Kiss, kiss! Kill, kill!

Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному закону природы; она сама не ведает, что за сила заставляет ее кинуться на острие и умереть с песней. В тот миг, когда шип пронзает ей сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поет, поет до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвется дыхание. – «Поющие в терновнике» Колин Маккалоу

У Сону было двойственное отношение к большим скоплениям людей. С одной стороны, для его работы толпа была необходима: она мастерски скрывала его от чужих глаз и вездесущих камер, служа одновременно постоянным источником дохода. С другой же, личной точки зрения, Сону было максимально некомфортно находиться среди толкающихся, смеющихся, дышащих друг на друга тел. На их фоне он чувствовал себя лишним, никчемным, и даже новая личность полноправного члена общества не могла утихомирить его тревожность. Поэтому сейчас, находясь на Итэвоне в недавно открывшейся и тут же ставшей популярной джелатерее, ему было интересно, что он вообще тут забыл. Конечно, его пригласил сюда Сонхун. Ну или не то, чтобы пригласил, скорее, он упомянул, что пойдет сюда сегодня вечером и Сону попросил присоединиться, а тот не стал возражать. Их общение с того самого свидания в кафе не клеилось и сошлось почти к минимуму в виде поверхностных разговоров в университете и ленивой переписки после. И, опять же, инициатором всего этого был Сону. Будь его воля, он проводил бы с возлюбленным каждую минуту своего времени, делая ему комплименты и осыпая подарками, но тот, казалось, осознанно держал его на расстоянии, что не могло не расстраивать. – Ты мог бы и не платить за меня, – сказал Сонхун, когда они, наконец, заказав свои порции мороженого, уселись за единственный оставшийся свободным столик. – Но я хотел тебя угостить, – возразил Сону, смущенно улыбаясь. – Как дела дома? – Все в порядке. Сестра опять пригласила подружек на ночевку, поэтому там шум и гам. – Весело, должно быть. Услышав это, Сонхун удивленно посмотрел на него и пожал плечами, окуная голубую пластмассовую ложечку в стаканчик с лакомством. В другой руке он держал телефон, как обычно прокручивая ленту инстаграма. Сону затравленно посмотрел на его серебристый корпус, не понимая, почему должен соперничать за внимание с куском пластика. – А ты как? – спросил младший, впрочем, не отвлекаясь от основного занятия. – В порядке. Почти закончил проект по рекламе, – он старательно корпел над ним всю неделю, прерываясь лишь на еду, сон и воровство, и предполагал, что вышло совсем не плохо. – А ты уже доделал свой? – Даже не притрагивался. В Геншине вышел новый патч, так что я проходил сюжетку. – Круто, – поддержал его Сону, смутно представляя, о чем идет речь. Как и в прошлый раз, он чувствовал, что между ними пролегает незримая культурная пропасть, но как преодолеть ее, еще и в кратчайшие сроки, он не имел ни малейшего представления. Он пробовал смотреть упоминаемые в разговорах Сонхуном фильмы, но не нашел их слишком увлекательными. Вдобавок, после размещения в его квартире с десяток различных ароматизаторов у него все чаще болела голова, и он будто бы продолжал даже сквозь них ощущать исходящий из подвала мерзостный трупный запах. – Дону-шши! Какая приятная встреча, – раздался вдруг очень хорошо знакомый голос. Сперва Сону показалось, что он слышит его в своем склонном к паранойе сознании, но даже так его сердце сжалось и пропустило несколько ударов. Он усилием воли оторвал глаза от десерта и тут же пожалел об этом. Перед ним стоял Чонвон собственной персоной. В белой водолазке с высоким горлом и легком пиджаке, он как никогда соответствовал своей профессии и производил впечатление молодого интеллектуала. И, что еще хуже, он был не один. Ники, облаченный в темную рубашку и джинсы, держал в руках вазочку, доверху заполненную мороженым и два стакана с кофе. Первым желанием Сону было схватить Сонхуна под руку и убежать прочь из этого места, ничего не объясняя. Его колени преступно затряслись, а пальцы ног онемели от ужаса. Разумеется, это не было возможным, и могло вызвать кучу неудобных вопросов или раззадорить этих двоих на какие-нибудь сомнительные действия. Спокойствие, только спокойствие. Тут слишком людно, поэтому они, скорее всего, не станут делать ничего привлекающего излишнее внимание. – Мы присядем? А то тут нет других свободных мест, – безапелляционно предложил Ники, уже ставя еду и напитки на их стол. – Честно говоря, это не слишком удобно, – пролепетал Сону, мысленно упрекая себя за неуверенную интонацию. – Как видите, я тут не один. – Я вовсе не против, – вмешался Сонхун, отложив телефон в сторону и внимательно рассматривая пришедших. – Вы друзья Дону-хена? – Да, самые лучшие. Знаем друг друга с детства, – усмехнулся Ники. – Я Ники. А это – Чонвон. – Сонхун, – представился в ответ парень. – Мы учимся вместе в университете. Как Чонвон и предполагал ранее, именно Сону был тем, кто вздыхал и ухаживал, а его предполагаемый «бойфренд» даже не стал называть его своей парой при других. Очевидно, они были не ровня. Парень был классически красив, с изящными чертами лица и бледной тонкой кожей, которую ничего не стоит прокусить зубами, чтобы добраться до густой алой крови проступающих на шее вен. Изначально у них с Ники не было никаких особых планов на вечер кроме вылазки за мороженым, но с учетом нового, сидящего перед ними обстоятельства все могло измениться. Младший тоже не сводил взгляда с их нового знакомого, присматриваясь и примеряясь. – На какой специальности? – Маркетинг. Пока что скучища смертная, – посетовал Сонхун, наигранно закатывая глаза. – А ты чем занимаешься? Он тоже пристально смотрел на Ники, особенно на то, как он медленно собирал с ложки клубничное мороженое, а затем проводил языком по ставшим липким