WHO DO U LOVE?

      Хёнджин бы, наверное, действительно очень сильно удивился, если бы Чанбин так просто позволил ему исчезнуть из своей жизни.       Да, Со согласился пожить раздельно. После бесконечных ссор, криков, нервных срывов и ночей, заканчивающихся тяжелым молчанием по разные стороны кровати, это казалось единственным способом окончательно не уничтожить друг друга.       Да, он стойко выдержал новость о поданном без его согласия заявлении на развод. Хотя в действительности это не было стойкостью, скорее оцепенением. Удар оказался слишком глубоким, слишком болезненным, чтобы сразу хотя бы полноценно разозлиться. Чанбин тогда просто перестал чувствовать что-либо, кроме тупой тяжести где-то под ребрами.       Да, он дал Хёнджину время, намеренно не давил, не караулил под дверью, не пытался удержать угрозами или истериками. Но была и другая правда — та, о которой Бин почти никому не говорил.       Обида. Тяжелая, унизительная, въевшаяся под кожу.       Он по-прежнему чувствовал себя преданным. Не просто обманутым мужем — человеком, которого сочли недостаточным. И как бы разум ни пытался разложить все по полочкам, сердце продолжало кровоточить от одной только мысли, что Хёнджин позволил другому мужчине занять место, которое Со столько лет считал своим.       Когда встал вопрос о необходимости урегулировать сопутствующие разводу дела, Чанбин все же признался родителям, что их брак переживает кризис. Не во всех подробностях, конечно. О Кристофере Бане он предпочел умолчать. Одного имени оказалось бы достаточно, чтобы отец пришел в ярость.       И, к удивлению самого Бина, семья наконец позволила ему вернуться в Сеул. Без давления, бесконечных разговоров о контракте и будущем компании. Что будет дальше со сделкой с Бан Индастриз, его больше не волновало. Как и сам Кристофер Бан.       Хотя нет. Это было ложью. Чанбин думал о нем слишком часто, слишком зло, слишком болезненно.       Он, обычно спокойный и рациональный человек, впервые в жизни кого-то по-настоящему возненавидел до почти физического отвращения. Иногда Со ловил себя на том, что просыпается среди ночи в пустой съемной квартире с одной единственной мыслью: «Если бы этот ублюдок никогда не появился в нашей жизни…»       Но даже эта ярость со временем начала выгорать. Терапия, много часов в спортивном зале, полное изматывание собственного тела до дрожи в руках, долгие вечера в тишине. И, главное, время наедине с собой. Все это постепенно заставило Чанбина посмотреть на произошедшее менее ослепленно.       Хван был прав. Развод редко случается из-за одного человека, и сваливать всю вину исключительно на любовника оказалось бы слишком удобно, слишком по-детски, слишком трусливо.       Со дураком не был. Он начал вспоминать мелочи, которые прежде предпочитал игнорировать. Как часто Хёнджин чувствовал себя одиноким рядом с ним. Как тяжело переносил необходимость постоянно соответствовать чужим ожиданиям. Как постепенно превращался не в любимого человека, а в идеально встроенную часть привычной жизни.       Осознание этого ранило ничуть не меньше измены.       Купив билеты на ближайший рейс в Корею, Чанбин впервые за долгое время принял решение не на эмоциях. Он хотел поговорить с Хёнджином еще раз. Не умолять вернуться, не обещать мгновенно измениться, не делать вид, что простил все случившееся.       Нет.       Он хотел сказать другое, самое важное. Что все еще готов ждать. Ждать, пока Хван окончательно разберется в самом себе, в своей боли, в своих желаниях. В том, чего он действительно хочет от жизни и от любви.       Если однажды Хёнджин все же посмотрит на него вновь — уже осознанно, без чувства долга, привычки или страха одиночества, — Чанбин будет готов попробовать снова. Теперь уже по-настоящему вместе. Без бесконечного терпения через силу, без молчаливого разрушения друг друга.       Статистика в интернете, над которой Бин прежде бы только посмеялся, неожиданно цепляла надеждой. Некоторые пары действительно переживали расставание, ломались, отдалялись, а потом возвращались друг к другу уже совсем другими людьми. Даже проживали свой второй медовый месяц — куда более честный, взрослый и настоящий, чем первый.       