимательнее глянешь, и ясно: даже этого «всего» не хватает. Куда там Ведьме в нее залезть – в нее даже здравый смысл не помещается, тьфу ты! - Интересно ты рассказываешь, Андрюшенька, - протянула Ведьма ласково, - любо-дорого слушать. Князь приосанился и довольно улыбнулся. - Только притомилась я. Да и ночь на дворе. Пора бы нам отдохнуть. Андрюха посмотрел в окно, задумался, и медленно взгляд на девушку перевел. Он, конечно, знал, что может говорить часами, когда дело до походных баек доходит, но чтобы так.. сидело внутри него поганое какое-то чувство. Не то тревога, не то чуйка молодецкая. Адель, без пустой болтовни, была девушкой красивой, умной и внимательной, во всех отношениях прекрасной, да только вот вопрос: неужто, такая никому не приглянулась, не пришлась по сердцу? Что-то в ней, в её доме было не так, а что – того Князь понять никак не мог. Он сложил руки на груди и подался ближе к девушке. Та чуть удивилась, но отстраняться не стала, лишь плечи подобрала, напряглась. - Нехорошо это, - сказал Князь, - что я один говорю. Ты прости меня, Адель, да только я про тебя ничего не знаю. Как оказался – не помню, о тебе слыхом не слыхивал, хотя всю жизнь в этих краях прожил, и уж про тебя-то наверняка должен знать. Изба у тебя приметная, а уж ты сама.. – он чуть склонил голову вбок, спокойно улыбаясь, - чтобы на такую красивую, да мужика не нашлось? Чует мое сердце, не зря те вопросы множатся. За доброту твою, за ужин – спасибо, но если чему Горшок меня и научил – так это сердце свое слушать. Так что пойду я.. Адель вдруг резко поднялась на ноги и взмахнула рукой. Князь замер на месте – ни шевельнуться, ни мысль додумать – а Ведьма разъярилась, смахнула со стола что на нем осталась и не своим голосом заверещала, - да какой же ты невозможный! Не человек – занудство сплошное! Ишь ты, умный сыскался, да я таких как ты голыми руками на тот свет половину Зареченки перевела! К черту Колдуна с его причудами, не достанется ему твоя душа, сил моих больше нет! Красивый-то красивый, чёрт, да кто тебя вынесет?! То про Горшка своего трещит, то умного корчит! Она снова взмахнула рукой. Простая печка, что посреди избы стояла, вдруг раздалась по сторонам, переставила кирпичи, и устье её таких размеров стало, что в него, при должном усилии, человек бы поместился целиком. Сама Адель тоже на глазах преобразилась: рыжие кудри её побелели, снегом серебристым грудь припорошили. Глаза потускнели, лицо осунулось, его избороздили глубокие морщины. В нескольких местах на лице вылезли безобразные бородавки, а пальцы скрючило старческой болезнью, узлами суставы связало. Её тело, молодое и фигуристое, в одно мгновение пополам согнулось, колени заскрипели, а ноги высохли. Огонь в огромной печи затрещал, раскаляясь, фыркнул искрами и загудел. Накалилось железо. Ведьма подошла к Андрею и тронула его лицо ладонью, огладила челюсть в нежной щетине, приголубила, улыбаясь. Князь растянул губы в ответ, но его глаза стеклянные смотрели не на Ведьму, и видели не её. Он покачнулся, будто не живой, развернулся к печи и сделал неловкий первый шаг в ее сторону. - Не бывать тебе моей любовью, Князюшка, - прошипела Адель, - но и другим я тебя не отдам. Хороший ты. Верный. Вот только преданность твоя собачья никому не нужна. Где он, Горшок твой проклятый? Когда явится?.. В ту же секунду Ведьма изумленно вскинулась и побежала к двери, держа над полом черные юбки. Её волшебный туман рассеялся, издох, будто скотина вьючная, но хуже того – кто-то позарился на святое, усыпальницу её потревожил! Любимого забрал! Адель выбежала на крыльцо, схватилась за перила с такой силой, что дерево под её пальцами затрещало, и с ненавистью уставилась на того, кому ума не хватило от Ведьминой избы держаться подальше. - Сгною, ублюдок слабоумный! Волкам одичалым скормлю! - Че ты там шамкаешь-то, бабуся? Ты поближе подойди, блин. Раскочегарила печку свою – так, что изба трясется и воет, где ж я тебя услышу?! Перед ней стоял парень – не сказать наверняка, много ему или мало зим – на лесную зверюгу похожий. Лохматый, сутулый, зубы выбитые скалит, орет во всю глотку и лопатой над землей трясет. Одет не пойми во что: полосатая рубаха, виды видавшая, не то в крови, не то в грязи по самое горло, штаны чудно пошитые, сапожищи грязные. На вид – бешеный, в черных глазах черти пляшут, руки изрисованные в напряжении трясет. Ведьма губы скривила, перед собой «козу» из пальцев выставила для защиты и крикнула в ответ: - Назовись, убогий! Что на могиле писать? - Да ты не бойся, бабуся! – крикнул парень задорно, - я сам напишу! «Жила старуха у реки, да вдруг отбросила коньки! Её сразил лихой Горшок.. от смерти Князя уберег!» Ну, это рабочая версия, на самом деле. Ведьма ощутила, как от гнева её накаляется воздух. Глаза налились кровью, а кровь та вскипела, изнутри обожгла. - Ты?! Горшок?! – она подалась вперед и почти зарычала, захрипела от натуги, - ТЫ?! - Ну, я, да, - Горшок улыбнулся довольно и выставил перед собой лопату, словно всерьез собирался ей воевать. Лопата та была старой, ржавой, лезвие на черенке едва сидело, и все же.. по спине Ведьмы пробежал холодок. Лицо Горшка за один взмах рукой преобразилось. На нем не осталось ни следа веселья, глаза потемнели, уголки губ опустились вниз, а брови сошлись у переносицы, - Князь где? Теперь его голос звучал низко и угрожающе; похоже, время для шуток прошло. Ведьма, наконец, ухмыльнулась и чуть расслабилась. Попался, - опоздал ты, Горшок, - протянула она скрипуче, - нет твоего Князя больше. То не печь коптит, то Андрюшенька твой жарится дочерна. Одной бы минуточкой раньше пришел.. да не судьба, видать. Не бывать тебе, малахольному, героем. Тебе бы в детстве еще помереть от лихорадки, да не топтать сапогами землю – тогда, глядишь, и Князь бы живым остался. Пел бы по кабакам да трактирам, монетку имел, да горя не знал. Но нет. Потащил его за собой, глупыми идеями соблазнил, отравил собой, испоганил. Что, не смешно тебе, Горшочек, не весело? Ну давай, скажи мне, что я не права. Ведьма смотрела в упоении, как кривится от боли Михино лицо, как начинают дрожать руки и подводят ноги. Он едва заметно отшатнулся назад, но все же, не отступил, не опустил лопату свою – только зубы сильнее стиснул. - Да что ты знаешь, карга старая?! – крикнул он, наступая. Адель сама едва не отшагнула: никогда такого не было, чтобы человек против её силы выстоял. Горшок не видел в ней прекрасной девушки – это Ведьма тоже с запозданием поняла – видел её такой, какой она была, и яд её слов в свое сердце не пустил. - Князь – не овца полоумная, чтобы я его за собой тащил, понимаешь, да? – он шел вперед, тяжело, словно сквозь кисель, но все так же неотвратимо. Смотрел в глаза, не моргая, не замечал, что кровь из носа по губам течет, на рубаху капает. По лбу Ведьмы побежал пот, вздулись вены и жвалки, зашумела голова. Она зарычала, будто дикой сделалась, и шагнула Горшку навстречу. Её старые кости трещали от напряжения, отдавались жуткой болью в груди, но Адель ни на секунду не оставляла попыток придавить Горшка своей магией, прихлопнуть его как назойливую жирную муху. - Да он за мной шел.. – выдавил Миха сквозь зубы, приближаясь, - тьфу, сука проклятая! Он за мной ИДЕТ, потому что слышит, потому что у нас с ним – понимаешь, да?! – одна на двоих душа, блин! – еще один шаг вперед, еще, а за ними – третий, - и я чую, что он живой! Потому что если он умрет – то и меня не станет, а я – вот он, стою, видишь, да?! И буду стоять, и тебя, тварь, я прихлопну! Закопаю! И обоссу! Горшок закричал, взревел, и Адель закричала тоже. В её глазах потемнело от ярости, но едва она ступила на траву со своего крыльца, как ногу её оплели тугие зеленые лозы. Горшок даже не успел заметить, как они вырвались из-под земли и размножились, ветвясь. Ведьма вскрикнула и