и влажным губам. – В основном серийными убийствами, – ответил тот абсолютно прямолинейно и хитро улыбнулся, наблюдая за чужой реакций, коей был легкий смешок. Чонвона всегда забавляло, как у людей получается полностью игнорировать правду, если она им неудобна. Упомяни в любой светской беседе, что твое хобби – это копаться в чужих внутренностях, а затем совокупляться на них с твоим не менее кровожадным партнером, и другие сочтут это остроумной метафорой. Сонхун в этом плане ничем от них не отличался. – Да уж, мне тоже иногда хочется прикончить парочку преподавателей, – он рассмеялся, сразу становясь более кокетливым. – Могу я в случае чего попросить тебя? Твои услуги дорого стоят? – Он работает за идею, – вклинился в эту стремительную эскалацию флирта Чонвон, из-за чего Сонхун немного растерялся, запоздало осознавая, что они с Ники вполне могли быть парой, и его заигрывания тут неуместны. Ревность была еще одним человеческим чувством, которое Чонвон не осознавал до конца. С другой стороны, Ники никогда не делал того, что давало бы для нее повод. Даже если он спал с кем-то другим в период его пятилетнего отсутствия, то это не имело бы ровным счетом никакого значения, ведь другие были для них не более, чем биологическими объектами, существами значительно ниже их в пищевой цепочке. Если кто-то другой выглядит, как они, ходит, как они и говорит, как они это не значит, что он им ровня. Глупо было бы ревновать кого-то к куску мяса, пусть даже и такому прелестному, как Сонхун. – Но если мы оба его хорошенько попросим, то он прикончит кого угодно, – смягчился Чонвон, давая понять, что вовсе не против его игрищ. Они с Ники переглянулись, молчаливо решая, что же случится дальше. Обычно им было все равно, как выглядит их жертва, потому что внешность – это не более, чем оболочка для соблазнительного трепещущего нутра, но и упускать красоту, которая буквально сама бросается в их лапы стало бы крайним расточительством. Они могли бы поиграть с Сонхуном, попробовать что-то выходящее за рамки их обычной схемы, в которую не входил секс с теми, кого они убивают. Исключение, такое же сладкое, как растаявшее в вазочке клубничное мороженое. – А вы опасные ребята, – Сонхун по-прежнему не сводил взгляда с Ники, слегка наклонившись в его сторону так, что, должно быть, уже чувствовал тепло, исходящее от его тела и мускусный, чуть терпкий запах кожи. Некоторых людей привлекают хищники, они падки на чужую жестокость, их прельщает насилие, и, быть может, в этом плане они с Чонвоном похожи. Возьмет ли этот мальчик-цветочек в руки нож, если Ники его попросит? Остается только гадать. – Поэтому лучше тебе с нами не водиться. Объективно, мы не лучшая компания для таких хороших детишек, как ты, – соблазнительно произносит Ники и, вопреки собственным словам, ведет ладонью по его бедру, оглаживая и чуть сжимая, отчего Сонхун заливается алым цветом. – Я бы хотел рискнуть. Еще одно короткое мгновение они неотрывно смотрят друг на друга, но затем Ники отстраняется, победно улыбнувшись. – На самом деле, нам уже пора. Мы собирались заглянуть в бар и выпить по паре коктейлей. Присоединяйся, если хочешь, – он поднялся со стула и потянулся. – Мы с Чонвонни покурим на улице. – Тебе не предлагаем, Дону-шши. Мы знаем, что ты не пьешь алкоголь, – обратился Чонвон к Сону, который хмуро посмотрел него. На протяжении всей их беседы он не нашел в себе мужества как-либо воспрепятствовать их действиям. Так было всегда – Ники и Чонвон делали, что им вздумается, а Сону молчал и терпел, даже если ему становилось от этого тошно, даже если его избивали ногами, даже если кого-то ждала смерть. «Главное, что не меня», всегда думал он и продолжал дрожать, просто на всякий случай. Спустя столько лет не изменилось ничего. При виде их он по-прежнему замирал от страха, у него скручивало желудок и пересыхало горло, но сейчас речь шла не просто о ком-то. На кону стоял тот, кто за последние несколько недель стал светом его блеклой никчемной жизни, тот, кто наполнял его сердце теплом и любовью. – Не ходи с ними, Сонхун-а, – прошелестел он, хватая уже собиравшегося встать парня за рукав. – Они и правда очень плохие люди. Сонхун окинул его пренебрежительным взглядом, явно не оценив подобный жест: – И что же они такого сделали? «Прикончили с десяток людей, например». Сказать об этом Сону, конечно, не мог, ведь это значило прибавить к длинному списку и собственную кандидатуру. – Просто поверь мне. Прошу, – он умоляюще посмотрел на объект своего обожания. – Выходи через дверь с другой стороны и уезжай домой. – Мы просто выпьем в баре. Ничего страшного, – начал раздражаться Сонхун и выдернул свою руку из вспотевших пальцев старшего. – Я даже не твой парень, чтобы ты меня ревновал. И почему те, кого мы сильнее всего любим, ранят нас больше всего? Все внутри Сону заныло от глухой душевной боли. Глупо было полагать, что за это короткое время он стал для Сонхуна кем-то большим, чем просто другом. Он был готов ждать и делать все, что потребуется ради его внимания и привязанности. Пусть идет с этими двумя и трахается с ними, если ему того захочется, Сону стерпит и простит. Но вот что, если... Он зажмурился, представляя то ужасное, что может произойти с Сонхуном, останься он с Ники и Чонвоном наедине. Однако ведь даже такие безумцы, как они не лишены инстинкта самосохранения. Сонхун не какой-нибудь беспризорник, он парень из хорошей семьи, к тому же, они засветились вместе в этом кафе, а тут повсюду камеры. Данные факторы более или менее гарантировали его безопасность. «Спишемся завтра» – последнее, что слышит Сону перед тем, как его спутник выходит из кафе прямо в объятия разинувших пасти диковинных чудовищ. Сонхун в стране чудес. Сону в стране кошмаров. Именно они будут караулить его этой беспокойной ночью.

