Kiss, kiss! Kill, kill!

...обожженный ребенок любит огонь – «Портрет Дориана Грея», Оскар Уайльд

Заброшенный химический завод, выбранный для задуманной ими авантюры, выглядел особенно мрачно и угрожающе в лучах начинающего заходить солнца. Именно в таких Богом забытых местах держат своих несчастных жертв стереотипные, редко имеющие что-либо общее с реальностью маньяки из дорам, так что сейчас, они, можно сказать, наделяют все эти изъезженные сериальные тропы капелькой легитимности. Чонвон сидел на металлическом столе, в комнате, должно быть, раньше служившей для управления конвейерами, судя по количеству расставленного в ней оборудования. Пальцами он мерно водил по его проржавевшей поверхности, то и дело натыкаясь на струпья не до конца отшелушившейся краски. В воздухе, сухом и спертом, стоял запах известки и всполошенной ими пыли, которая, наверняка, осядет на их одежде. Впрочем, после того, что здесь должно будет произойти, ее разумнее всего будет сжечь. Парень, сидевший напротив Чонвона, жалобно застонал, приходя в себя после продолжительной отключки. Видимо, совсем слабачок – Ники ведь едва-едва его стукнул. Завидев человека напротив, глаза юноши расширились от страха, и он истерично задергался, пытаясь высвободиться из связывающих его веревок. – Ты! Это ты! Ублюдок! – яростно закричал он, продолжая раскачивать ветхий, скрипящий от времени стул. От усердия небольшая рана на его голове открылась, стекая кровавой струйкой на покрытый испариной лоб. Чонвон, раздраженный чрезмерным шумом, нахмурился. – Не суетись. А не то придется отрезать тебе язык. – Это был ты! Ты убил моего брата! Теперь тебе конец, выродок! Я убью тебя! – игнорируя предупреждения, продолжал изливаться ненавистью пленник, что выглядело довольно комично, учитывая его незавидное положение. Уголок губ Чонвона приподнялся в полу-ухмылке. – Ты ошибаешься. Я не убивал, – ответил он наигранно невинным тоном. – Это он убил. А я просто покопался в его внутренностях. – Ты… – лицо юноши искривилось так, словно он сдерживал нестерпимую боль. – Думаю, ему можно верить, Джеюн-шши, – проворковал Ники, все это время находившийся вне его поле зрения. – Моя пташка не станет тебя обманывать. Он погладил Джеюна по голове, и тот вновь задергался, пытаясь избежать нежеланного прикосновения. Сейчас перед ним стояли те, кого он ненавидел до глубины души, чью смерть во всех красках и подробностях представлял долгими одинокими ночами в психиатрической клинике. Убийцы. Психопаты. Чудовища, принявшие человеческое обличие. Они стоят в нескольких метрах от него, а он ничего не может с этим сделать. – Ладно тебе, не дуйся, – Ники лучезарно улыбнулся, не обратив на чужое недовольство никакого внимания. – Ненависть разрушительное чувство. Ты следовал за ней, и смотри, куда она тебя привела. Он осуждающе зацокал языком, словно какой-нибудь священник, наставляющий на путь истинный заблудшего грешника, и Чонвон с сожалением подумал, что они еще никого не убивали в церкви. Нужно будет исправить эту досадную оплошность. – Тварь. Ублюдок. Мразь. Я убью вас обоих. Джеюн продолжал полушепотом исторгать ругательства до того банальные и посредственные, что Чонвон закатил глаза. Даже у приютских мальчишек фантазии было побольше. Они с Ники переглянулись. Он выглядел расслабленным, хотя подспудное нетерпение явственно читалось в его поджатых губах и несколько торопливых движениях. – Ну-ну, Джеюн-а, не заводись так. Знаешь, что? Я кое-что придумал. Чтобы не скучать в ожидании нашего не слишком пунктуального господина полицейского, я предлагаю игру. Правила простые. Я тебя развяжу и дам тебе нож. Допустим… Вот этот, – он вытащил упомянутое оружие из лежащей на столе сумки и продемонстрировал его Джеюну. – У тебя будет тридцать секунд, чтобы нанести мне хотя бы один порез. Если справишься, то сможешь задать мне любой вопрос и я отвечу на него со всей искренностью. Но если проиграешь, то настанет мой черед нападать, и я должен буду нанести три раны. Своеобразная фора для новичка. Согласен? Едва заслышав слова «развяжу» и «нож», Джеюн воодушевился, и взгляд его загорелся надеждой. – Я прирежу тебя! Дай мне только шанс! – закричал он, вкладывая в восклицания всю накопившуюся в нем злобу, но Ники лишь довольно рассмеялся. – Вот это боевой дух! Чонвонни будет нашим адъютантом. Он и правда подошел к стулу, чтобы ослабить узел, и пока соперник выбирался из стягивающих его путов, положил перед ним оружие и сделал пару шагов назад. Джеюн схватился за пластиковую рукоятку, полный решимости не просто ранить этого выродка, но прикончить его, поэтому, как только Чонвон скомандовал «старт» он ринулся в атаку, выставив нож вперед. Однако Ники с легкостью отбросил его руку в сторону. Не давая противнику опомниться, Джеюн бросился на него вновь и опять промахнулся. Ники уклонился от удара, а он, споткнувшись о неровность в полу, неуклюже повалился наземь. – Пятнадцать секунд, – огласил Чонвон оставшееся время. После еще нескольких неудачных выпадов Джеюна охватила паника. То, что еще минуту назад казалось идеальной возможностью оборачивалось для него катастрофой. Внезапно он осознал, насколько медленно и неповоротливо его тело, что зажатый в руке нож чужеродный, неудобный, так и норовит выскользнуть из вспотевшей ладони. Конечно же, он не ровня рослому и сильному оппоненту, и тот прекрасно был об этом осведомлен. – Время вышло! Смена нападающего, – стоило только адъютанту произнести это, как Ники, довольно усмехнувшись, достал из чехла на поясе собственный охотничий нож и направился в его сторону. Джеюн инстинктивно отшатнулся назад, прикрываясь рукой от возможной атаки. На нее и пришелся первый удар. Его пронзила резкая острая боль, и он жалобно заскулил. – Тушé, – отметил Чонвон, которого происходящее немало забавляло. Было что-то садистски притягательное в том, чтобы наблюдать за попытками этого ничтожества защититься, избежать челюстей хищника, на деле уже вцепившихся ему в глотку. Прижимая к себе изливающуюся кровью ладонь, Джеюн отступает назад. Он делает несколько взмахов второй, не раненной рукой, в которой все еще держит нож, но Ники с силой бьет по ней, и он с глухим стуком падает на пол. – Тушé два, – вновь слышится насмешливый голос назначенного судьи, когда нападающий оставляет длинный порез на животе юноши, а затем довершает картину чуть ли не до кости рассекая кожу у ключицы. – Тушé три. Раунд. Словно подстреленный заяц, Джеюн чертыхается и смотрит в сторону двери в отчаянной мысли сбежать, однако не успевает сделать и шага, как Ники дергает его за рубашку с таким напором, что он валится на землю. Схватив его беспомощно трепыхающиеся руки, он сжимает их над его головой и недвижимой скалой нависает сверху. – Ты проиграл! Какая жалость, – посетовал парень, хотя в его голосе не было и толики сострадания, лишь глумление. – Что же мне с тобой сделать? Может, выскоблить твои чудесные глазки и запихнуть в банку, чтобы напоминали о нашей встрече? Он занес перепачканное кровью лезвие над лицом Джеюна, в опасной близости от расширившегося, подрагивающего зрачка. Впервые с момента его пленения ему стало по-настоящему страшно от чужого могущества, от собственной беспомощности. Чонвон поднялся со своего судейского места на столе и подошел к ним, придирчиво всматриваясь в лицо потенциального слепца. – Они некрасивые, – вынес он равнодушный вердикт. – Должно быть, успокоительные подпортили ему печень, и теперь глазные яблоки желтят. – Значит, пока они останутся при тебе, – как ни в чем не бывало, Ники отвел нож в сторону. – Да и в целом ты неплохо сражался, поэтому… Валяй, спрашивай, что хочешь. Чувствуя, что на некоторое время опасность миновала, Джеюн судорожно выдохнул. Все его раны адски болели, а на ту, что на животе давил своим весом Ники, так и не высвободивший его из стального захвата. Вопросы, практические или тривиальные были вовсе не тем, что занимало его в этом бедственном положении. Однако был один, который хотя бы отчасти стоил пережитых им в «игре» мук. – Почему? Почему вы выбрали именно его? Тогда, на контейнерном складе в Кунсане? Почему это несчастье постигло их семью, его доброго, отзывчивого брата? Что было в нем такого, что заставило их жестоко убить именно его, а не кого-либо другого? Ники задумчиво поднял бровь, что-то вспоминая. – Твоего брата? Ах да, точно… Он очень напоминал мальчика, который издевался над нами в приюте, и когда я его увидел… то просто не смог совладать с собой, – грустно сказал он, прикладывая руку ко лбу в трагичном жесте, однако, заметив недоуменный взгляд юноши, громко рассмеялся. – Только не делай такое серьезное лицо! Неужели поверил? Я даже не помню, о ком ты говоришь. Забавно с какой завидной частотой дотошные копы или скорбящие родственники наделяют жертв особой значимостью. Ищут высшую цель в их насильственном умерщвлении, когда на самом деле они не более чем средство для услаждения чьей-то похоти, ярости, властолюбия или любого другого чувства, достигаемого при помощи убийства. Для Ники это прелесть предсмертной агонии, для Чонвона – красота теплых, вывернутых наизнанку внутренностей. Жертвы же обезличены и преходящи. Поразвлекавшись с одной, они переходили к следующей и не запоминали лица. Конечно, Джеюн этого не знал, и потому выглядел абсолютно растерянным. Он не понимал, как можно пытать человека, по локоть погружаться в его кишки, смотреть ему в глаза, пока тот делает последний вздох и просто забыть, что он когда-либо существовал. Словно мусор, словно кусок мяса. – По правде сказать, никакой особой причины нет, – великодушно разъяснил Чонвон. – Разве так не честнее? Когда кто-нибудь попадает под колеса пьяного водителя, медленно иссыхает от рака или разбивается в авиакатастрофе, то это не потому, что у него крашеные волосы, кривые ноги или низкий голос. Ему просто не повезло. Так и с нами. Меценат или скряга, скромник или гордец, грешник или праведник, в отличие от многих «обычных» людей, они не обращали на это внимания. В своем безразличии они были куда ближе к Богу. – Так случилось и с твоим братом. А вот ты смог уцелеть. Впрочем, это ненадолго, – закончил свое откровение Чонвон. Пребывая в каком-то гипнотическом трансе, Джеюн молчал и не пошевелился, когда Ники, наконец, слез с него и поставил обратно на колени. Только сейчас до него дошло, что его тоже ждет неминуемая смерть. От этой мысли все его тело предательски окоченело, грудная клетка сжалась, не давая легким получить столь необходимый им сейчас воздух, и ему пришлось с силой проталкивать его в себя, делая короткие неглубокие вдохи и широко открывая рот. Он умрет здесь. И даже Хисын не сможет его спасти. Истерика стремительно захлестывала его, узлом сворачивалась в кишках, застревая в пересохшем горле удушающим комом, грозившем перейти в горькие слезы. Нет, он не может себе такого позволить. Не даст этим уродам увидеть его слабость и насладиться его страданиями. Если уж умирать, то не утратив и так порядком потрепанной жизнью гордости. – Ничего, Джеюн-шши. По сравнению со многими другими, ты держишься молодцом, – утешил его Чонвон, правильно истолковав внезапное изменение его состояния. – Тебе страшно? – Страшно… – просипел Джеюн, неспособный полноценно воспринять заданный ему вопрос. Мозг перестал функционировать вслед за его онемевшим туловищем, зато другие чувства обострились до предела. Теперь он с болезненной осознанностью ощущал твердую шероховатость пола под своими худыми коленями, острую пронзительную боль от нанесенных ему порезов и сочившуюся из них едва теплую кровь. В нос ему бил запах ржавчины, влажной, начинающей гнить травы и сырой земли снаружи. Как хорошо, что спала жара, и впереди будут лишь прохладные осенние деньки, которые ему уже увидеть не суждено. И даже солнце, стремительно закатывающееся за горизонт, сегодня являет ему свои розоватые лучи в последний раз. Какую бы долгую и наполненную событиями ты ни прожил жизнь, перед ликом смерти тебя ждет лишь пустота и сожаления. Чувствовал ли его брат то же самое, когда умирал? Или физические страдания пересилили в нем экзистенциальный ужас происходящего? – Не переживай. Это скоро пройдет, – Чонвон улыбнулся ему, обнажая ряд верхних зубов. – Когда мы будем резать тебя на куски, тебе уже не будет страшно. Боль прекрасно очищает мысли от бесполезных переживаний. – К нам гости, – Ники достал телефон, просматривая изображения с нескольких расставленных им в округе камер. – Как раз вовремя. Машина детектива остановилась у прорехи в металлической сетке ограды. Ближе к заводу подъехать было нельзя, по крайней мере, со стороны дороги. Опасливо озираясь и держа оружие наготове, он прошел сквозь дверь, ведущую в главный цех. Внутри было полно заржавевшего, покрывшегося толстым слоем пыли оборудования, конвейеров и огромных канистр, когда-то хранивших различные химические реагенты. Солнце уже заходило, но благодаря большим, хоть и весьма грязным, встроенным в крышу окнам было довольно светло. Каждая жилка в теле Хисына сейчас была максимально напряжена и настроена на обнаружение любого малейшего источника опасности, однако ни надетый под рубашку бронежилет, ни пистолет, зажатый во вспотевших пальцах, ни висящая на поясе рация для связи с обещанной шефом группой захвата отчего-то не прибавляли уверенности. – Я пришел! Один. Как ты и хотел! – прокричал он, предварительно сделав несколько глубоких вдохов и внутренне собравшись. Его голос гулким эхом разнесся по всему зданию. – Молодец. Возьми с полки конфетку, – донесся приглушенный ответ откуда-то сверху, должно быть, из установленных по периметру громкоговорителей. – Где вы? Где Джеюн, черт возьми?! – продолжил голосить Хисын, озираясь вокруг и пытаясь обнаружить комнату управления, из которой, наверняка, с ним и вели диалог. – Неплохо, Хисын-а. Хотя бы до этого ты додумался. В правом углу, – вновь ответствовал голос, и мужчина направился в указанном направлении. Ублюдок поставил тут камеры и следит за его передвижениями. Не то чтобы Хисын этого не предугадал, поэтому и велел Бомгю и Енджуну, решившим на всякий случай поехать с ним, взять другую машину и остановиться вне обзора дорожных CCTV. Пробравшись через лабиринты механизмов, он, наконец, дошел до нужного места и с замиранием сердца дернул на себя тяжелую железную дверь. Первое, что он увидел это стоящего на коленях Джеюна, бледного, напуганного, израненного, но живого, и на него накатила волна немыслимого облегчения. Он не опоздал. Ники стоял позади него, в темной свободной кофте и такого же цвета джинсах, на поясе которых красовался массивный охотничий нож. В руке он держал пистолет, тем не менее, ни на кого не направленный и взятый, скорее, на всякий случай. Чонвон тоже был здесь, выглядя гораздо здоровее, чем в их последнюю встречу, несмотря на фиолетово-желтые следы и затянувшиеся багровой корочкой царапины, покрывавшие его шею и руки. Он посмотрел на Хисына, и его темные кошачьи глаза заиграли насмешкой. – Джеюн-а, ты в порядке? – попытался заговорить с пленником мужчина, но тот, казалось, не слышал его, и тогда он перевел взгляд на Ники, которого держал на мушке с момента, как оказался в комнате. – Я пришел, как и обещал. Отпустите его. – Нам некуда торопиться. Сперва отдай пистолет Чонвону, – по-прежнему расслабленно продолжил младший, смотря прямо на наставленное на него дуло. – Я не могу. Тогда я останусь безоружен, и тебе ничего не будет стоить убить меня. Глупое возражение. Он не в том положении, чтобы диктовать условия, по меньшей мере пока несколько десятков экипированных бойцов не подберутся к зданию, готовые к захвату. Если Ники нужно лишить его пушки, то он этого добьется. Так и происходит. – Либо так, либо я перережу твоему птенчику горло. Мы ведь этого не хотим, Хисын-а? – юноша ударяет кистью по стянутому кожаной кобурой ножу. – К тому же, стрелять здесь не безопасно. Никогда не знаешь, в кого может прилететь шальной осколок. Правда на его стороне, поэтому Хисыну ничего не остается, кроме как по всем правилам подтолкнуть пистолет в сторону Чонвона, который даже не удосуживается его поднять, просто отодвинув в сторону ногой. Наверное, он вообще не умеет стрелять. Худощавым телосложением он походил на Джеюна и, скорее всего, не утруждал себя физической подготовкой. Если бы не Ники, ему бы ни за что не удалось убить взрослого мужчину. – Чего вы хотите? От меня, от Джеюна? – задал он, скорее, риторический вопрос. – Я не дурак и понимаю, что мои шансы уйти отсюда в живых минимальны. Отпустите хотя бы мальчишку. Ему все равно никто не поверит. Такой наглый и неприкрытый блеф заставляет Ники ехидно рассмеяться. – Ладно тебе, детектив. Ты хоть и приехал один, но за тобой явно подтянется подкрепление – ловить злых страшных маньяков. Разве я не прав? – он вопросительно поднял бровь, смотря на детектива с каким-то подростковым нахальством. Казалось, что скорое прибытие сюда опергруппы нисколько его не беспокоило, и это уже не Хисын выигрывал время, а он любезно его предоставлял. – Тогда не лучше ли вам сдаться и не губить еще одну жизнь в придачу к тем, что уже, по вашей милости, отправились на тот свет? – раздраженный его безмерной самоуверенностью, выплюнул мужчина. – Теперь вашим кровавым игрищам придет конец. Вас арестуют или застрелят. Я бы предпочел второе. Ники вновь засмеялся, обнажая ровные белые зубы. – Я знаю, как вам полицейским нравится пострелять, – он помахал перед ним собственным пистолетом, а затем поднес к губам и звонко чмокнул. – Оружие дает вам ощутить власть? Решать, кто будет жить, а кто умрет – неужели не пьянящее чувство? Мне всегда оно нравилось. – Детектив Ли не такой, – вступил в разговор Чонвон, говоря с нескрываемым снисхождением. – Он человек маленький и грешки у него поскромнее. Слабость перед юной плотью, например. Хисын невольно опустил голову и бросил взгляд на Джеюна, все еще безразлично стоящего на коленях. Может, он и не святой, но уж точно не двум спятившим монстрам изобличать его пороки. – Хватит нести вздор. То, что вы – гнилые ублюдки, не делает всех вокруг такими же. – Ладно тебе. Мы не осуждаем, а наоборот, всячески поддерживаем желание человека удовлетворять любые свои потребности, – доверительно произнес Ники и подмигнул ему, словно они вместе делили какой-то грязный секрет. – Даже если это потребность в убийстве? – Особенно если это потребность в убийстве. С древних времен так заведено, что хищники вспарывают глотки своим травоядным товарищам, и никто их за это не осуждает. Хищники… Красивое слово для оправдания моральной ущербности и беспрецедентной жестокости. Многие серийные убийцы мнили себя чуть ли не другим видом, объясняя этим свои преступления и стараясь как можно сильнее отдалиться от жертв. Хисын считал это трусливым и жалким. Они, все они ничуть не отличаются от других, из той же плоти и крови – только поганей, грязнее и отвратительнее. – Люди – не животные, и больше не подчиняются законам джунглей. Нам не нужно убивать, чтобы выжить. – Человек больше не убивает ради пропитания. Теперь он делает это ради мести или наживы, так почему бы не пойти дальше и не делать это ради удовольствия? – Значит, вы убили всех этих людей ради удовольствия? – А ты рассчитывал найти в этом какой-то глубокий смысл? Ты и правда слишком сентиментален, – Ники закатил глаза, удивляясь чужой наивности. – Мне нравится их боль, их страдания, их крики, нравится, как пташка пропускает их влажные свежие органы меж своих пальцев – и этого более чем достаточно для меня. Хисына передернуло от ярости и ужаса одновременно. Перед ним сейчас стояли не люди, не животные, а самые низшие, богомерзкие существа, и они не заслуживали ни справедливого суда, ни пожизненного срока. Они должны были умирать страшной мучительной смертью. За все те убийства и страдания, что они принесли своим жертвам и их семьям. – Вы оба должны сдохнуть. Наверное, в его голосе было что-то такое, что заставило Ники посерьезнеть и смотреть теперь уже не насмешливо, а пристально, заглядывая прямо в душу, от чего по спине мужчины пробежал холодок. Его темные лисьи глаза внутри оказались совсем мертвыми. – Ты собираешься нам в этом помочь? Хочешь правду, Хисын-а? Даже будь у тебя сейчас пистолет, ты бы не смог убить ни одного из нас. Ты слаб. Ты не особо старательно выполнял свою работу, делая ровно столько, чтобы не уволили, и единственный раз решив выложиться по полной, влез куда не стоило. Ты на полной скорости летишь в пропасть. А если кто-то падает, то его нужно подтолкнуть. Я просто избавлю тебя от лишних хлопот и разочарований. Чем дальше, тем больше Хисына охватывало смятение. Он уже слышал эти слова раньше и вовсе не из уст самодовольного психопата. Но почему из всех людей на земле именно эти два человека произнесли именно эту фразу? Вероятно, это поразительная случайность, насмешка неблагосклонной к нему судьбы, иначе… Он даже не хотел думать, что, если все иначе. – Что-то твоя бравая группа захвата задерживается. Они вообще собираются приехать? – ядовито поинтересовался Чонвон, взяв телефон и просматривая записи с камер, демонстрирующие привычную тишину и пустоту, удаленных от центра улиц. Чтобы сделать это, ему пришлось отойти назад к столу, чем и воспользовался Джеюн. Почти покинувшая его надежда с приходом Хисына воспрянула с новой силой и почти болезненной жаждой жизни. Он не умрет здесь. Просто не может. За свои едва восемнадцать, он только и делал, что страдал и боролся, бился о стены чужого безразличия и горько плакал в подушку, потерпев очередное поражение. Всему этому нужно положить конец. Он твердо решил, что выйдя отсюда, он запретит себе унывать. Каждый день он будет стремится к счастью, новому и неизведанному. Он попробует найти работу, заведет друзей, с которыми будет выпивать соджу по пятницам, в первый раз влюбится и коснется чьих-то губ поцелуем. Нужно только выбраться из этого места. С тех пор, как Хисын отдал свой пистолет, он так и остался лежать у ног Чонвона, и Джеюн молился всем богам, чтобы тот его не подобрал. Сегодня всевышний был на его стороне, и он не просто этого не сделал, но еще и отошел в сторону, освобождая ему путь. Шанс был всего один, поэтому, собрав всю силу, оставшуюся в его израненных конечностях, юноша резко бросился к спасительному оружию. Его движение стало настолько внезапным, что Ники не успел среагировать достаточно быстро, а когда попытался ухватить его за рубашку, в дело вступил Хисын. Он со всей дури толкнул парня в грудь, и тот отступил, налетев на стоящего позади Чонвона и позволяя тем самым Джеюну схватить пистолет. Однако стрелять он не стал, побоявшись, что промажет и шальная пуля, отскочив от металла, попадет по нему или детективу. Вместо этого он ринулся к двери и кое-как открыл ее порезанной, кровоточащей рукой. Оправившийся от удара Чонвон направился за ним, подобрав нож, забытый на полу после их импровизированного соревнования. В Ники же Хисын вцепился мертвой хваткой, намереваясь задержать того любой ценой. Он уже перестал ждать подкрепления и принял суровую реальность, в которой был только он против них. И дать Джеюну сбежать уже будет несравненной победой. Ники был силен, и каждый его удар ощущался железной булавой, приходящейся по лицу, по торсу и наверняка сломавшей ему несколько ребер. Но и сам Хисын был не промах, и тоже несколько раз прилично задел противника, так что у него носом пошла кровь. Самое главное – ему удалось выбить из его рук пистолет. – Это даже становится весело, – захохотал Ники, в очередной раз пытаясь отбросить детектива от себя, а тот снова нападал на него, преграждая путь к двери, за которой тем временем, творилось действо не менее интересное. Выбравшись из комнаты управления, Джеюн оказался в большом и куда более загроможденном помещении цеха. Из-за наставленных повсюду механизмов было непонятно, где выход, поэтому он просто побежал, туда, где, как ему казалось, могли быть ворота. Однако буквально через несколько метров в его одежду вцепились хваткие пальцы Чонвона. – Думаешь сбежать, сука? – прошипел он, пытаясь ударить ножом. Чудом Джеюну удалось увернуться и отпихнуть нападавшего. Вспомнив про наличие зажатого в руке пистолета, он наобум сделал несколько выстрелов, даже не целясь в Чонвона, скорее, надеясь припугнуть его этим и прекратить погоню. Пули угодили прямиком в огромные проржавевшие канистры, из которых начала стремительно вытекать какая-то вонючая жидкость. Джеюн вновь побежал, периодически выстреливая куда-то позади себя, и на этот раз ему удалось оторваться на приличное расстояние. Но Боги, еще мгновение назад благоволившие ему, теперь отвернулись, и он споткнулся о торчащую из бетона трубу, не заметив ее в сгущающихся сумерках. Нога выгнулась под неестественным углом и ее пронзила нестерпимая острая боль, заставляя юношу повалиться на землю. Он закусил губу, чтобы сдержать надрывный мучительный стон. Бежать он уже не мог, как не мог даже встать, неуклюже упав при попытке. На него снова накатывала истерика, а глаза застилали беспомощные жгучие слезы, из-за которых все вокруг расплывалось в мрачное графитно-розоватое абстрактное полотно. Ничего, он со всем справится. Он просто пристрелит Чонвона, когда тот найдет его. Показавшись, что он слышит звук шагов справа, он несколько раз пальнул в сторону и, видимо, попал во все еще работающий электрический щиток. Разлетевшиеся от него искры попали на разлитую повсюду жидкость, оказавшуюся на редкость горючей. – Почти попал, – раздался рядом голос Чонвона, переступавшего через начинающее расцветать пламя. На щеке у него красовался глубокий порез от задевшей его пули. – Я убью тебя! – заорал во все горло Джеюн, теперь уже наставляя оружие прямо на приближающегося с ножом противника, но тот не отступал. – Убью! Джеюн зажмурился, нажал на курок и… ничего не произошло. Осечка. Выстрел. Еще раз осечка. Должно быть, он опустошил весь магазин. Чонвон улыбнулся, и выглядело это на редкость жутко. Именно это увидел Хисын, через стремящиеся ввысь огненные языки. Джеюна с по-детски испуганным, застывшим лицом, и лезвие, с глухим стуком пробивающее грудную клетку там, где обычно находится сердце. Раздается жалобный вопль, тут же переходящий в нечто бурлящее и утробное из-за хлещущей изо рта крови, а затем и он стихает. Потому что мертвые не кричат. Зато кричит Хисын, истошно, оголтело, игнорируя исходящую от сломанных ребер боль, потому что душа саднит куда сильнее. Потому что Джеюн не должен был умирать. Только не он. Чонвон скалит зубы в звериной усмешке, и все, что хочется мужчине – это свернуть ему шею голыми руками, но между ними пылающая река. Так пусть умрет его ублюдочный дружок. – Не расстраивайся! Кто-то же должен был сегодня сдохнуть! – раздался насмешливый голос Ники, который, наконец, смог обогнуть горящий участок и добраться до детектива. Тоже порядком побитый, он лишь шире заулыбался, когда Хисын побежал в его сторону. – Сегодня ты сдохнешь, тварь! – буквально рычал мужчина, пытаясь нанести удар и избежать охотничьего ножа, которым оппонент мастерски орудовал. – Я вспорю тебе кишки и выставлю на всеобщее обозрение. – Вот это мне нравится, Хисын-а! Докажи мне, что я ошибся в тебе! Око за око – так говорится в Библии, – увлеченно твердил Ники, пока Хисын прижимал его к полу. – Ты зверь. И я зверь. И если Бог есть, то он ничем не отличается от нас. Ему все же удалось несколько раз приложить этого гондона головой о стальной корпус станка, раскровив ему лоб. Еще немного – и он убьет его. Однако пламя не только жжет, но и сжирает воздух, оставляя лишь углекислый газ, забивающийся в легкие и заставляющий Хисына заходиться приступами кашля. Одного из них достаточно, чтобы Ники высвободился из захвата и несколько раз сильно ударил его в висок рукояткой ножа. Последний неудачно попал прямо в левый глаз, и Хисын ощутил, как что-то внутри лопается, вытекая ему на щеку. Сознание начинает ускользать от него, и в следующий миг это он уже лежит на земле. В последнем инстинктивном порыве он закрывается руками ожидая финальный удар, который так и не последует. Оставшимся глазом он сквозь густой дым видит только пламя. Где-то сбоку доносится рокот взрывающихся реагентов. Огонь наверняка уже заметили проезжающие мимо водители и вызвали пожарных. Он умрет раньше, чем они приедут. Хорошо, что Бомгю и Енджун не пошли с ним, иначе их ждала бы такая же незавидная участь. Быть может, Джеюн простит его. Бог видит, он старался. Он сделал все, что мог. По крайней мере они погибнут вместе. Это ведь не так страшно, правда? Кто-то однажды сказал ему, что умирать – это словно погружаться в сон. Ложь. Смерть похожа на падение в пропасть, настолько широкую и бездонную, что как бы ты не пытался ухватиться за ее края, у тебя не выходит. И остаются лишь чаяния по непрожитым дням. И тоска. Что ж, хотя бы ребра сейчас не болят так дьявольски.

***

В какой-то момент вокруг Чонвона осталось только пламя. Оно полыхало с неистовой, яростной, всепоглощающей силой, докрасна раскаляя металл заводского оборудования, испепеляя расставленные по углам башни деревянных ящиков и исходя едким черным дымом, забирающимся в самые ноздри. Мальчишка был мертв, однако его убийство не принесло ему никакого удовольствия. Нож без особого сопротивления пробил худую податливую грудь, и тот, судорожно встрепенувшись, запищал и начал харкать кровью, словно один из тех беспризорных котов, на которых Чонвон оттачивал свое мастерство в приютские годы. Крик детектива было слышать куда приятнее. Повернув голову, он увидел его искаженное гримасой страдания лицо, а затем он и Ники исчезли в стремительно разрастающемся пожаре. Они дрались, однако Чонвон не мог ничего особо разглядеть из-за дыма, и обойти огненные барханы у него тоже не получалось. А потом выделяемый реагентами газ начал взрываться, со громким скрежетом сминая сталь и грозя превратить и без того обветшалую конструкцию завода в руины. Поняв это, Чонвон сделал то, что сделал был любой обладающий хоть мало-мальским инстинктом самосохранения – он побежал, до последнего оглядываясь, чтобы проверить, не бежит ли Ники за ним, но там было лишь пламя. Он выбрался через узкую дверь заднего входа и, проскочив через дыру в ограждении, направился в распростершийся дальше лес. Привалившись к одному из деревьев, он осел на землю в попытке откашляться и отдышаться. Учитывая обстоятельства, он относительно легко отделался: головокружение, вызванное кислородным голоданием, пара синяков и след от задевшей его пули на щеке. Пролети она чуть левее – и глаз бы ему уже не открыть. Чонвон оставался на том же месте несколько часов, пока совсем не стемнело, но Ники так и не появился, впрочем, не появились и полицейские, которые, по идее, должны были прийти по их души. Наконец, он поднялся и пошел обратно к заводу, теперь больше напоминавшему потерпевший крушение космический корабль. Территория вокруг была оцеплена, пожарные под светом прожекторов осматривали руины в поиске пострадавших. Были там и бравые служители закона, однако в куда меньших количествах, чем обычно бывает при поимке таких «опасных» преступников, как он. Сунуться Чонвон туда, конечно же, не мог и потому предпочел вернуться к оставленной ими в квартале отсюда машине. Вопреки теплившейся надежде, Ники там не было. Чонвон забрался внутрь и, в первую очередь, вытер перепачканные кровью руки и лицо влажными салфетками. Затем он осмотрел багажник, все сиденья, бардачки и кармашки на наличие какой-либо информации о месте жительства или работы партнера, но ничего не нашел. Оставленный им ноутбук был под какой-то замысловатой двойной защитой, и открыть его тоже не представлялось возможным. Ночь Чонвон переждал в машине, ни на секунду не сомкнув глаз, однако даже к утру Ники не появился. Что, если он так и не выбрался из огня? Был ли у него шанс, когда все там полыхало как в аду? Новости оставались молчаливы, выставляя случившийся пожар несчастным случаем, в котором, к счастью, никто не пострадал. Даже стопроцентно погибший Джеюн нигде не упоминался. Как Ники и говорил, кто-то серьезно его прикрывал. Не видя больше резона оставаться в неудобной машине, Чонвон переселился в небольшой дешевый мотель на окраине Сеула и стал ждать. Около недели он провел в крошечном номере, заставляя себя есть по нескольку раз в сутки и спать хотя бы пару часов, но с каждым днем надежда становилась все призрачней. За полноценно вступившей в права осенью, пришел промозглый холод и моросящий без конца дождь, смотря на который юноша просиживал бесконечно тянущиеся часы. Ники наверняка мертв. Если бы это было не так, то он уже бы давно нашел его: в конце концов, не зря же Чонвон светил лицом во все попадающиеся по пути камеры, зная, что для младшего они словно кабельный канал на TV. Разве мог он выжить, когда Чонвон сам видел, как его поглотило пламя? Из него нельзя было спастись даже с их поразительной живучестью. Размышления об этом погружали его в беспросветную, тягучую, подобно нынешней пасмурной погоде, апатию. Последние несколько дней он почти не двигался, не поднимался с кровати и не ничего не ел. Он всегда считал, что прекрасно справляется один и компания Ники была лишь приятным бонусом, наполняющей его серые будни столь желанными кровавыми впечатлениями, поэтому, когда тот оставил его после приюта он продолжил жить дальше, будто ничего и не случилось. Хотя, на самом деле, просто влачил жалкое существование, подобно впавшей в спячку змее в ожидании оттепели, которая рано или поздно наступит. Потому что, возможно, за много миль от него, но Ники был жив, и Чонвон где-то в глубине собственного нутра знал, что однажды он вернется. А теперь его нет. Ники больше не будет никого пытать, не вспорет никому живот, позволяя Чонвону погрузиться руками в жаркие нежные внутренности, не отымеет его самого до синюшных кровоподтеков и обнажающих мясо укусов. Без него он был беспомощен – слишком слабый для убийства, не приспособленный к сильным ударам и стальным захватам. Зверь, лишившийся зубов и когтей все еще зверь? Его десны и пальцы невыносимо ныли, словно и правда утратив столь необходимые им части, но сильнее всего саднило и скребло где-то в груди. Наверное, мерзкий ядовитый дым все еще сидел в его легких, делая каждый вдох истязающе болезненным. Чонвон кое-как поднялся с кровати, подходя к стоящему у стены зеркалу и стащил с себя перепачканную пылью и засохшей кровью кофту. Худой, весь покрытый шрамами и царапинами, с темными мешками под испещренными капиллярами глазами, он пытался отыскать причину своего недуга. Он положил ладонь себе на грудь, ощущая мерное гулкое биение сердца. Неужели этот маленький мышечный ошметок причинял ему столько страданий? