Kiss, kiss! Kill, kill!

Сперва Бог придумал любовь. Затем кровь. А затем жажду крови. – Стихи, Джордж Сеферис

Зажглись вечерние огни, и на улицы из офисов и домов высыпала толпа в надежде скрасить безрадостный рабочий день кружечкой пива или порцией жареной острой курочки – чуть ли не единственными радостями обычного человека в этом большом шумном городе. Сеул, подобно любому мегаполису, завлекал жаждущих новых впечатлений иностранцев и молодежь из мест поменьше и поспокойнее яркими фасадами торговых центров и стремящимися в вышину офисными зданиями, сулящими безграничные карьерные перспективы. Однако, пожив тут подольше, каждый, кто имеет глаза, замечал, что за показной щедростью рекрутеров скрывается сухая скупость власть имущих, за внешним гостеприимством – злые языки и сплетни, за напускной красотой туристических улиц – уродливая нищета окраин. Но сейчас, озаренным мягким светом фонарей и магазинных вывесок, Сеул представлялся тем самым городом мечты с рекламных буклетов даже тем, кто уже познал его прогнившую сущность. Среди пестрой, стильно одетой молодежи на Хондэ, Ники и Чонвон могли бы сойти за своих – парочку друзей (а может, и любовников), планирующих пройтись по магазинам, поесть в одной из многочисленных палаток и выпить классический для жаркой корейской погоды Айс Американо. Однако вопреки напускной расслабленности, каждый из них внимательно скользил взглядом по окружающим, выискивая того, кем они поживятся сегодня. Не то, чтобы у них был определенный типаж – они не делали различия между мужчинами и женщинами, молодыми или старыми, не выбирали конкретный цвет волос и размер обуви. Большинство их жертв просто оказывались не в то время, не в том месте и имели несчастье попасться им на глаза. По правде сказать, охота на многолюдный улицах была для них нетипична – слишком много неудобств и случайных свидетелей, но сегодня жажда крови дурманила голову, и вместо привычной осторожности, Чонвон доверился охотничьим инстинктам. Несмотря на то, что Сеул пристально взирал на них объективами камер, это был замечательный город для убийства. Преступления совершались здесь каждый день, делая людей почти что индифферентными к насилию, заставляя полицейских сбиваться с ног, перескакивая с одного расследования на другое, порождая неразбериху и вереницы незакрытых дел. И если в маленьком городке, где они жили раньше, каждое убийство становилось сенсацией на несколько месяцев, то здесь пропадало из новостей уже через неделю. Чонвон находил этот цинизм крайне удобным. Сегодня Фортуна явно благоволит им, и жертва сама идет в руки. Парень по-туристически восторженно озирается и, стеснительно склонив голову, просит «хенов» показать ему дорогу к гошивону. «Конечно. Тут недалеко», Ники дружелюбно улыбается и приятельски похлопывает нового знакомого по плечу, расспрашивая о том, откуда он, почему приехал – в общем, все те формальности, которыми интересуются у приезжих из провинции истинные сеульцы. Говорят, что люди умеют инстинктивно чувствовать опасность, что века, проведенные нашими предками в непрерывной войне и охоте оставили неизгладимый след в наших генах. Все это одна сплошная ложь. Даже будучи предупрежденным о творящихся вокруг ужасах, человек будет верить, что произойдут они где-то не здесь и не с ним. Парень был полон благодарности, даже когда они свернули в темный безлюдный переулок и уходили все дальше от торговой улицы, его чутье не говорило ему дрожать и бояться следующего по пятам зверя. Понимание надвигающейся угрозы сверкнуло в его глазах лишь тогда, когда Ники приложил его головой о стену, недостаточно сильно чтобы убить, но достаточно того, чтобы вырубить. Оставалось только погрузить его в припаркованную за поворотом машину.

***

Ангар, в который они привезли жертву, находился на окраине близ задымляющих небо заводов и поросших травой пустырей. Юноша был достаточно тяжелый, но Ники с легкостью дотащил его до середины помещения, а затем привязал к стоящему там стулу. Он все еще пребывал в забытье от нанесенного ему удара, но его веки уже начинали подрагивать, что свидетельствовало о скором пробуждении. Ники внимательно посмотрел на Чонвона и, когда тот обернулся в его сторону, растянул губы в хитрой улыбке. Старший чуть улыбнулся ему в ответ, едва способный сдерживать возбуждение, которое после пяти лет воздержания казалось пугающе новым, и оттого еще более ярким и острым. Тем временем их сегодняшний подопечный, только очнувшийся от обморока, озадаченно огляделся и, видимо, осознав всю плачевность своего положения, начал кричать и дергаться. – Что произошло?! Где я?! – воскликнул он, тщетно пытаясь отодрать привязанные к подлокотникам руки и морщась от боли каждый раз, когда ему приходилось вертеть головой. – Это что, какая-то шутка?! Развяжите меня! – Шутка? Разве тебе смешно? – Ники картинно нахмурил брови, чувствуя раздражение из-за излишней болтливости парня. – Я могу сделать так, что мы оба посмеемся. Чонвон с тайным благоговением наблюдал, как он стягивает с себя майку, а затем одним ловким движением достает спрятанный в поясном чехле нож и вонзает его в руку жертвы. Тот неуклюже чертыхается и кричит несколько с опозданием, будто нервы, неспособные осознать полноту столь сильной боли, засбоили от шока. – Нет! Прошу!!! Не надо, пожалуйста, не надо!.. – залепетал парень, ошарашенно глядя на продырявленную ладонь, а затем обратил умоляющие глаза к Чонвону. – Простите, если чем-то обидел вас! Мне очень жаль! Я… я отдам вам все, только отпустите! Чонвон мог почувствовать его страх кожей; он пронзал воздух тысячами электрических разрядов, вонял кислым, наполненным адреналином потом, плескался в расширенных от ужаса зрачках, бегавших туда-сюда, как у пойманного в капкан зайца. Занятно, но жертвы часто обращались к нему за помощью, когда Ники приступал к своей жестокой прелюдии. Должно быть, его напускное спокойствие обманывало их, они видели в нем защиту от неадекватного сторонника. Однако стоило им присмотреться, заметить его дрожащие в предвкушение пальцы, его полный восхищения взгляд, а иногда и обнаженные в хищном оскале зубы, как они понимали, что перед ними находился зверь ничуть не милосерднее, чем их первый мучитель. И от этого было еще тяжелее, ведь лучше не иметь никакой надежды, чем ту, что была обманута и разбита. – Думаешь, моя пташка поможет тебе? О да, он у нас добрый мальчик! Может, если ты хорошенько его попросишь, он сжалится над тобой, – Ники происходящее чертовски забавляло, охотничий азарт охватил