***

Жизнь Сонхуна всегда была близка к идеальной. Добрая и заботливая мать, строгий, но понимающий отец, до ужаса шумная сестра, и он сам, красивый и не доставляющий проблем сын. Не слишком богатые, но далекие от бедности, они жили душа в душу, ходили вместе на футбол и в кино, а летом путешествовали на Чеджу. Сонхун хорошо сдал экзамены, поступил в университет (может быть, не самый лучший, но зато со стипендией) и имел достаточно поклонников, благодаря эффектной внешности. Многие отдали бы все, чтобы быть на его месте. Однако ему казалось, что жизнь проходит мимо, несется, словно скоростной поезд, а ему, как пассажиру комфорт-класса, остается только смотреть на нее из до блеска вычищенного окна. «Надо, чтобы что-нибудь случилось необыкновенное, пусть даже рабство без любви, пусть даже война или смерть!» – гласила найденная им в одном паблике в Сети цитата, как нельзя лучше олицетворяя его желания. Он завидовал приключениям и проблемам своих менее благополучных сверстников, мечтал окунуться с головой в омут страстей и безумств. Ники и Чонвон воплощали все то, что он искал, поэтому он недолго думал прежде, чем вверить им себя без остатка. Отчего-то Чонвон думал, что такие прилежные и хорошие мальчики, как Сонхун, будут гораздо менее сговорчивыми, но после пары осушенных в клубе коктейлей и получаса прижиманий на танцполе он разомлел, всем своим видом давая понять, что готов к продолжению. Что ж, тем лучше для них. – Думал, мы никогда не доедем, – порядком опьяневший, Сонхун игриво улыбался, чуть облокачиваясь на плечо Ники, когда они буквально ввалились в его квартиру. Его темные глаза блестели неприкрытым обожанием и какой-то наивной подростковой похотью, порожденной неопытностью и желанием скрыть ее от других. – Поверь, долгий путь стоил того. Ники ухмыляется в ответ и притягивает парня к себе, вовлекая в глубокий поцелуй. Сонхун рвано стонет от неожиданности, но через мгновение расслабляется, полностью отдавая себя во власть чужих рук. Чонвон никогда не видел, чтобы младший целовался с кем-либо, кроме него, и сейчас, наблюдая за этим со стороны, думал о том, выглядит ли он так же. Так же прикрывает глаза, облизывает чужие губы и, выгибаясь всем телом, подается навстречу? Настолько же он хрупкий и уязвимый в чужих сильных руках, что еще немного – и сам превратится в жертву? Эта мысль заставила его испытать острый приступ возбуждения. – Давай же, прелесть моя. Поцелуй его тоже, – заметив его безучастность, Ники притягивает старшего к ним. – Тебе понравится. Чонвон, не имея ничего против, тоже приникает к чужим мягким губам, исследует влажные стенки рта, ровные ряды зубов. Целуясь с Джеем, Чонвон не ощущал ничего, кроме скуки и вялого раздражения от вторжения в его личное пространство. Поцелуи с Ники всегда сулили боль и кровь, предвкушение скорого насилия. Сейчас, чувствуя, как Сонхун старательно отвечает ему, толкается шершавым языком навстречу, Чонвону хочется вцепится в него и жевать, словно изысканный ресторанный деликатес. В неуклюжих полуобъятиях, то и дело сталкиваясь губами, они кое-как преодолевают гостиную. Наверное, на полу осталась кровь после их предыдущего раза, а на диване лежала их еще не утилизированная после убийства одежда, но Сонхун слишком увлечен действом, чтобы заметить что-либо кроме ловких пальцев Ники, стягивающих с него джинсы. Чонвон с удовольствием подмечает, что охотничий нож уже лежит на прикроватной тумбочке, будто с нетерпением ожидая, когда им вновь воспользуются по назначению. Еще немного усилий – и они все оказываются на постели, полностью обнаженные. Ники прижимает стоящего на коленях Сонхуна к себе спиной, грубо оттягивая волосы, проходясь возбужденной плотью меж его ягодиц, отчего он громко и протяжно стонет. Перед Чонвоном открывается поистине завораживающий вид его торса. Он с наслаждением ведет пальцами по его гладкому напряженному животу вверх, где прямая мышца касается твердости грудной клетки, под которой бьется молодое, еще не закупоренное холестерином сердце. Слишком красивое, чтобы прятаться под костями и мышцами. Его член, влажный от выделяющейся смазки, с аккуратной розовой головкой, подергивался от каждого властного прикосновения Ники, от каждого несдержанного засоса. – Разве хорошие мальчики должны так заводиться от секса с первыми встречными? – Чонвон хитро ухмыляется, чуть сжимая и оттягивая его яички, заставляя покраснеть чувствительную кожу. – Ай-ай-ай Сонхунни... Мамочка не учила тебя не вести себя, как шлюха? От этих слов парень жалобно скулит и мажет по его губам. – Хунни просто нравится быть вещью, – Ники засмеялся и несколько раз шлепнул юношу по заднице, не с той силой, с какой обычно бьет Чонвона, но весьма ощутимо. – Мы ведь можем делать с тобой все, что захотим, не так ли? Сонхун с энтузиазмом кивает, даже не подозревая, что это «все» может включать в себя крайне болезненные манипуляции. Хотя на данном этапе от его согласия уже не зависело ровным счетом ничего. Податливый, словно разогретое солнцем масло, он плавится в их умелых руках. – Тогда отсоси ему, щеночек, – Ники грубо толкает Сонхуна вперед, так, что чуть не падает лицом на простыни. Он смотрит на Чонвона снизу вверх, его затуманенные похотью глаза слезятся, когда он вбирает в себя член по основание. Чонвон же завороженно наблюдает за тем, как Ники принимается небрежно и торопливо растягивать его, не слишком заботясь о чужом комфорте. Его время все равно измеряется минутами. Сонхун кричит от боли, когда Ники резко входит в него полностью и держит, не давая отстраниться. Чонвон возбуждается еще больше, представляя кровь, вытекающую из поврежденного отверстия и пачкающую член младшего, становясь чем-то вроде естественного лубриканта. Во рту собирается слюна от желания собрать ее языком. Их послушной игрушке, похоже, даже нравится их жесткость, потому что спустя пару толчков она сама начинает подаваться навстречу буквально разрывающей изнутри плоти. – Ну ты и блядь, Хунни, – Ники тянет парня за волосы, отстраняя от Чонвона. – Знаешь, что мы с тобой сделаем? Посмотри на мою детку. Он держал его голову так, чтобы Сонхун мог осмотреть Чонвона целиком, все его недавние порезы, укусы, гематомы и шрамы, хотя тот, наверное, уже и так мог разглядеть все, пусть комнату и освещал только тусклый лунный свет. – То, что ты видишь на нем – это просто царапины, а тебя... Тебя мы разделаем на части, – говоря это, Ники смотрел Чонвону прямо в глаза, распаляя в них обоих нечто куда более глубокое, чем похоть. И все же Сонхун, несмотря на свою неземную красоту, был фантастической глупышкой, потому что, услышав это, он лишь застонал еще слаще. Ему повезло, что он понравился Чонвону, поэтому он будет милосерден и позволит ему кончить. Он охватывает его член, лаская в такт грубым толчкам, ощущая как тело Сонхуна напрягается, а затем содрогается от оргазма, орошая руку теплой вязкой спермой. Чонвон подносит ладонь к лицу, вдыхая запах чужого естества и, поднимая взгляд на Ники, слизывает солоноватую жидкость. Его зверь уже на пределе. Еще немного – и он сломает мальчишке шею голыми руками. Ждать больше не имеет смысла. По-прежнему не отводя взгляда от темных горящих глаз, Чонвон тянется к прикроватному столику и, нащупав холодную деревянную рукоять ножа, резко заносит оружие над Сонхуном и отточенным движением вонзает его в податливую плоть. Лезвие рассекает кожу и мышцы, словно персиковую мякоть, обнажая алый зияющий проход в зовущие телесные глубины. До этого полностью расслабленный Сонхун надрывно вскрикивает и дергается, видимо, пытаясь остановить столь наглое вторжение, но Ники крепче прижимает его к себе, не давая пошевелиться. Разрез, идущий от паха до начала грудины позволяет Чонвону разглядеть внутреннее убранство во всем его великолепии. Он запускает руку внутрь, ощупывая, оглаживая розовые стенки желудка, темное, еще не тронутое многолетним и периодическим приемом алкоголя желе печени. Все органы были настолько свежими и здоровыми, что хотелось зарыться в них с головой, наслаждаясь ароматом крови и мяса. Сквозь плотную стенку диафрагмы все еще смутно ощущается лихорадочное биение сердца, неровное и отчаянное, как насадившаяся на терновник птичка, но Чонвон не спешит прервать ее предсмертный трепет. Он глубже зарывается руками во влажную мякоть, спускаясь в извилистые лабиринты кишечника туда, куда все еще яростно вбивается член Ники. Он сжимает его сквозь тонкие стенки прямой кишки, отчего младший издает сдавленный стон и через пару резких толчков изливается вглубь истерзанного тела. Чонвон и сам стонет, получая острое удовольствие от чужого оргазма. Через несколько мгновений Ники опускает обмякшее тело Сонхуна на кровать, давая старшему еще больше свободы для исследований. – Он такой свежий, – Чонвон по-детски радостно улыбается. – Тебе тоже нужно попробовать. Он цепляет партнера за запястья и, не чувствуя сопротивления, погружает их в пучину распотрошенного живота. Их руки плавают в вязком органическом супе, соприкасаются пальцами и вновь изучают манящую плоть. Чонвон сосредоточенно всматривается в лицо младшего, пытаясь определить, что тот чувствует, ведь раньше он ничего такого не делал. Он хочет разделить с ним наполняющее его вдохновение, тактильный оргазм от прикосновения к человеческому нутру, и от того, что Ники сейчас с ним утопает в чужом теле его пробивает дрожь вожделения. Тот смотрит на него в ответ своими пронзительными лисьими глазами, считывает застывшее во взгляде изнеможение, а затем резко хватает его за волосы, притягивая к себе. Чонвон не осознавал, насколько болезненно был возбужден, пока чужая окровавленная ладонь не легла на его член. По напряженным мышцам прошла сладкая судорога, и он инстинктивно подался вперед, толкаясь во влажную тесноту. Окружающее на мгновение стало насыщенным, неоново-ярким и тут же поблекло и перестало иметь хоть какое-то значение. Остался лишь он, сломанный навалившимся экстазом, ласкающий его монстр и красивый, изуродованный мальчик. Мертвый мальчик. Чонвон хочет стать им, этим распахнувшим живот трупом, исходит черной завистью по той нежной смерти, что была ему подарена. Он представляет руки младшего у себя внутри, блуждающие меж органов и мышц, и оглушительный оргазм накатывает на него огненной волной. Несколько секунд он погружается в абсолютную темноту, неспособный видеть, слышать или управлять собственными конечностями. Когда он, наконец, приходит в себя, Ники придерживает его за плечо и улыбается, словно нализавшийся сметаны кот. Большая полная луна виднеется из чуть приоткрытого окна, по-осеннему прохладный ветер колышет прозрачные шторы. На место жадной горячности приходит блаженное спокойствие. Только сейчас Чонвон замечает, что все они с ног до головы перемазаны кровью, а если чуть надавить на матрас, то на месте разольется алая лужица. Он переводит взгляд на распростершегося на кровати Сонхуна. Лицо его приобрело еще большую бледность, а в затянутых мутной пеленой широко распахнутых глазах застыло детское удивление, упорное неверие в собственную смерть. Чонвон потянулся и с осторожностью убрал прилипшие ко лбу мальчика волосы. Все же он был чертовски красив, и зияющая в нем дыра лишь подчеркивала его изначальную прелесть. Он должен успеть запечатлеть ее, пока смерть не наложила на нее свои костлявые зловонные руки. Но все это позже. Сейчас ему не хочется шевелиться, и младший, видимо, разделяя его точку зрения, укладывается на кровать и тянет его за собой. Они устраиваются по обе стороны от Сонхуна, позволяя ему цвести меж ними спутанным кишечным букетом. Чонвон с тайным благоговением проводит пальцами по его застывшей груди, ласкает темные, напряженные, словно от возбуждения, соски и вновь погружается вглубь его живота. Люди не знают, что внутри их кожаных уродливых оболочек цветут сады, и этот сад был самым прекрасным, что он когда-либо видел. Бедный малыш Сонхунни этого не понимал. Он был обречен на смерть с самого момента их встречи. Ники лениво наблюдающий за его игрищами тянется к лежащей на столике пачке сигарет, закуривает, наполняя комнату едким запахом дыма. Но запах дыма и крови лучше запаха нагретого дерева, миндального печенья и даже крепкого кофе. Сейчас именно сейчас Чонвон ощущает себя болезненно живым, и это одновременно погружает его в пучину сожалений. Все эти скомканные сумбурные пять лет, проведенные в попытке жить обычной «человеческой» жизнью, кажутся ему никчемной тратой времени. Зачем было все это притворство, пустые усилия, когда можно было дышать полной грудью и предаваться бесконечной радости убийства? – Почему ты ушел? – даже слетая с его губ, этот вопрос кажется чужим. Глупо. Ники уходил и раньше, во время их приютской жизни. Неделя, две, месяц – Чонвон никогда не интересовался куда пропадал его младший товарищ. Они были ничего не должны друг другу, ни объяснений, ни оправданий. – Мы сейчас прямо как в какой-нибудь романтической мелодраме, – Ники насмешливо захихикал. – Бонни и Клайд. Еще несколько минут они лежали в молчании, и когда Чонвон уже был уверен, что не получит другого ответа, Ники внезапно продолжил: – Я не знаю... Просто мне нужно было уйти, – он вновь затянулся. – Я хотел посмотреть на все новым взглядом. По сути, в этом не было ничего особенного. Я мотался туда-сюда, даже нашел неплохую работу. А затем мне стало интересно, чем там занимается моя прелесть. И я понял, что пора возвращаться. Было видно, что ему с трудом давались эти объяснения, как дается звериной пасти людская речь, и все же он старался облечь непослушные мысли в слова. – Ты ждал меня? Чонвон почти что вздрагивает от этих слов. Вопрос, настолько уверенный, что почти является утверждением. Ему не нравится, как это звучит, и вместе с тем ему хочется, чтобы Ники произнес это еще раз. Он приподнимается и, перелезая через Сонхуна, садится младшему на бедра, оказываясь с ним лицом к лицу. От его кожи веет жаром – приятный контраст с холодным ночным воздухом и уже начинающим остывать телом. Ники смотрит на него в упор, и его взгляд, пристальный, изучающий, лучится самодовольством. Он в последний раз подносит сигарету к губам, а затем прижимает раскаленный окурок к бледной груди трупа, оставляя обуглившийся кругляшок сожжённой плоти. – Не порть его, – недовольно цокает Чонвон. – Я хочу его нарисовать. – Тебе он так понравился? Ну конечно, красивое личико, свежие внутренности... Мечта любого художника, – Ники рассмеялся, проводя окровавленными пальцами по щеке старшего. – Ты бы смотрелся ничуть не хуже. Когда пальцы касаются его губ, он с готовностью берет в рот каждый из них слизывая терпкую кровь. Чонвону не хочется кусаться, ведь он прекрасно знает, чьи зубы острей. Вместо этого он с радостью позволит зубам любовника растерзать его. Он дает своим рукам расслабиться и ложится на младшего всем весом, устраивая голову у него на плече.

***

Утро подкралось к Чонвону незаметно, в виде прохладного, по-осеннему терпкого ветра, снующего по комнате из приоткрытого окна и запаха влажной листвы и асфальта, который почти перебивал стоящий вокруг насыщенный аромат крови. Ники все еще спал, приобнимая его рукой, и Чонвон прижал к нему свои порядком замерзшие ноги. Вставать абсолютно не хотелось. Сквозь ленную полудрему он слышал вой полицейской сирены, но даже если бы стражи порядка сейчас целой толпой завалились к ним домой, он и не подумал бы пошевелиться. Однако звук ожидаемо унесся вдаль так же быстро, как и появился. Полежав еще около получаса, Чонвон неохотно отлип от теплой груди Ники и потянулся, разминая утомившиеся после вчерашнего мышцы. Хотелось выпить кофе, но за ним придется выходить наружу, поэтому он ограничился сигаретой, стряхивая пепел прямо на и без того запачканный пол. Сонхун все еще лежал так же, как они оставили его вчера, разве что его кожа окончательно побелела, а глаза, еще недавно красивые и сияющие, заплыли мутной белесой пеленой. Будь Чонвон более педантичным, он вытащил бы их еще вчера, сразу после смерти юноши и положил в физраствор, тем самым сохраняя первозданный вид. Однако возможность была безнадежно упущена, и оставалось только прикрыть их высушенными истончившимися веками. Спящий рядом с ним Ники выглядел пугающе, почти неестественно живым. Куда более смуглый, мускулистый, он был словно лев, прикорнувший рядом с истерзанной им ланью, чтобы по пробуждении вновь вонзить острые клыки в ее податливое тело. Хотя, конечно, Чонвон предпочел бы ощутить его не знающие пощады зубы собственной плотью. Докурив, он небрежно выкинул окурок куда-то в сторону и принес стоявший в гостиной мольберт. Было бы сущей неблагодарностью не воспользоваться подарком, к тому же, картина перед ним открывалась более чем живописная. Ники не приобрел ни красок, ни кистей, поэтому пришлось рисовать пальцами, окуная их в уже загустевшую кровь распоротого живота. Мазок за мазком на холсте расцветал являющий свою потаенную красоту труп, прелестный мертвый юноша, нагой и беззащитный, а рядом с ним тот, кто наделил его этой изощренной изысканностью. Разумеется, ни о каком точном сходстве не могло идти и речи, и все же это был его самый реалистичный портрет. Чонвон был доволен своим творчеством как никогда. – Приятно вновь видеть тебя рисующим, – голос Ники был хриплым от сна. – Не растерял еще навыков? – Было бы чуть легче, если бы ты соизволил купить принадлежности. Даже в приюте у меня были кисточки, – беззлобно съязвил Чонвон. – Но так тоже сойдет. Младший поднялся с кровати и подошел к нему сзади, внимательно рассматривая получившуюся работу. – Красиво. В следующий раз можешь использовать свой член. Или мой, – он игриво улыбнулся, прикусывая Чонвона за плечо. Ники был вопиюще невежественен в вопросах искусства и, наверное, не отличил бы Гогена от Ван Гога, но стоило Чонвону взяться за краски, как он принимался завороженно наблюдать за его творчеством, словно на бумаге происходило настоящее убийство. – Нарисую тебя, как одного из своих мертвых мальчиков. Ники насмешливо закатил глаза, уловив отсылку. Он достал из пачки шоколадную сигарету и протянул одну старшему. Теперь уже они оба стряхивали серебристую пепельную пыль на пол. Со вчерашнего дня на них хаотичными разводами и пятнами застыла кровь, превращая волосы в слипшуюся паклю и противно забиваясь под ногти, но никто из них не торопился в душ. Вместо этого они уселись на диван, соприкасаясь холодными грязными коленями. За последние недели они совершили слишком много слишком неосторожных убийств, и, хотя каждое из них приносило море удовлетворение, оно так же и истощало. Обычно они не расправлялись с людьми так часто. Убийство в музее было безумным, но хорошо спланированным, на заброшенной стройке относительно безопасным (особенно учитывая, что труп все еще не нашли). Охота в центре Сеула проскочила благодаря удачному стечению обстоятельств, однако Сонхун выглядел как их билет на эшафот. Они подцепили его в кафе, наполненном камерами и свидетелями, и, что еще хуже, он был связан с Сону, а с помощью того, в свою очередь, можно было выйти на них. Какой бы жалкой ни была эта приютская моль, теперь он – лишний свидетель и лучше было бы от него избавиться. – Воздух в комнате уже почернел от твоих мрачных мыслей, моя пташка, – в своей привычно бесцеремонной манере вторгся в его рефлексию Ники. Он докурил сигарету и бросил ее на пол, растерев ногой. Чонвон последовал его примеру, ощутив, как все еще тлеющий окурок на мгновение болюче кусает кожу стопы. – Мы были не особо осмотрительными в последнее время, – говорит он, хотя скорее, просто сотрясает воздух. Разумеется, младший понимает все не хуже его, а может, и куда лучше. – Малыш Чонвонни боится плохих страшных дядечек полицейских? – дразнится Ники, совсем по-детски выпячивая губы и щипая старшего за порядком израненный бок. – Они до нас не доберутся, моя прелесть. Не сделали этого раньше, не сделают и сейчас. К тому же, я работаю на очень влиятельных людей, и мои услуги для настолько ценные, что все наши трупы просто исчезнут из следовательских протоколов. Отчего-то Чонвон не был убежден. В его душу внезапно закралась несвойственная ему неуверенность и было нужно, нет, было просто необходимо, чтобы Ники избавил его от этого гнетущего чувства, пусть даже вытащив его голыми руками из недр грудной клетки. – Мы никогда не оставляли столько следов. Копам не составит труда сцапать нас, – продолжил он, но его опасения не нашли ответа: – Ну тогда посмотрим, кто кого, – младший засмеялся, оскалив белые ровные зубы. – Как думаешь, скольких я успею завалить до того, как меня повяжут? В этом был весь Ники. В своей неуемной жажде уничтожения он зачастую забывал, что в этом мире есть силы могущественнее его самого, и если слишком злоупотреблять их безразличием, то кара не заставит себя ждать. Лань существует, чтобы ее пожрал снующий по лесу волк, а тот, в свою очередь, должен попасть под меткую охотничью пули и кормить своей разлагающейся плотью плодородную почву, чтобы на ней выросла трава для новой лани. Но какое место отведено им в этой бесконечном жизненном цикле? Они волки или охотники? Или же те, кто подкарауливает этих любителей пострелять животных в темной подворотне и разделывает их на части? Ницшеанские сверхлюди, модернизированные в соответствии с реалиями XXI века. Альфа-хищники. Вершина пищевой цепочки. Не более чем расшатавшиеся винтики в системе эгоистичного коррумпированного правосудия. Пробравшись через джунгли некомпетентности и макулатурной неразберихи, однажды система отыщет неполадку и избавится от них. Но иногда Ники мнил себя всемогущим или, может, ему просто было все равно поймают его или нет. Когда так часто имеешь дело со смертью перестаешь воспринимать ее, как что-то серьезное. – Я уже говорил, что ты пиздецки самонадеянный? – произнес Чонвон снисходительно и, вновь закурив, затянулся, выдыхая дым ему в лицо. – Да, – ничуть не смутился Ники. – А еще я быстрый, ловкий и умный. И я всегда знал, на что иду. От этих слов по Чонвону пробежал холодок. Он неожиданно почувствовал себя совсем по-человечески уязвимым. Конечно, они оба знали, куда могут привести их действия, но даже вернись Чонвон в их далекое приютское прошлое, в ту лесную глушь, где произошло их первое убийство, он, не раздумывая повторил бы все вновь. Однако, чтобы ни ждало их дальше, гнить в тюрьме он не собирался. – Если вдруг случится так, что нас прижмут, я хочу, чтобы ты убил меня. После этих слов на Чонвона нахлынуло почти апатичное спокойствие. Все вдруг стало кристально ясным. Он будет наслаждаться жизнью, пока может, а затем с удовольствием отдаст ее на съедение самому кровожадному и великолепному зверю. Ники озадаченно поднял бровь, и глаза его вновь наполнились хищным блеском. Он положил ладонь на шею старшего и, слегка сжав, притянул к себе, так, чтобы между их лицами оставались жалкие миллиметры. – Значит, моя пташка хочет испустить дух с моими руками по локоть в его кишках? – прошептал он, заставляя Чонвона издать хриплый жалобный стон. Низ его живота отозвался на это заманчивое предложение болезненным возбуждением. – Что ж, я могу тебе это устроить. Медленно разделать тебя на части... – продолжал свои сладкие речи младший, теперь уже водя губами по его щеке. – Отделить от косточек каждую мышцу, а органы превратить в густую мясную кашу. – Да... Сделай это, – только и смог выдавить из себя Чонвон, исходя мелкой лихорадочной дрожью. Эйфория затмевала его рассудок, заставляя воображение полностью отдаваться столь желанным фантазиям. Он даже был готов распрощаться со своей жизнью прямо сейчас, лишь бы они стали правдой. – Я сделаю, – замурчал Ники, оставляя засос на его шее. – Когда придет время. Сказав это, он выпустил старшего из своих рук и отстранился, за чем последовал разгневанно-разочарованный вздох. – Говнюк, – процедил Чонвон, усиленно подавляя бушующее внутри неудовлетворение. – Тебе повезло, что мы на одной стороне. На самом деле, умирать сейчас было бы растратой, но у Ники отлично получалось делать из него конченого безумца. Младший только пожал на это плечами. Время лениво перевалило за полдень, и им пора было прекращать светские беседы в угоду делам более насущным. Выкинув очередной окурок на пол, Чонвон нехотя поднялся с дивана и направился в душ. Стоило признать, грязь его не слишком беспокоила, он отдавал приоритет «внутреннему» содержанию, хотя здоровый организм без какой-никакой опрятности было встретить довольно сложно. Сам же он поддерживал чистоту, чтобы соответствовать конвенциональным требованиям общества и ненароком не подцепить неприятное кожное заболевание. Он простоял под горячими водяными струями несколько минут, смывая с себя засохшую кровь и надавливая на собственные, уже порядком затянувшиеся ссадины. Забавно, как некоторые умирают буквально от простуды, а на них с Ники все заживает, как на кошке. Рваный укус на шее из багрового выцвел в синевато-желтый, но все еще отдавал тусклой пьянящей болью. В ближайшее время его нужно бы обновить. Когда он вышел из душа, Ники стоял в спальне, сцепив руки на груди и разглядывая лежащего там Сонхуна. – Будешь скучать? – насмешливо поинтересовался Чонвон, прекрасно зная, что если к кому-то и придет это чувство, то это будет он. Все-таки такие красивые юноши редко попадают им в лапы. – Уже второй день моя пташка предается сантиментам, – он усмехнулся, потрепав любовника по мокрым волосам. – Но да, я буду. Так же как я скучаю по тому моменту, когда я в первый раз вонзил нож в человека. Чонвон расплылся в довольной улыбке. В их первую после пятилетней разлуки встречу он спрашивал у Ники лучше ли, как он, жить от трупа до трупа, и сейчас его ответ однозначен. С того далекого дня он еще ни разу не пожалел ни об одном убийстве. – Досадно только, что Сону-шши не может видеть своего кавалера во всей красе, – проворковал он, возвращаясь к еще одному элементу их прошлого. – Может, хоть в таком состоянии Сонхунни бы ему и дал. – Это легко можно устроить, – с этими словами Ники вышел из комнаты и вернулся, держа в руках их смартфоны. – У тебя есть его номер? Чонвон посмотрел на него с недоверием, но нашел в истории звонок, который Сону совершил из полицейского участка. – Что ты собираешься сделать? – Конечно же, сделаю наше селфи на фоне трупа и отправлю Сону с твоего телефона с подписью «Тут были Нишимура Ники и Ян Чонвон», – произнес младший серьезно, но заметив, что собеседник не оценил шутки, оскорбленно закатил глаза. – Неужели ты думаешь обо мне так плохо? – Я просто стараюсь быть осторожным. Ники было не отказать в интеллекте, но также он был склонен к импульсивным и необдуманным действиям, которые, без холодной головы Чонвона, могли привести их за решетку гораздо раньше. – Я отправлю нашему дорогому Сону презент с помощью зашифрованного чата, – все же пояснил Ники, делая несколько фото. – Думаю, он высоко оценит наше творение. От этой ребяческой выходки Чонвон исполнился горячим едким удовлетворением, и зверь в нем завыл, в экстазе обнажая гладкие розовые челюсти. Ему всегда не нравился Сону. Мнительный, трусливый, малодушный, он олицетворял все, что Чонвон презирал в людях. Другие дети в приюте тоже чуяли его слабость и не стеснялись вымещать на нем бурлящую в них злость и отчаяние самыми унизительными и жестокими способами. Именно тогда он прибился к ним, ища защиты у тех, кого боялись и уважали, с заверением делать что угодно ради их покровительства. И Чонвон согласился, решив, что лишние глаза и уши при их экстравагантных увлечениях не будут лишними. Сону прикрывал их, если им нужно было отлучиться, всегда был на связи, чтобы предупредить об экстренных ситуациях, а взамен мог вертеться рядом, тем самым гарантируя свою безопасность. Конечно же, со временем он понял, чем занимались его так называемые «друзья», но они быстро объяснили ему, что случится, если тот будет болтать. Да и Сону всегда ценил свою драгоценную кроличью шкурку больше других. «Ах какая жалость, что он все-таки не попытался сдать нас, тогда появился бы прекрасный повод выпустить ему кишки», думал Чонвон, отлично осознавая полезность такого сотрудничества и одновременно обуреваемый неприязнью. Сону можно было пнуть, разбить лицо в кровь, вытереть о него ноги, и он все равно раболепно возвращался обратно. И вот теперь они надругались над тем, что ему было дороже всего, ради кого он так самоотверженно обирал пассажиров метро, ради кого даже осмелился убить человека. Чонвон самодовольно оскалился, представляя, что тот почувствует, когда увидит фото и единственное, что ему останется – это просто принять произошедшее. Потому что ни на что другое он не способен. Многие считают самоубийство уделом трусов, но на самом деле оно требует куда большей смелости, чем никчемное бесполезное существование на этой бренной земле. Потому что все живое хочет жить. Даже в грязи, в дерьме, без рук, ног и глаз. Даже питаясь через трубочку и ходя под себя. Поэтому самоубийство в трезвом уме и здравой памяти поистине является олицетворением непоколебимой человеческой воли идти против природы и нарушать естественный ход вещей. Все это было точно не про Сону. – Пусть сохранит на память о своем любимом, – все-таки одобрил затею Чонвон. – Только давай сделаем это, когда уберемся отсюда. Сону и сам был в ловушке совершенных им преступлений, поэтому в полицию не пойдет, однако испытывать судьбу не стоит. Было бы лучше просто избавиться от него, убить, распилить на части и сжечь, но это могло оказаться выстрелом в собственную ногу. Лучше, чтобы их ничего не связывало. По-хорошему, им нужно было уехать, затаиться, пока поднятая ими же пыль не уляжется. Таиланд и Камбоджа звучат вполне неплохо, пусть Чонвон и ненавидит жару и насекомых, хотя начать можно и просто со смены города. Закончив манипуляции с телефоном, Ники отдал его старшему и тоже направился в душ. Чонвон, тем временем, оделся и вынес сумку, которую недавно забрал от Джея, со своими вещами в прихожую. Сонхун равнодушно наблюдал за его сборами мутным расфокусированным взглядом. Чонвон убрал со лба юноши челку и почти что с нежностью провел пальцами по холодным посиневшим губам. Прекрасен, даже будучи мертвым. Было немного грустно оставлять его здесь. Утешало лишь то, что лежать ему тут бездвижной куклой оставалось недолго. Они избавят его от уродства разложения, не позволят красивому молодому телу стать пристанищем для личинок и червей. Не позволят стать уликой против них. – Мы будем забирать твою картину? – задал вопрос уже полностью одевшийся Ники, прерывая их с юношей прощание. Сам же он собрал со стола хитрую конструкцию из нескольких ноутбуков и другой незнакомой техники в большой походный рюкзак, туда же сложил ту немногую висящую в шкафу одежду, а нож, начисто вымытый после вчерашней вакханалии, вернулся в кобуру на поясе. – Думаю, она прекрасно вписывается именно в этот интерьер, – пожал плечами Чонвон, не питая никакой привязанности к собственному творению. Он обожал сам процесс, а вот результат его не интересовал. Они вышли на кухню, где Ники вытащил из шкафчика под раковиной объемную металлическую канистру. Противно запахло бензином. Они щедро залили все вокруг: Сонхуна, перепачканный кровью, спермой и окурками пол, мебель и свою грязную одежду. Ничто лучше не заметает следов, чем огонь. Установив дистанционный поджигатель, обычно использующийся для запуска фейерверков, они выходят из квартиры прочь, по грязному, воняющему ссаниной подъезду. Даже если бы они оставили труп гнить, этого неделями бы никто не заметил. Может, этот пожар унесет еще парочку бесполезных жизней, опустившихся, насквозь пропитавшихся алкоголем жильцов этого дома. Они вполне это заслужили. Ники нажал на кнопку поджига лишь оказавшись в машине, которую им впоследствии тоже придется сменить, а после тут же достал телефон, несколькими кликами отправляя пикантные фотографии адресанту и демонстрируя это старшему. Чонвон довольно улыбнулся. Тучи, покрывавшие до этого небо разошлись, и теплые лучики осеннего солнца, приятно грели ему лицо. Машина пахла шоколадными сигаретами, кожаной курткой Ники и его мятным шампунем. – Предлагаю заглянуть в какую-нибудь кофейню за чашечкой мерзкого прогорклого кофе, – предложил младший, улыбаясь как-то совсем по-человечески. – Только если к нему пойдет вазочка приторно-сладкого мороженого, – ответствовал Чонвон, тоже улыбаясь. – Раз так желает моя пташка. Сейчас все было хорошо. Не было сожалений об упущенных возможностях прошлого и тяжелых мыслей о дальнейшем будущем. Была лишь машина, сигареты, Ники и оставленный где-то позади пожар. И если бы Чонвон обладал достаточным диапазоном и пониманием своих эмоций, то он бы назвал наполняющее его чувство счастьем.