Чанбин не знал, случится ли подобное с ними, но позволил себе хотя бы крошечную мысль о том, что конец их истории, возможно… еще не написан окончательно.       Увидев своего Джинни в полупустом зале вылета аэропорта Сиднея, очевидно ожидавшего посадки на тот же рейс, что и он сам, Чанбин замер всего на секунду.       Из сотен возможных рейсов, из десятков вариантов вылета они выбрали один и тот же. Один день, тот же зал ожидания. И Хёнджин — здесь, так близко, что можно было подойти, но так далеко, что казалось, стоит только сделать шаг, и он снова исчезнет.       В груди неприятно сжалось. Бин медленно выдохнул и почти упрямо усмехнулся самому себе.       Судьба. Другого объяснения он просто не принял. Ему было суждено оказаться рядом с ним хотя бы на эти десять часов. Было суждено попытаться еще раз спокойно, без криков, без надрыва сказать то, что не успел.       Решение пришло в голову слишком быстро для человека, который последние недели взвешивал каждое слово. Договориться со стюардессой оказалось проще, чем он ожидал. Немного настойчивости, и вот уже посадочный талон меняется прямо у него в руках.       Место рядом.       Когда Чанбин остановился в проходе самолета, его пальцы все еще слегка подрагивали от волнения или от усталости, он и сам не понял.       — Десяти часов полета будет достаточно, чтобы поговорить, как думаешь? — негромко спросил он, стараясь удержать голос ровным. Получилось не до конца, в интонации все равно проскользнула усталая, почти болезненная мягкость.       Хёнджин вздрогнул так резко, как будто его выдернули из какого-то собственного, далекого от реальности состояния. Поднял взгляд и замер. На секунду. На две.       — Бинни, ты… — слова застряли где-то на полпути. Он сглотнул, растерянно моргнул и, не находя ничего лучше, просто молча поднялся, пересев к окну.       Жест — автоматический, привычный, как раньше, будто ничего не произошло. Чанбин отметил это сразу, и от этого стало только тяжелее.       — Забавно получилось, да? — тихо усмехнулся он, стараясь хоть как-то разрядить повисшее между ними напряжение. Снял пиджак, аккуратно убрал ручную кладь на верхнюю полку, закрыл створку чуть громче, чем нужно, и сел рядом. Руки сами по себе потянулись к ремню безопасности.       — А как же… переговоры по контракту? Слышал, тебе предложили должность, — шёпотом спросил Хван, не глядя на него. Он уткнулся в брошюру с меню, слишком внимательно скользя глазами по строчкам, которые, очевидно, даже не читал.       Прятался. Чанбин видел это слишком хорошо.       — Да пошли они все к черту, — устало хмыкнул он, откинувшись на спинку кресла. — Все, что от меня требовалось, я сделал. Остальное пусть Ли Минхо разбирает с господином Чхве. Они друг друга стоят.       Он провел рукой по волосам, растрепав и без того неидеальную укладку, прочистил горло и замолчал, собираясь с мыслями.       — А ты… решил вернуться все-таки? — тише добавил он, уже не пытаясь скрыть осторожность в голосе.       Хёнджин замер.       — Я и не рассматривал… другие варианты, — едва слышно ответил он, закусив губу.       Слишком быстро. Слишком правильно. Слишком… неубедительно.       По салону разнесся голос бортпроводника, приглашая пассажиров обратить внимание на инструктаж по безопасности. Чанбин машинально повернул голову в сторону демонстрации, но взгляд все равно на мгновение зацепился за отражение в темном иллюминаторе.       Хёнджин смотрел на него почти украдкой.       Две недели. Всего две недели прошло, а ощущение, будто целая жизнь.       — Когда у тебя выходной? Я бы подъехал… чтобы разобрать и вывезти свои вещи, если ты не против, — неуверенно начал спустя время Джин. Пальцы нервно запутались в вязи свитера, теребя край рукава.       И вот это выбило Чанбина окончательно. Он смотрел на эти движения и вдруг слишком ясно вспомнил: точно так же Хёнджин вел себя много лет назад. В их первые месяцы, когда еще не умел скрывать волнение за колкостями. Когда был честнее, мягче. Настоящим.       Бин невольно улыбнулся, почти болезненно.       — Ты до сих пор так делаешь, когда нервничаешь, — негромко сказал он, даже не пытаясь скрыть это наблюдение.       В этом простом, почти будничном факте было куда больше тепла и тоски, чем в любых признаниях. Это было «я тебя знаю» — тихое, упрямое, неистребимое несмотря ни на что.       — Не нужно, — после паузы покачал головой Чанбин, чуть подавшись вперед. — Правда, солнце… я покупал эту квартиру для нас обоих. Ты можешь остаться там.       Он запнулся на долю секунды, будто сам услышал, как это прозвучало.       «Солнце». Слишком по-домашнему, слишком… не к месту. Но уже поздно было отматывать назад.       — А я пока побуду у родителей, — добавил он тише, почти виновато, все же заставив себя поднять взгляд на Хёнджина.       Тот едва заметно дернулся.       — Нет, я… — Хван резко мотнул головой, будто пытаясь сбросить с себя что-то липкое, тянущее назад. — Я перепишу свою долю на тебя и уеду к маме.       Он вновь отвернулся к окну, будто там можно было спрятаться. В отражении стекла, ослепленного солнечным светом, лицо Чанбина выглядело почти призрачным, размытым, но до боли узнаваемым.       Со поймал этот взгляд и не отвел свой. Лишь слабо улыбнулся, по привычке почесав затылок, и откинулся на спинку кресла, будто пытаясь сделать этот разговор легче.       — Госпожа Хван уже знает?.. — осторожно начал он. — Расстроилась, наверное. Она меня так любила.       Неуклюжая попытка пошутить, но искренняя. На мгновение напряжение в его лице действительно смягчилось, нахмуренные заломы бровей разгладились от воспоминания.       — Тебя всегда все очень любили, Бин, — тихо отозвался Хёнджин и сжал пальцами запястье другой руки так явно, будто пытался удержать себя от чего-то большего. От дрожи, от срыва, от желания повернуться и… просто уткнуться лбом в плечо.       Господи. Почему рядом с ним до сих пор было так трудно дышать? Почему тело помнило, если разум запретил?       — А ты? — вопрос вырвался раньше, чем Чанбин успел его остановить.       Он даже сам на секунду замер, когда понял, что сказал. Но было уже поздно.       — Ты правда любил меня?.. — хрипло добавил он, не поднимая взгляда. — Или… твое сердце было занято другим, а я был всего лишь… привычкой?       Слова прозвучали глухо, сдержанно, но внутри них было слишком много всего — обида, страх, надежда, которую он сам же и пытался задушить.       Хёнджин не ответил сразу. Он вдохнул медленно, глубоко, будто собирался с силами.       — Я любил, — наконец сказал он четко, без колебаний, не позволив голосу дрогнуть. — Люблю сейчас… и всегда буду любить тебя.       Он не отвернулся, не спрятался. Смотрел прямо, и в этом взгляде не было ни лжи, ни попытки смягчить удар. Только правда.       — Что бы ни произошло… от этого мне не уйти, — добавил Джин тише.       Чанбин резко поднял голову, как будто только этого и ждал.       — И я, — выдохнул он почти сразу. — Любил. Люблю… и буду любить тебя дальше, Джинни.       Он смотрел на него в ответ и впервые за долгое время не пытался ничего скрыть — ни свою боль, ни привязанность, ни это безумное, упрямое «не отпущу».       Рука дернулась сама, почти коснулась, но замерла в воздухе. Со боялся, что ему попросту не позволят...       — Как жаль, что этого недостаточно… правда? — неловко усмехнулся Хёнджин, первым разорвав зрительный контакт. Однако, в его голосе не было насмешки.       Чанбин выждал секунду, две, и только потом тихо ответил:       — Достаточно.       Очень спокойно, очень уверенно. Он все-таки накрыл его ладонь своей, сжав крепко, как будто боялся, что если сейчас отпустит, больше не сможет дотронуться никогда.       — Поверь мне, родной… — почти шепотом добавил Бин. — Это единственное, что нам нужно.       Хёнджин вздрогнул, но свою руку не вырвал, и в этом было больше, чем любое «да». Больше, чем согласие, больше, чем шанс.       Чанбин медленно сжал пальцы сильнее. Не до боли, но так, чтобы Хван почувствовал, чтобы понял, чтобы запомнил.       Со больше не сбежит ни от разговора, ни от боли, ни от него. Даже если придется ждать месяцы, годы. Хоть всю жизнь. Он будет ждать, потому что эта любовь — пусть сломанная, пусть неправильная — все еще была их общей. И он не позволит ей умереть просто так.       Он сделает все, чтобы однажды, возможно, услышать заветное голосом своего Джинни…       «Ты главная любовь всей моей жизни, Чанбин».