его, и теперь требовалось не просто накормить изголодавшегося зверя мясом, но и удовлетворить его потребность вдоволь позабавиться со своей жертвой. Чонвон довольно ухмыляется, с охотой включаясь кровожадную игру. Он подходит ближе, оглядывая парня с ног до головы – смуглая шершавая кожа, стандартная мужская стрижка, непримечательная одежда, из украшений лишь серебряный крест на шее. – Ты веришь в Бога? – спрашивает он, вопросительно поднимая бровь, на что парень судорожно кивает. – Да! Я крещеный… и иногда хожу в церковь. – Тогда молись. И может, если ты будешь достаточно искренен, Он избавит тебя от страданий. – Что? Вы хотите, чтобы я…? – Ты что, не расслышал? – вмешался Ники и, схватившись за рукоять все еще воткнутого в руку ножа, с силой провернул его, превращая узкое отверстие в рваную выплескивающую кровь дыру. – Моя сладость хочет, чтобы ты молился. – Да, я сейчас! Мне нужно вспомнить… Только перестаньте, умоляю! – парень истошно завопил от боли, но затем зажмурился, стараясь сосредоточится. – Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое... Ах, если бы все их жертвы с такой же самоотверженностью молились Богу, может, он бы опустил свой безразличный взор с небес и одарил их благословенным забвением. Хотя даже если бы они воздвигли свои просящие о пощаде глаза ввысь, то не увидели бы ничего, кроме равнодушного к их крикам солнца. «Не мир пришел я принести, но меч». Чонвон как никто другой знал, что Всемогущий Властитель жаждет крови и страданий ничуть не меньше, и он куда более расточителен в своей жестокости. Тем временем, сбивчивая, искаженная постоянными всхлипами и стонами молитва вновь сменилась причитаниями: – Теперь вы отпустите меня? Прошу! Я никому ничего не скажу! Ники задумался, обхватив пальцами подбородок. – Ты попросил Бога о спасении, но, по-моему, он не торопится тебе помогать. Наверное, ты не заслужил. Грешил много? – он издевательски захихикал. – Впрочем, скоро сам у него спросишь. Ники резким движением вытащил воткнутый в руку нож и остановился, сосредоточив пронзительный взгляд на жертве. Он выжидал, пока первичное изумление спадет с его лица, уступив место священному ужасу, он давал ему время осознать, преисполниться неизбежностью, и когда пауза исчерпала себя, наконец, приступил к делу. Он всегда начинал с малого – небольших, но глубоких рваных порезов, причудливых узоров, ядовитым плющом обвивающих беззащитное тело ран, неспособных убить, но приносящих саднящую, назойливую боль. Особенно ему нравилось ломать, выворачивать под неестественными углами пальцы, ведь руки – одно из самых сильных средств естественной защиты, ими прикрываются от атак, ими хватают оружие, и потому, лишившись их, человек ощущает истинную слабость. Парень истошно кричал и брызгал кровью из прокушенной в приступе паники губы, пока Ники фаланга за фалангой избавлял его от этих столь необходимых отростков. Чонвон стоял неподвижно, двигались лишь его глаза, внимательно наблюдавшие за отточенными движениями, за изможденным лицом жертвы, покрытым каплями крупного холодного пота вискам, глазам, то зажмуренным, то широко распахнутым, будто стремящимся вылететь из глазниц. Он вырывался, его охрипшее истерзанное воплями горло все еще звучало как залитая водой труба, когда Ники превращал в решето мякоть его щек. Несмотря на количество нанесенных повреждений, крови было не слишком много: в своих изуверствах младший избегал жизненно важных сосудов, ведь ему нужно было, чтобы объект находился в полном сознании, когда придет время десерта. – Иди скорее, малыш. Думаю, он уже совсем готов для тебя. Мышцы Чонвона наполнились сладкой истомой предвкушения, но он все еще держал зверя на истершемся, грозившим вот-вот оборваться поводке. Однако, когда Ники передавал ему заляпанную вязкой алостью рукоять, их пальцы соприкоснулись, и его вдруг охватила неконтролируемая дрожь; внезапно его внимание полностью переключилось на партнера, и ему истово захотелось оказаться пленником в его властных, не знающих пощады руках. Заметив это, Ники торжествующе улыбнулся, притягивая Чонвона к себе и вовлекая в глубокий терпкий поцелуй. – Ты так долго ждал, моя сладость. Разделай его для меня, – шепчет он, разгоряченный, крепко прижимая партнера к испачканной кровью груди, а затем подталкивает в сторону жертвы. Слегка очнувшись от предшествующей боли, парень посмотрел на Чонвона из-под залитых кровью век. От его лица мало что осталось, кроме свисающих кусков кожи и мяса, только глаза сияли яркими молящими софитами. Такой взгляд возникает у человека перед падением в бездну, когда он отчаянно хватается за рыхлую, утекающую из-под его пальцев землю в надежде уцепится за спасение от ее засасывающей тьмой пасти. И в этой непримиримой борьбе проявлялась жизнь во всем ее неповторимом величии, и человек, до того мелкий и ничтожный, возвышался и расцветал диковинным цветком окруженный заботой умелого садовника. – Пожалуйста…Я хочу домой! Я хочу к маме… Пожалуйста, – прошептал он перед тем, как Чонвон вспорол ему брюхо, высвобождая пульсирующее, трепещущее содержимое из телесной кожуры. Будучи хорошо наточенным, нож рассекал кожу, словно тончайшую вуаль. Чонвон действовал осторожно, с особой аккуратностью взрезая внешние мышцы живота, стараясь не задеть внутренности, вплоть до места, где они упираются в костяную твердость грудной клетки. И все-таки как хитро устроено человеческое тело, Создатель посчитал, что можно жить без кишок и желудка, но вот сердце он закрыл стальными прутьями ребер. Охваченный эйфорией Чонвон едва замечал слабые подергивания жертвы, его искаженное гримасой боли лицо, приоткрытый в сухом стоне рот, когда он запустил руку внутрь зияющей по среди его живота дыры. С любовью он ощупывал все, что составляло его нутро, пульсировало, сжималось, перерабатывало и переваривало, питая и поддерживая хрупкий механизм, называемый человеком. Его рука продолжила плыть по склизкому, жаркому болоту внутренностей, пока не добралось до последней преграды на пути к заветной цели – диафрагме. Все это время он не отрывал вожделеющего взора от Ники, наблюдающим за этой вакханалией с нескрываемым наслаждением. Они смотрят друг другу в глаза, когда Чонвон сдавливает содрогающееся в последнем отчаянном приступе сердца, деля абсолютную радость убийства. В первые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живым, он заходится диким громким смехом. Вытащив окровавленные руки из трупа, он мажет ими по лицу младшего, тянет его на себя, вновь сходясь смазанным поцелуем.

***

Путь к дому Ники занял у них сравнительно немного времени, хотя им пришлось проехать несколько районов по ночным, неожиданно заполненным машинами улицам Сеула. Дом был высоким и неухоженным, очевидно, населенный бедными, иммигрантами и маргиналами. Чонвон понимал, почему Ники выбрал в качестве временного жилища именно этот район. В его серых, заляпанных краской стенах люди не удивятся запаху гнили и крикам о помощи. – Не боишься, что соседи нас заметят? – поинтересовался Чонвон, когда они вошли в грязный, пропахший дешевыми сигаретами лифт с предусмотрительно закрашенной баллончиком камерой. Они не прихватили с собой сменной одежды, и если Ники, по привычке снявший перед убийством футболку, выглядел более или менее приемлемо, то кофта и джинсы Чонвона походили на реквизит к дешевому фильму ужасов. Разгуливать в таком виде, пусть даже и в не слишком благополучном квартале, было крайне неосмотрительно. – Думаешь, они быстро бегают? – ехидно произнес Ники, криво ухмыльнувшись, и сверкнул ловко выхваченным из поясной кобуры ножом. – Мне кажется, недостаточно. Чонвон лишь молчаливо с ним согласился. Квартира, по сравнению с внешним фасадом дома, выглядела на удивление прилично. Просторная, отделанная в светлых тонах гостиная, плавно переходящая в кухню, находящаяся чуть поодаль темная дверь вела в спальню. Интерьер был, скорее, минималистичным, но не из-за мебели, а из-за отсутствия присущих любому обыкновенному человеческому жилищу мелочей – растений в горшках на подоконнике, памятных фотографий, привезенных из отпусков сувенирчиков. Казалось, что если они сейчас выйдут отсюда и не вернутся, то никто не сможет получить даже малейший намек на то, кто обитал в данном жилище. Более того, Чонвон был уверен, что Ники даже не числился его официальным владельцем. Очень удобно и умно. – Располагайся, – младший уже скинул с себя кроссовки и, подойдя к стоящему в углу холодильнику, вытащил несколько банок Доктора Пеппера. Чонвон даже не подозревал насколько обезвожен, пока ледяная газированная жидкость не полилась живительным водопадом по его иссушенному горлу. Он все еще был захвачен недавно развернувшимся в ангаре действом, слышал рваные болезненные стоны, перебирал руками нежные скользкие внутренности. Зверь в нем возликовал, омыв, наконец, изголодавшиеся челюсти свежей кровью, и теперь жаждал большего. Это тянущее желание держало в напряжении каждую мышцу его тела, заставляя болезненно ныть застарелые шрамы. Кровь на его одежде начинала засыхать, заставляя ткань неприятно твердеть и врезаться в кожу, поэтому сняв ее всю, он ощутил значительное облегчение. Ники последовал его примеру и скинул все грязные вещи на диван, оставаясь абсолютно обнаженным. Все это было такой несвойственной им обычно прелюдией, но сегодня была особая прелесть в том, чтобы ее соблюсти, заставить себя ждать еще чуть дольше. – Неожиданно увидеть тут мольберт, – подчиняясь правилам игры спрашивает Чонвон, указывая головой на чужеродный, как ему казалось, предмет обстановки. – Осталось от предыдущего владельца? – И вовсе нет, – обиженно насупился Ники и любовно огладил края холста пальцами. – Не так давно увидел его в магазине и подумал о тебе. Теперь живой натуры должно быть предостаточно. – Прекрасно, – Чонвон благосклонно кивнул головой, показывая, что оценил широкий жест. – Но, боюсь, ты забыл об одной важной вещи. О красках. – Как скучно! – младший широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. –Думаю, ты мог бы воспользоваться чем-то поинтереснее. Он потянулся к кухонному столу, чтобы взять оттуда свой нож и, не отрывая жаркого хищного взгляда, поднес его к низу своего живота. Он рвано выдыхает, явно ощущая достаточно сильную боль, но не обращает на нее внимания. Куда сильнее его занимает последующая реакция партнера на свой мини-перфоманс. Тот же, как зачарованный, наблюдает за расходящейся под неумолимой остротой лезвия кожей и густыми, багровыми струйками крови, изливающимися и тут же стекающими по члену и ногам. – Позер, – шепчет Чонвон, прежде чем прикоснуться к этой алой манящей жидкости. Он собирает ее пальцами, но не чтобы размазать по невинно-кремовой поверхности холста, а чтобы поднести к собственным жадным губам. Он опускается перед младшим на колени и припадает к кровоточащей ране, проходясь языком меж рассеченной плоти, а затем спускается ниже, охватывая губами уже порядком возбужденный член. Ему нравится ощущать, как тот твердеет в его рту, как терпкий металлический вкус крови смешивается с начинающей выступать смазкой, рождая букет лучше, чем любое дорогое вино в столь любимых Джеем европейских ресторанах, и Чонвон не намерен отказывать себе в удовольствии напиться вдоволь. Он продолжает сосать до тех пор, пока не чувствует руки Ники, хватающие его за волосы и грубо отталкивающие от себя. – Хороший мальчик, – он игриво улыбается и в противовес своим же словам с силой сжимает его горло, заставляя лечь спиной на грязный холодный пол. Люди не любят боль, боятся ее, стараются избежать любыми способами, но Чонвона она доводила до исступления. Боль и власть – Ники прекрасно сочетал в себе две вещи, которые он жаждал и неистово вожделел. Младший нависал над ним сверху, прижимая к полу сильным мускулистым телом. Порез на его животе продолжал кровоточить, соблазняя Чонвона вновь пройтись по его чуть вывернутым краям, надавить еще дальше отторгая кожу от мяса. Ники наблюдал за его действиями с нескрываемым любопытством, милосердно дозволяя ему это невинное баловство. Они замерли в ожидании, позволяя воздуху наполняться вязкой удушливой похотью, пока Чонвон не понимает, что больше не в состоянии сдерживаться. Он уже давно находится в этом, граничащем с безумием, возбуждении, с их обмена любезностями в тесной сеульской подворотне, с выпотрошенного в галерее трупа, и его тело и сознание уже физически не способны выносить столь изматывающей пытки. Он подается вверх, касаясь младшего смазанным, таким человеческим поцелуем. – Укуси меня, – его охрипший от напряжения голос звучит тихо, но чуткий звериный слух без труда ловит его мольбу. Ники скалится, обнажая крепкие зубы, и в следующую секунду они вонзаются в жилистую плоть его шеи, заставляя Чонвона дернуться от жгучей саднящей боли. Кровь ручьем хлынула из рваной раны, щедро орошая его и без того перепачканную грудь. Ники улыбается, с наслаждением облизывая собственные губы. Сейчас как никогда отчетливо Чонвон может разглядеть его свирепое животное нутро, необузданное в свое жажде брать и подчинять. Это именно то, что он так отчаянно обожал. Находясь в его властных руках, он благословлял его рвущие кожу челюсти, его оставляющие бордовые синяки пальцы. С каждым новым укусом возбуждение все больше охватывает его взбудораженные нервы, скапливаясь горячим комом внизу живота. – Я хочу, чтобы ты пел, моя пташка, – рычит Ники, сталкивая их окровавленные израненные рты. – Хочу, чтобы ты вспомнил каково это кричать. Он берет оставленный неподалеку нож, позволяя лезвию рассекать податливую кожу, опоясывая испещрённый шрамами пресс кровавыми реками, спускаясь вниз, взрезая внутреннюю сторону бедер, до волокнистого сочащегося мяса. Чонвон надрывно скулит и запрокидывает голову, от накатывающего экстаза, когда ледяной металл касается его возбужденной плоти, ласкает ее влажным стальным языком, пока пальцы Ники размазывают алую жидкость по лихорадочно вздымающемуся животу и груди, желая прорваться через упругие мышцы, сойтись с ним подобно тому, как он сходится со своими жертвами. На мгновение Чонвону хочется, чтобы он вонзил нож глубже, пробирался во бурлящую брюшную нежность, лаская и сжимая все еще сокращающиеся в последнем отчаянном акте жизни органы. Будет занятно посмотреть изнутри, как растягивается его прямая кишка под натиском вбивающегося в нее члена. Но, к сожалению или к счастью, Ники в совершенстве овладел искусством пытки, и сейчас в его руках нож лишь заигрывал со смертью, не позволяя себе соскользнуть дальше. И все же боль была сокрушительной. Она рвала Чонвона изнутри, затуманивая рассудок бесконтрольной животной похотью. Он почти забыл эту сладость, под властью Ники он терял себя и исполнялся собой, сочился наружу рвущейся из него душой, как некоторые растения истекают ядовитым соком. Это было почти так же прекрасно, как убивать. Вдоволь позабавившись с ножом Ники отбрасывает его в сторону – больше в нем не было необходимости. Он переворачивает Чонвона на живот, заставляя проехаться лицом по скользкому от пота и крови полу и ставит его на колени. Он судорожно выдыхает, когда младший резко и больно вставляет в него сразу несколько пальцев и спешно разводит их, растягивая сфинктер. Чонвон невольно выгибается в спине, когда Ники, наконец, оказывается внутри, должно быть, повинуясь какому-то первобытному животному инстинкту. Ему нравится мысль о том, что Ники сейчас в нем, его горячий твердый член касается комочка его простаты, гладит стенки его кишечника, даря ощущение восхитительного симбиоза, какой может возникнуть лишь меж ними двумя. Из горла младшего то и дело вырываются похожие на рычание вздохи, ногтями он раздирает и без того саднящие порезы на теле Чонвона, сцепляет руки на его шее, заставляя боем вырывать каждый сиплый вдох. – Уверен, ты скучал по этому, малыш. Думал о том, как я приду и трахну тебя. Разумеется, перед этим разделавшись с нюней-клерком, – голос Ники звучит сквозь пелену лишенного кислорода сознания. – Моя пташка будет петь только для меня. Чонвон улыбается от смутного удовлетворения и, не в состоянии больше выдерживать потока собственных фантазий и пронзающей все глубинные частички его тела боли, кончает, чувствуя, как внутри него разливается вязкая теплая сперма.

***

Какое-то время они продолжают лежать на полу, сплетаясь телами словно возлюбленные в первую брачную ночь. Чонвон не находит в себе ни сил, ни желания пошевелиться. Его кости превратились в бесформенную желеобразную массу, а в голове образовалась восхитительная безмятежная пустота, не нарушаемая ни единой шальной мыслью. Из чуть приоткрытого окна дул прохладный ночной ветер, слышался шум проезжавших где-то вдалеке машин, в белоснежном глянцевом потолке отражались их смазанные причудливо-искаженные тела. Ники поднимается первым, вытаскивая руку из-под Чонвона и берет оставленные на кухонной тумбе сигареты. Комната наполняется сладким шоколадным запахом ароматизированного табака. Чонвон делает глубокий вдох, отмечая, что это та же марка, которую Ники предпочитал еще в их приютские года. Да и сам он, хоть и претерпел некоторые внешние изменения, вытянулся и окреп, внутри остался все таким же, каким Чонвон знал его тогда. Способны ли вообще такие, как они, на перемены? Разве что на адаптацию. Становиться хитрее, проворней, изворотливей, чтобы избежать суровых металлических прутьев клетки и вновь выходить на охоту. Хотя, наблюдая порой за жалкими потугами доблестной полиции, казалось, что эволюция им вовсе ни к чему. Сквозь образовавшуюся дымную пелену, он наблюдал за тем, как младший тушит сигарету о край раковины и направляется к холодильнику, извлекая из его прохладной глубины увесистую банку с мороженым. Чонвон никогда не был его большим фанатом, в противовес Ники, который мог поедать его пачками на завтрак, обед и ужин, но сейчас наблюдая за тем, как он зачерпывает большие белоснежные комья ложкой, его рот тоже наполняется слюной. – Делись, – велит он, заставляя Ники поперхнуться неожиданным смешком: – Я не ослышался? Мистер Я-пью-только-эспрессо попросил меня о мороженом? – Я очень рад, что твой слух все еще в порядке, – Чонвон был настолько измотан, что ему даже не хотелось язвить. – Дай мне мороженого. – Хорошо. Ники вновь подошел к старшему и сел на пол рядом с ним, однако, вместо того чтобы накормить, он принялся размазывать кремовое лакомство по его изукрашенной порезами груди. Чонвон сдавленно зашипел, хотя прикосновение чего-то столь прохладного к свежим ранам чуть облегчало ноющую боль. Соприкасаясь с разгоряченной коже мороженое тут же таяло, растекаясь по телу липкими струйками и, смешиваясь с обильно покрывавшей его кровью, образовывало клубнично-розовые разводы. Ники этот процесс показался настолько завораживающим, что он наклонился, слизывая сладковатую жидкость. Чонвон чувствовал, как его пытливый язык исследует каждый сантиметр истерзанной кожи, забирается в каждый порез, заставляя его саднить и пощипывать с новой силой. Вопреки накатывающей на него усталости, меж его бедер вновь начало скапливаться вязкое томное возбуждение, желая опять подвергнуть тело изощренным, но таким вожделенным пыткам. Ники спустился ниже, зарываясь носом во влажные от крови и спермы лобковые волосы, и медленно обвел языком каждое яичко и потом охватил губами уже твердый член. Чонвон тихо застонал, из-под полуприкрытых век наблюдая за тем, как младший с причмокиванием сосет у него, целиком вбирая его плоть в рот. Они оба разделяли страсть к оральным ласкам, возможно от того, что члены напоминали столь любимые ими ножи. – Я буду трахать тебя еще и еще, – яростно шепчет Ники, подминая его под себя и прижимаясь меж его бедер собственной разгоряченной плотью. – Пока ты не вырубишься от болевого шока. – Ты только обещаешь, – беззлобно отвечает Чонвон, чувствуя, как властные руки сжимают его талию. Ночь будет долгой.

***

Когда Чонвон проснулся, было уже больше двенадцати и яркое теплое солнце заискивающе проникало через пробелы темных штор. Подавив ленное желание поваляться еще, он кое-как отлепил себя от кровати, отчего все мышцы его тела оскорбленно заныли. Несмотря на то, что вчера перед сном он принял душ, тщательно смывая следы их бурного соития, некоторые особенно глубокие порезы разошлись за ночь, оставляя на коже бурые засохшие подтеки. Он неспешно смывает их теплой водой, с толикой наслаждения ощущая, как пощипывают свежие раны. Теперь они причудливым узором покрывают его почти с ног до головы, перемежаясь с полумесяцами зубов и насыщенно-терракотовыми синяками. Но гротескнее всего выглядел укус на его шее – глубокая отметина, растекающаяся багровым кровоподтеком, словно перезревшая эквадорская роза. Чонвон с удовольствием касался кончиками пальцев ее припухших лепестков, заставляя их пылать еще насыщенней. Что и говорить, алый к лицу его бледной коже. Не заморачиваясь поисками одежды, он выходит в пустующую гостиную абсолютно нагим. Пол был все еще перепачкан кровью и мороженым, к которому противно липли ступни. Ники нигде не наблюдалось, хотя уже порядком прогретый воздух полнился запахом его сигарет, что свидетельствовало о том, что он ушел совсем недавно. Надеясь удовлетворить зудящую потребность в крепком утреннем кофе, Чонвон прошел на кухню, но не обнаружив ничего и близко на него похожего, остановился на банке Доктора Пеппера. Впрочем, кроме него и нескольких банок мороженого в холодильнике ничего не было. Не то, чтобы это было слишком удивительно: в Корее многие предпочитали питаться в кафе или брать еду на вынос, и он находил это крайне удобным, так как готовить не умел и не любил. Ники возвращается минут через десять с пакетом острых токпокки и двумя большими стаканами айс-американо, к одному из которых старший тут же припадает. – Ты знаешь, что чрезмерное употребление кофе плохо влияет на сердце? – заметил младший, когда они сели за стол и приступили к трапезе. – Тебе стоит сходить провериться. – Только после того, как ты сдашь анализы на сахар, – парировал Чонвон. – Есть столько мороженого и не заработать диабет просто невозможно. – Ты вчера пробовал мою кровь. Ну, и как она? Сладкая? – от этих слов и хищной улыбки Чонвона пробила легкая дрожь. Он невольно опустился взгляд туда, где под тканью светлой рубашки скрывался еще не успевший затянуться порез, невольно желая вновь коснуться его языком. – Я не обратил внимания. Был слишком занят твоим членом. Ники довольно прыснул со смеху на его похабный комментарий. Еще некоторое время они ели молча, под мерное бормотание телевизора. Чонвон почти жадно запихивал в рот рисовые клецки, несмотря на обжигающий и без того израненные губы острый соус. Впервые за долгое время у него был аппетит, будто до этого неспособность удовлетворить свою основную потребность лишала его возможности в полной мере воспринимать все остальное, в том числе и вкус пищи. – Что за убожество, – Ники презрительно поморщился, всматриваясь в начавшуюся криминальную сводку, где шел репортаж о пойманном преступнике. Того самого, который подлавливал школьниц у дорог, а затем душил голыми руками. Даже сквозь квадратики цензуры можно было заметить силуэт рослого, ссутулившегося мужчины с обрюзгшим, туповатым лицом. Неприятный тип. В полиции он плакал и раскаивался, говоря, что ненавидел себя за то, что делает. Что он не хотел. Какая паскудная ложь. – И вообще удушение – это так скучно. Никакой романтики. – Пытать людей до смерти, конечно, более поэтично, – не удержавшись, съязвил Чонвон, искривив губы в лукавой полуулыбке. – Говорит мне тот, кто любит копаться в кишках, – нашелся с ответом младший. Теперь улыбались уже они оба. Они продолжили слушать новости, пока Ники это окончательно не надоело, и он не переключил канал. – Дилетантство. Даже наше первое убийство производило куда лучшее впечатление. Уже хотя бы потому, что его не раскрыли, – он горделиво приосанился и скрестил руки на груди. – Ты помнишь, как это было? Конечно, Чонвон прекрасно все помнил. Навряд ли такие важные вещи способны выветриться из чьей-либо памяти даже по прошествии стольких лет. Это случилось еще в те далекие времена, когда он был в детском доме. Попал он туда еще малышом, настолько маленьким, что едва умел ходить самостоятельно. Чонвон довольно рано понял, что отличается от других. Он не нуждался в друзьях, не искал внимания вечно занятых воспитателей, предпочитая держаться в стороне. В те редкие моменты, когда он все-таки выходил поиграть с другими, то с упоением ждал пока кто-нибудь упадет и поранится, а бывало и сам толкал кого-нибудь на землю. Ему нравилось, как они хнычут от боли, утирают льющиеся градом слезы, но еще больше он любил наблюдать за стекающей из их ссадин кровью. Она была прекрасна, лучше самой яркой гуаши и акрила. И если ее столько вытекает из маленькой ранки, то как же много ее внутри человеческого тела? Иногда лежа вечерами в своей кровати, он представлял, как ворует из воспитательского стола канцелярский нож и снимает с кого-нибудь кожу, высвобождая целое море восхитительной солоноватой жидкости. Однако взрослые явно не разделяли его интереса, и несколько раз он нарывался на наказания за пинки и подножки. Так он понял, что если не хочет неприятностей, то лучше держать свои увлечения в тайне. Свои по-детски наивные фантазии он изливал в небольшой альбом для рисования, изукрашивая страницы во все оттенки красного. Рисовал он увлеченно, с упоением истинного творца, что не могло не привлечь внимания окружающих, и именно об этом упоминали работники, когда показывали его пришедшим на смотрины родителям. «Симпатичный, здоровый, спокойный, талантливый. Будущий художник» и прочие эпитеты, которыми его щедро наделяли перед потенциальными усыновителями и которые совсем не отражали его сущность. Он видел, как другие дети выслуживаются перед взрослыми, стараются казаться лучше, чем они есть, лишь бы их забрали, а Чонвон думал об этом, скорее, с неприятием. Он не хотел родственных объятий, назойливой заботы или навязанного внимания, которого хватало и в приюте, хотя количество детей здесь было значительно больше, чем в любой семье. Взрослые, словно чувствуя его отстраненность тоже не останавливали на нем свой выбор. Когда ему было одиннадцать, его и еще часть детей перевели в детский дом на окраине города, куда менее спонсируемый и благополучный. Туда ссылали тех, чьи шансы на усыновление ничтожно малы, коротать дни до счастливого восемнадцатилетия, когда они, наконец, смогут вырваться из казенных стен. У этого места были как свои плюсы, так и минусы. Меньшее количество (и финансовая мотивация) воспитателей давали ученикам гораздо больше свободы. Вне школы за их передвижениями следили мало и неохотно, что позволяло всем желающим разбредаться по просторному двору, а иногда сбегать в прилегающий к нему лес. Однако отсутствие контроля приводило и к большему уровню насилия и беспредела. Ничего достойного криминальной хроники, но обзывательства и драки были обычным делом. Именно на фоне этого упаднического хаоса, Чонвон совершил свое первое убийство. В этот день он, как обычно, сидел на опушке за сетчатым дворовым забором поодаль от других детей, когда заметил бродящего неподалеку кота. Худой и взъерошенный, он рыскал вокруг в поисках оставленной кем-нибудь еды или мелких грызунов. Чонвон зарезал его стащенным у одного из преподавателей перочинным ножом, несколько раз наугад ткнув в костлявое брюхо, видимо, не ошибившись, так как кот издал пронзительный визг, но тут же дернулся и затих. Чонвон с восторгом наблюдал за растекающейся под ним лужей крови, размазывая ее по ладоням и борясь с желанием облизать ее языком: все же это было грязное уличное животное, и подхватить от него какую-нибудь заразу совершенно не хотелось. К сожалению, забавляться с трупом дальше ему помешали приближающиеся голоса других ребят, и чтобы не быть пойманным с поличным, мальчик предпочел ретироваться. Тем же вечером он нарисовал мертвого кота в альбоме, плавающего в огромном кровавом море. И хотя это спонтанное убийство принесло ему толику удовольствие, вместе с тем он ощутил легкое разочарование, будто это было не совсем то, что ему нужно. Разумеется, это было только началом. Он не мог рисковать и уходить слишком далеко от приюта, а количество бездомных животных в округе было достаточно ограниченным. Еще несколько раз ему удалось выловить уличных кошек, и с каждой из них он старался пробовать что-то новое. Все тем же перочинным ножом он вспарывал им животы и засовывал руки внутрь их разорванных тел. Ему нравилось перебирать их склизкие внутренности, ощупывать их мягкие влажные органы. Однако коты были слишком маленькими, быстро умирали и давали очень мало крови. С каждым новым трупом Чонвон все больше раздражался, понимая, что это не приносит ему искомого удовлетворения. Быть может, он так бы и продолжил методом проб и ошибок выяснять грани собственных желаний, но само провидение вмешалось и направило его на правильный путь. Какие порой неожиданные и необычные обличия принимает судьба! К кому-то она является мудрым старцем, красивой женщиной или маленькой девочкой со смешными косичками. Чонвону же достался местный хулиган на несколько лет старше и во много раз крупнее, чем он сам. По большей части он игнорировал попытки докопаться до себя, руководствуясь соображениями безопасности, и все же однажды его острый язык сыграл с ним злую шутку. Возможно, бугай даже не до конца понял, что он сказал, но уловив в интонации Чонвона нападку, сделал единственное, на что был способен его недоразвитый мозг – попытался его побить. Конечно же, Чонвон побежал. Со всех ног помчался в дальний конец двора, перелезая через продранную в металлической сетке дыру и устремляясь в лес. Затея изначально была обречена на поражение. Спустя метров двадцать, не привыкший к спортивным нагрузкам, он начал задыхаться и терять скорость, а затем и вовсе упал, больно раздирая коленки о сухую землю. Хулиган же, хоть и порядком запыхавшийся, возвышался перед ним, победно ухмыляясь, очевидно предвкушая скорую расправу, случится которой было не суждено. Неожиданно он истошно взвопил и повалился на бок, хватаясь за ногу, из которой стремительными ручьями потекла кровь. За его спиной стоял мальчик, сжимая в руках деревянный брусок с торчащими из него длинными строительными гвоздями. Чонвон несколько раз видел его в приюте – тот, кажется, учился на несколько классов младше, – но никогда не сталкивался с ним напрямую. Мальчик посмотрел на него своим хитрыми лисьими глазами и, задорно улыбнувшись, замахнулся, вновь всадив оружие в мясистую спину преследователя, извлекая новую порцию криков. – Хочешь тоже попробовать? – с этими словами он протянул брусок все еще сидящему на земле Чонвону. – Это весело. Тот не пошевелился. Все еще не способный осознать произошедшее, он переводил удивленный взгляд с него на истекающего кровью обидчика. – Нам попадет, если воспитатели узнают, – он, наконец, заставляет связки разжаться и буквально вытолкнуть эту фразу из себя. – А кто им расскажет? – мальчик недоуменно поднял бровь, показывая, что беспокоиться тут не о чем. – Уж точно не эта жирная вонючая свинья. Тем временем, «жирная вонючая свинья», видимо, отошедшая от первичного болевого шока, предприняла попытку повернуть ситуацию в свою сторону. Отчаянно кряхтя, он попытался подняться и навалиться на мальчика, но тот с раздражением отпихнул его в сторону. – Я. Блять. Пытаюсь. Тут. Разговаривать. Сука, – каждое слово сопровождалось сильным ударом ноги по лицу и туловищу жертвы. – Так что не мешай мне. После последнего пинка он действительно затих и перестал шевелиться. – Он мертв? – голос Чонвона прозвучал спокойно и даже с какой-то легкой надеждой. – Пока еще нет, – мальчик наклонил голову, придирчиво осматривая лежащее тело. – В отличие от тех бедных зверюшек, что ты разделывал в лесу, этого будет убить не так-то просто. Чонвона пробила нервная дрожь от того, что его темная тайна была раскрыта, хотя с учетом того, как тот прям на его глазах жестоко избил другого человека, волноваться ему вряд ли стоило. – Расслабься. Я тоже начинал с кошек, – подтвердил его мысли младший и протянул ему руку, помогая наконец встать с земли. – Меня зовут Ники. – Ян Чонвон. Теперь, когда они стояли рядом, Чонвон заметил, что, несмотря на возраст, Ники немного выше его и куда более подтянутый. Невольно он заинтересовался, было ли что-то подобное его регулярным способом развлечься. – Что мы будем с ним делать? – он ткнул носком ботинка в проткнутое гвоздями бедро бывшего обидчика. – Все, что ты захочешь, – Ники вновь ухмыльнулся и внимательно посмотрел на него, наблюдая за тем, какое впечатление произвели его слова. Все, что он захочет… В голове Чонвона один за другим вихрем сменялись образы. Он бы с удовольствием еще посмотрел, как Ники избивает его, ломает хрупкие детские кости, извлекая из заплывшего салом горла хриплые надрывные крики. А потом можно было вскрыть вздутый живот, запустить руки в брюшные недра и пощупать пальцами теплые внутренности. Крови из него наверняка выльется гораздо больше, чем из кошки. Чонвон почти застонал от соблазнительности собственных фантазий. Но все это было абсолютно невозможно. Человек – это не какой-нибудь кот. – Мы не можем просто убить его. – Почему? – Ники вопросительно поднял бровь, казалось, искренне не понимая причины. Этот вопрос застал Чонвона врасплох. А ведь и правда, почему? Сейчас, думая об этом, он не находил никаких аргументов против. Смотря в темные глубокие глаза своего нового знакомого, желание убивать казалось ему как никогда более естественным. Чем эта их потребность отличается от нужды есть, пить или спать? – Как мы сделаем это? – спросил он, громко сглатывая. Очевидно, младший уже все продумал. Они оттащили его все еще обездвиженное тело в находящийся неподалеку овраг. Длинный и неглубокий, скорее, выемка от пересохшей речушки, он надежно бы скрыл их от чужих случайных глаз, если так глубоко в лесу их вообще можно было встретить. На его дне все еще оставалась вода, смешанная с пучками травы, сухими листьями и грязью, образуя дурно пахнущий перегной. – Нам нужно раздеться, – констатировал Ники, уже стаскивая с себя школьную рубашку и вешая ее на ветку ближайшего дерева. – Воспитателей явно заинтересует кровь на нашей форме. Чонвон согласно кивнул. Он не стеснялся своей наготы. Общие приютские душевые оставляли мало возможностей для приватности, однако сейчас, от того, что их было только двое, она ощущалась куда явственнее. Он снял с себя все, включая нижнее белье и потрепанные лакированные ботинки, аккуратно складывая их на пенек. Они столкнули мальчика вглубь оврага и спустились за ним, осторожно переступая по влажной почве. Ноги тут же по щиколотку затонули в вязкой жиже, и спрятанные в ее недрах ветки неприятно впивались в ступни, но их обоих это не слишком заботило. Бугай все еще лежал без сознания, из его разбитого носа обильно вытекала кровь, а на глазу и щеке начинали опухать и багроветь гематомы. – Давай разбудим его. Он не должен пропустить все веселье, – хихикнул Ники, зачерпывая ладонью грязную воду и брызгая ему на лицо. В другой руке он сжимал небольшой нож, чуть выгнутый, с заостренным лезвием, какими разделывают туши животных охотники. Чонвон не представлял, где он мог такой достать, а самое главное, хранить в секрете от воспитателей и других детей. Казалось, их жертва так и не очнется, но после обилия вылитой на него грязи и пары пощечин, он все-таки дернулся и разлепил глаза. Увидев перед собой их перед собой он сипло закричал и попытался предпринять попытку к бегству, но встать так и не смог. – Лучше не рыпайся, а не то будет хуже, – пригрозил Ники, с силой надавливая ногой на его израненное бедро, и обратился к Чонвону. – Так что же ты хочешь с ним сделать? Чонвон замер, ощущая клокочущее напряжение и прилив опьяняющего адреналина, какой, наверное, бывает у парашютистов, перед тем как они делают шаг и падают в ледяную небесную пустоту. Ники же был куда более решительным. – Сделаем с ним тоже, что ты делал с уличными котами, – с этими словами он обошел старшего сзади, и передавая ему нож, прижался грудью к его спине. – Я помогу тебе. Он обхватил его руку своей, направляя лезвие вглубь чужого тела. Без каких-либо усилий нож пропорол податливую плоть, а вот выше продвигался уже с трудом, запутавшись в хитросплетении кишок. Чонвон с восхищением наблюдал, как из образовавшейся раны тут же брызнула и фонтаном полилась горячая густая кровь, пачкая его с ног до головы. Он мог почти физически ощутить чужую боль, с упоение ловил громкие, пронзительные вскрики, а затем булькающие хриплые всхлипы. Это было в миллионы раз лучше, чем убивать животных. Это было просто божественно. Отложив нож в сторону, он запустил дрожащие руки внутрь его растерзанного живота, наслаждаясь мягким влажным органическим желе. Ники по-прежнему прижимался к нему сзади так, что Чонвон чувствовал лихорадочное биение его сердца и исходящий от кожи жар. Ему было слишком хорошо и вместе с тем, обилие эмоций обрушивалось на него мощным каскадом, заставляя терять остатки самообладания. – Это, блять, очень круто! – подытожил Ники, когда старший отстранился от уже мертвого ребенка. – Мы завалили эту тупую свинью! Он растянул губы в широкой улыбке и громко рассмеялся, наваливаясь на Чонвона всем телом, сам пачкаясь чужой кровью. Голые и грязные, они кувыркались на покрытой сухой листвой земле, пребывая в первобытном восторге от совершенного ими действа. Сейчас они не были просто людьми – за хрупким мальчишеским фасадом они прятали хищные когти и челюсти, способные изорвать любого без жалости и сожалений, лишь потому что они могли и хотели. – В следующий раз мы должны поиграть с ним подольше. Я хочу посмотреть, сколько можно пытать человека, прежде чем он умрет, – поделился Ники, когда они, потные и порядком изможденные, оттаскивали труп глубже в овраг, полностью погружая под мутную водную пелену. Это спонтанное, безрассудное убийство было лишь запоминающимся началом того, что они совершат в будущем, но до сих пор, вспоминая о нем, Чонвон ощущал ту наивную детскую радость, что испытывал тогда. Кто знает, если бы не Ники, может, он никогда бы и не решился запустить руки в человеческую плоть. Он подарил ему пьянящую вседозволенность, показал, каково это по-настоящему жить. – Ты уже тогда был чертовски самодовольным, – сказал, наконец, Чонвон после затянувшейся ностальгической паузы. – А ты был очень милым, моя пташка, – младший игриво потрепал его по волосам. – Нужно было трахнуть тебя еще тогда. – Ну, ты очень быстро исправился, – Чонвон закатил глаза и ухмыльнулся. – На медосмотре мне пришлось сказать, что я упал с качелей. Прямо на стаю злобных собак. Они оба рассмеялись. Еще какое-то время они неторопливо допивали порядком нагревшийся американо и смотрели начавшийся по телевизору боевик. Достав из оставленных вчера на диване джинсов телефон, Чонвон обнаружил больше тридцати пропущенных звонков от Джея и еще столько же сообщений с вопросами о том, где он, извинениями и просьбами вернуться. Нужно было разобраться с этим как можно скорее. Излишнее любопытство им совсем ни к чему. – Я должен съездить к Джею и забрать у него свои вещи. – Ах да, твой благоверный, – протянул Ники и пренебрежительно сморщился, словно разговоры о нем доставляли ему дискомфорт. – Вы живете в приличном доме. Проверим, хорошая ли там звукоизоляция? – Мы не будем убивать его. – Нет? Неужели тебе его жалко? Чонвон недоуменно поднял брови, показывая, что младший сказал несусветную глупость. Они могли бы прикончить Джея и это было бы более, чем весело, но их предыдущее убийство и так было не слишком осмотрительным. – Слишком рискованно. Я первый попаду под подозрение, если с ним что-то случится. К тому же, его дружок-коп уже успел пристать ко мне насчет убийства в галерее. – Я бы не стал так о нем беспокоиться… – задумчиво протянул Ники. – Хотя, как хочешь. В любом случае тебя подвезу. Я ведь джентльмен. Чонвон не стал отпираться, ведь ехать в комфортной машине гораздо приятнее, чем в набитом людьми метро.

***

По правде говоря, Чонвон предпочел бы забрать вещи (коих было совсем не много) в отсутствие Джея, избежав раздражающих выяснений отношений и уговоров остаться, которые, судя по полным раскаяния и беспокойства сообщениям непременно последуют, но также он прекрасно осознавал, что если не расставить все точки над i, то Джей продолжит пытаться выйти с ним на контакт, а лишнее внимание к их с Ники специфическому времяпрепровождению, даже случайное, им вовсе ни к чему. Поэтому Чонвон приехал достаточно поздно для того, чтобы старший уже успел вернуться с работы, если он, конечно, вообще туда ходил. Квартира сперва встречает его обманчивой тишиной, однако, как только он, по привычке не разуваясь, проходит по коридору внутрь, то видит расположившегося за кухонным столом Джея, впрочем, замечая младшего он тут же вскакивает с места, почти опрокидывая кружку еще горячего, дымящегося кофе. – Чонвон-и! Боже, я так рад, что ты вернулся! – он сделал несколько неуверенных шагов вперед, приближаясь к Чонвону. – Я пришел только под утро, а тебя не было. Я переживал, ужасно переживал! Звонил тебе много раз. Ночное беспокойство залегло под его глазами темными синяками, едва заметной щетиной на подбородке и еще не выветрившимся запахом алкоголя. Он уже много раз пожалел, что поддался малодушной слабости и вместо того, чтобы несмотря ни на что продолжать сражение, ушел захлебывать горе спиртом, оставляя возлюбленного в компании этого недоноска. Поэтому увидев Чонвона вновь, волна облегчения и радости от его возвращения накрыла Джея с такой мощью, что он не сразу заметил в каком состоянии находился его партнер: на нем не было его привычной одежды. Вместо нее он носил темную однотонную футболку размера на три больше, чем его собственный и шорты настолько длинные, что почти превращались в бриджи. От осознания того, что все эти вещи принадлежали явно не Чонвону, а тому, кто вчера так нахально ворвался в их дом, в горле Джея образовался предательский комок, сплетенный из жалящей обиды и жгучей ревности. Хуже всего было расплывшееся на шее младшего багрово-фиолетовое, похожее на укус дикого зверя пятно, окруженное следами и синяками поменьше. – Что с твоей шеей? – произнес он дрожащим от волнения голосом, словно бы действительно не понимая происхождения этой чудовищной раны, или может, подсознательно ограничивая себя от травмирующей информации. Его пальцы непроизвольно тянутся, чтобы коснуться поврежденной кожи младшего, убедиться в ее реальности, но тот лишь грубо отталкивает его руку. Не от страха почувствовать влекомую прикосновением боль, а словно защищая священную реликвию, оставленную на его шее чем-то высшим к чему Джей был не достоин притронуться. – Это он с тобой сделал? Он что тебя бил? – лепечет он, усилием воли отгоняя от себя все крамольные мысли. – Это нужно обработать. – Не стоит суетиться, – Чонвон напрочь игнорирует его вопросы и, не давая ему возможности отыскать аптечку, проходит через все еще пребывающую в беспорядке после вчерашнего гостиную в спальню, заставляя Джея последовать за ним. – Я ненадолго. Только заберу кое-какие свои вещи. Моя одежда, в силу некоторых обстоятельств, пришла в негодность, а покупать новую было бы расточительством, – Чонвон небрежно пожал плечами. – Да и краски мои тебе навряд ли понадобятся. Если ты не решишь заняться арт-терапией, конечно. Он раздвинул матово-кремовые двери шкафа, доставая откуда-то из глубины вместительную спортивную сумку. Именно с ней он около года назад перебрался в эту квартиру из университетского общежития и с ней же собирается уезжать. Забавно, что за это время особо вещей у него не прибавилось, разве что несколько свитеров и кофт, преимущественно с длинными рукавами, чтобы скрывать вызывающие вопросы у зевак шрамы, пара футболок и джинсов, альбом с неудавшимися набросками, от которых он избавится при первой же возможности. Впереди его ждут полотна по своей красочности и насыщенности во много раз превосходящие эти карандашные сухоцветы. – Постой, постой… – старший недоуменно посмотрел на него. – Ты собираешься уехать? – Съехать, – поправил его Чонвон со свойственной ему лаконичностью. – Куда? Зачем? Подожди, давай поговорим. Вчерашний день был просто отвратителен, и я признаю, что тоже вел себя не лучшим образом. Просто тот гандон… Это все его вина. Даже если ты занимался… – Джей почувствовал, что физически не способен выговорить слово «секс», – этим с ним, это ничего не меняет. Я по-прежнему люблю тебя. Услышав это, Чонвон сморщился и закатил глаза. Должно быть, сам Иисус не был настолько милосердным и всепрощающим, каким, видимо, возомнил себя Джей. – Я тебе изменил. Мы расстаемся. Я, как хороший мальчик, съезжаю. Тут нечего обсуждать, – произнося это, Чонвон внутренне усмехнулся, ощущая себя героем низкопробной мелодрамы, которые часто крутят вечерами по телевизору. Он должен быть благодарен Джею, ведь если бы они не смотрели их так часто, то пришлось бы выдумывать все самостоятельно. От такой резкости и категоричности Джей обомлел, не найдясь с ответом. Он знал, что не был идеальным партнером, хотя всегда старался быть настолько хорошим, насколько ему позволял характер. От природы довольно миролюбивый, он никогда не кричал и не упрекал, если вдруг возникали разногласия, он был тем, кто шел на уступки и всегда стремился разрешить даже едва намечающиеся проблемы посредством диалога. «Человек отличается от животного прежде всего тем, что умеет говорить», любила повторять его мама, когда он, по школьной глупости, пытался доказать свою правоту с помощью кулаков, и с тех пор это стало одним из основополагающих правил его жизни, которые он не нарушал до вчерашнего дня. Он до сих пор удивлялся, как какой-то нахальной выскочке удалось вывести его настолько, что он опустился до рукоприкладства, но то, что происходило сейчас вызывало в нем еще большее недоумение. Расширившимися от ужаса глазами он наблюдал, как Чонвон небрежно складывает свою одежду в большую спортивную сумку с таким непоколебимым спокойствием, будто просто уезжает на выходные к родителям. При самом худшем исходе Джей предполагал, что они все обсудят и помирятся через несколько дней, ведь они любят друг друга, а любовь преодолевает все препятствия. В его мире нельзя было просто взять и разрушить строившиеся больше года отношения так, словно они не значили ровным счетом ничего. – Пожалуйста, подожди. Умоляю тебя, давай поговорим. Мы можем просто забыть все, что произошло вчера, как страшный сон. Я не хочу расставаться с тобой, – он ухватил младшего за руки, словно тактильный контакт был способен лучше передать его мысль. – Ты делаешь мою жизнь такой счастливой! Столько всего прекрасного с нами произошло… Джей в каком-то отчаянном сентиментальном порыве принялся вспоминать моменты их совместного прошлого, первое знакомство, свидания, отмеченные вместе праздники, возможно, пытаясь воззвать к тем положительным романтическим эмоциям, которые его возлюбленный тогда должен был испытывать. Чонвон же чувствовал лишь неимоверную скуку, как, впрочем, и тогда, когда эти события с ним происходили. Он позволял мерному голосу Джея звучать на фоне, а сам возвращался мыслями в машину, где его ждал Ники. Ему хотелось расстегнуть тугую молнию его джинсов и вобрать в себя еще мягкую плоть, наслаждаясь тем, как она стремительно твердеет и напрягается во рту. Он почти ощущает у себя на языке бархат его крупной головки и терпкий солоноватый вкус вытекающей смазки. Сейчас Чонвон почти физически нуждается в том, чтобы Ники всадил ему по самое основание, до саднящей боли вбиваясь в горло, жаждал отсасывать ему часами, как когда-то они делали в приюте, запираясь в одной из многочисленных заброшенных подсобок, ключ от которой младшему удалось украсть. Они могли бесконечно долго предаваться оральным ласкам, облизывая стволы друг друга и прихватывая губами тонкую кожу яичек. Нужно сказать, что Ники был мастером своего дела и отдавался ему с тем же упоением, с каким убивал, заставляя Чонвона невольно удивиться, как тот, кто так кровожадно режет людей, может быть так нежен с чужим членом? Тем временем Джей, закончивший ностальгическую тираду, видимо, что-то спросил у Чонвона и не получив ответа, по обыкновению легко потряс его за плечо: – Вонни, ты меня вообще слушаешь? О чем ты задумался? – О том, как я хочу отсосать Ники. Наверное, ему не стоило говорить этого, но удержаться не было никаких сил. – Что? – переспросил Джей, хотя, конечно, не расслышать реплики младшего было невозможно. – О том, как я хочу взять в рот его большой сочный член, – любезно произнес Чонвон еще раз, четко выделяя каждое слово, а затем игриво провел языком по губам. Джей дернулся так, словно его ударили. Его взгляд мгновенно отразил наполнившую душу боль. – Зачем ты так говоришь? Ты что, издеваешься надо мной? – Я отвечаю на твой вопрос. Предельно честно. Ты ведь хотел все обсудить, верно? Я даю тебе такую уникальную возможность. Рассказать тебе, как мы вчера трахались всю ночь? Настолько хорошо, что мне трудно ходить. И сегодня он сделает то же самое. Все еще хочешь, чтобы я остался, Джей? Изначально Чонвон собирался закончить все коротко и четко, но старший сам нарывался на издевки, словно из какого-то жертвенного мазохизма напрашиваясь на очередной словесный пинок. И младший был любезно готов его предоставить. Он всегда хорошо подмечал в людях слабости и с годами до совершенства отточил мастерство давить на них как можно больнее, а в случае с Джеем ему и стараться не приходилось. Наверное, тот просто любил страдать в особо унизительной и ничтожной форме, иначе объяснить то, что даже после таких слов он раболепствовал и упрашивал Чонвона остаться нельзя. – Или, может, Ники был прав, и ты хочешь, чтобы он поимел меня у тебя на глазах? Каким-то неимоверным усилием воли Джей не согнулся пополам от боли и не издал истошный отчаянный крик. Он просто не мог поверить, что Чонвон, его Чонвон, способен на такую изощренную, бессердечную жестокость. И хотя лицо младшего оставалось стоически спокойным, заглядывая в его темные, хитро прищуренные глаза Джей видел там не печаль и тоску расставания, а лишь насмешку и презрение. Чонвона все это забавляло. Ему и правда было ни капли не жаль. – Я не верю… Я просто не могу, – только и смог выдавить из себя Джей, ощущая, как от нахлынувших эмоций его начинает штормить. – Я так любил тебя! И люблю даже сейчас. А ты хоть когда-нибудь любил меня? Или ты просто мне лгал? – По большей части ты справлялся с этим и без моей помощи. Я лишь немного подыгрывал. – Вот как… Значит, ты любишь его, так, получается? Любовь. Слово, всегда бывшее для Чонвона лишь сочетанием звуков. Он много раз слышал, как люди употребляли его по отношению к партнерам, семье, друзьям, даже собакам и кошкам. О ней просили плачущие в кроватях приютские дети, лишенные материнской заботы, и увлеченно вещали университетские преподаватели, объясняя несмышлёным студентам, чем вдохновлялись творцы прошлого и настоящего. В ней каждый раз заверял его Джей. Любовь, казалось, пронизывала всю человеческую жизнь, но для Чонвона она оставалась лишь зыбкой теоретической концепцией. Он никогда о ней не думал, как, должно быть, не думает львица, вгрызаясь в истерзанную тушу косули или спариваясь со львом. Ники… Можно ли то, что есть между ними назвать этим высокопарным словом? Может ли зверь любить зверя? Они вместе убивали и трахались, зашивали друг на друге раны, чтобы не умереть от кровопотери или инфекции, курили до невозможного сладкие шоколадные сигареты и ели мороженое, от холода которого у Чонвона сводило зубы, а Ники, морщась, отхлебывал его горячий горький кофе. Чонвон пил его кровь и сперму, знал, какая на вкус его кожа и как пахнут его волосы, так что, должно быть, узнал бы его в толпе по одному лишь запаху. Возможно, он даже позволил бы Ники убить его и запустить его длинные умелые пальцы внутрь собственных кишок. Может, ему бы даже это понравилось. И все то время, что младший предпочел отсутствовать в его жизни, Чонвон немножечко ждал, жадно всматриваясь в криминальные сводки и ища знакомый почерк. Было ли все это любовью? Или чем-то еще, что ограниченный сентиментальный мозг большинства был не в состоянии объяснить и облечь в человеческий язык? Было бы забавно спросить об этом у Джея, но после этого он точно был бы не жилец. – Забудь меня, Джей, – Чонвон все же решает оставить вопрос без ответа. – Не звони мне, не пиши, проходи мимо, если увидишь на улице. Словно меня никогда и не было в твоей жизни. По сути, это почти что правда. Он берет уже собранную сумку и проходит мимо апатично замершего мужчины. В конце концов, ему стоит быть благодарным, ведь именно то, что Чонвон встречался с ним спасло его от болезненной и кровопролитной смерти. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь – такова суровая ирония жизни, и иногда событие, представляющееся человеку трагедией, на самом деле уберегает его от куда большего ненастья. Сегодня Джей вытянул свой счастливый билет, и смерть, опалив его своим зловонным дыханием, отступила, а он даже не заметил ее опасной близости. – Неужели ничего нельзя сделать? – спросил Джей еще раз, зачем-то притащившись за ним к самому выходу. Пахло миндалем и нагревшейся на солнце древесиной, отголосками того унылого и беспросветного существования, которое Чонвон влачил все то время, что провел здесь. Без творчества, без убийств, без Ники. И теперь, оставляя все это позади, он чувствовал невероятную легкость, высвобождаясь из сдерживающей его человеческой оболочки и давая волю тому, кем он был всегда. – Ты всегда можешь просто повеситься. Джей понял, что в первый раз увидел, как его возлюбленный по-настоящему улыбается.