повалилась наземь, а лозы все быстрее и туже её по ногам и рукам скрутили. - Что это?! – глаза Ведьмы бешено вращались в орбитах, искали виновных, но никого, кроме Горшка, на поляне не было, - ты?! Что ты сделал?! Миха подошел к ней ближе. Он глядел мрачно, будто небо перед дождем, а в его глазах не было ничего, кроме холодной решимости. Ни злобы, ни обиды – одно лишь намерение сделать все, чтобы друга спасти. И тогда, глядя в его глаза, Ведьма впервые познала страх. С тех самых времен, когда она, молодая, встретилась с уродливой цыганкой в черном с красными цветами расписном платке и узнала о своих силах; с тех пор, как трудом и кровью других людей её в себе укрепила, взрастила, и еще раньше - с первых дней на свете, не было в ней и крупицы страха за свою жизнь. Не знала Адель, что такое «онеметь от ужаса, оцепенеть и сдаться, утратить волю», и все же.. она лежала, спеленутая, беззащитная, в грязи, и глаза её щипало от горячих горьких слёз. - Нет.. – прохрипела Ведьма едва слышно, - не надо.. я только хотела.. любви. Горшок остановился перед ней и сморгнул, - чего?.. - Любви, безмозглый! – голос её надломился, - все, кого я любила, от меня отвернулись! Ослы проклятые! – Ведьма замотала головой, - каждому сердце открыла, каждого впустила, а они что?! Изменяли! Красота моя угасла, не дается сила никому за бесценок, а обманом много ли сделаешь?! Много счастья построишь?! Ненавижу тебя, Горшок! Тебя и Андрюшу твоего ненавижу! Почему, почему тебе, а не мне?! Ты же уродец никчемный! Лихо кривозубое! – она сплюнула на землю темную от крови слюну и снова в гневе затряслась. Лианы ползучие сдавили её тело так сильно, что Ведьма едва ли могла дышать. Горшок воткнул в землю у головы Адель лопату и присел на корточки перед ней, повел плечом, - ну, может и так. Может, рожей я и не вышел. Только я никому зла не делал, ни от кого не требовал верности да любви, и за обиды на тот свет не отправлял. Или на дно, чего хуже, понимаешь, да? Может, мне судьба улыбнулась, когда я Князя встретил, а тебе – нет, да только уродливой тебя, мать, не сила твоя сделала, а злоба. Это ж ты сколько всего сделать-то могла, хорошего, скольким помочь могла, а всё о себе.. Я бы и рад тебя пожалеть, бабуся, ну чесслово, да только зло – оно не в других, оно у тебя внутри, на самом деле. И что Князя сгубить хотела - я тебе тоже не прощу. Он встал на ноги, обхватил черенок лопаты двумя руками и занес её, словно топор, над Ведьминой головой. - Ты прости, если что, - сказал Миха горько, и с тем, зажмурившись, резко опустил лопату вниз. Ведьма взвизгнула высоко, протяжно, и все стихло. Лезвие лопаты сквозь её шею, голову отсекая, в мокрую землю ушло. Зашелестела под ногами трава. Горшок приоткрыл глаза, морщась, и едва заметить успел, как последний клочок черной юбки среди сочной молодой травы скрылся. Ни лиан вокруг не осталось, ни Ведьминых следов. Прибрал, стало быть, Лешачонок. Туда ей и дорога. Миха тяжело вздохнул, утер грязными руками лицо, и тут же рванул прямиком в избу, бросив в черной крови перепачканную лопату у крыльца. Князь нашелся внутри. Он стоял у огромной печи, держась рукой за раскаленную заслонку, и пытался забраться внутрь. Так ногу поднимал и эдак, но всё сообразить не мог, что пригнуться надо. На его лице красовалась потерянная улыбка, он смотрел перед собой, не моргая, и едва ли соображал, что пытается сделать. - Ты че, Андрюха, совсем уже?! – Миха схватил его за пояс и резко дернул на себя. Князь пошатнулся, выпустил заслонку из рук и упал, а Горшок повалился сверху. На ладони Князя теперь красовался жуткого вида ожог, кожа лопнула и слезла, а открытую рану присмолило. Миха скривился и дернул из-за пояса рубаху, роняя на пол трубку Охотника и прогоревший табак в лопухе. Он оторвал внушительный лоскут ткани от полосатого подола и перемотал им Андрюхину руку, чтобы ничего в нее не попало. Потом замажет.. чем-нибудь. Потом подумает о том, что рубаха, небось, грязнее всего, что в этом доме есть. Сейчас Горшка больше волновали попытки Князя снова подняться и в печку залезть; он по-прежнему смотрел вокруг себя ничего не видящим взглядом и не прекращал улыбаться. - Эй, Князь, че ты.. на самом деле, - Горшок сжал пальцами его челюсть и немного потряс Андрюхину голову. Потом влепил ему затрещину. Ущипнул за сосок сквозь рубаху – это Князя обычно за секунду на ноги поднимало – но даже всё разом ему никак не помогло. Андрюха смотрел на него, и – впервые в жизни – не видел, слушал – и не слышал. Горшку от этого сделалось так плохо и тошно, что он согнулся над Князем, продолжая на нем сидеть и так на месте держать. Чуть помолчав, он шепнул тихо, раздосадовано, - я же победил Ведьму, ё-моё, я же тебя спас, Князь. Какого же.. какого же хрена ты меня не узнаешь? – он сжал в руках расписную цветастую рубаху Князя и снова посмотрел на него. Ничего. Странный голос в голове, ничуть не похожий на его собственный, вдруг лукаво подсказал: «знаешь, что в сказках от любой напасти помогает? На ноги ставит. Воскрешает. Чары снимает». Горшок нахмурился. «Мухоморы?» «Какие.. балда ты, Горшок! Какие, нахрен, мухоморы?! Думай, деревянная твоя башка, соображай». И вдруг, Миха понял. Слишком много сказаний о прошлом он слышал, когда в приюте пешком под стол ходил. Когда князевы байки про рыцарей и принцесс во все уши слушал. Он подался к Андрюхе ближе, тронул пальцами его щеку и прижался сухими губами к его приоткрытому рту. Зажмурился, чтобы не думать слишком много – или слишком мало – вцепился в безвольные плечи Князя и мысленно взмолился: «только очухайся, Князь, только проснись! Потом мне за это промеж глаз съездишь!» Князь медленно дышал в его губы, не шевелясь и не меняясь в лице, разве что глаза его сами собой закрылись, а щеки потеплели слегка. - Даа, Горшочек, не ожидал я, конечно, такой самоотдачи. Миха дернулся в испуге, обернулся и едва ли успел сообразить хоть что-то, когда с глухим «бэм-с!» (притом, ехидно озвученным) ему прилетело по затылку лопатой. Он повалился на пол, будто мешок второсортной муки, а Шут, расхохотавшись, поддел его обмякшее тело ногой. - Ну, Мишаня, ну герой! Порадовал! – напевая что-то нечленораздельное под нос («.. и никто как я не может!»), Шут забросил лопату в раскаленное устье печи и отряхнул ладони. Окинув полным любопытства взглядом Князя, что лежал на полу и больше не совершал попыток изжариться, Шут на мгновение покинул избу, а затем вернулся, но на этот раз – с ружьем наперевес. - Вот иногда я сам себе поражаюсь, - поделился он, поставив ноги по сторонам от князевых рук и нацелившись дулом прямиком ему в лоб, - это ж надо так все придумать, так провернуть. Такую партию сыграть! Для вас, дураков.. Эх, жаль, оценить некому. Ты, Князь, сейчас под землю переедешь, а Горшочка твоего я для великих целей приспособлю. Вот обидно-то будет, а? Такая, блин, дружба мерзкая увянет. Он подавил спазм, за которым обычно следует рвота, дернул головой и рассмеялся. Тугой крючок ружья щелкнул. Один раз, второй.. но ничего не произошло. Шут недоуменно развернул ружье дулом к себе и снова нажал на крючок. Ничего. - Вот говнище древнее! – он отбросил ружье в сторону, задумчиво оглядел Андрюху с ног до головы и махнул на него рукой, - да че ты мне сделаешь, в самом деле. Лежи, воняй. Шут наступил на Андрея, шагая через него ("простите, дорогой Князь, я не со зла"), и взвалил на плечо Горшка, низко крякнув от натуги, - а с виду такой дрищ! Ничего, Горшочек, посидишь за решеткой пару деньков – и схуднешь. В смысле, сдохнешь. Все время, понимаешь, слова эти путаю! Всё одно – неприятно. Рассмеявшись, Шут от души хлопнул Горшка по жопе, неспешно покинул избу, поляну с мертвой травой, прошел мимо скрипучей мельницы – и двинулся вдоль деревни Зареченки - туда, где подпирала небо одинокая старая башня. Башня Колдуна.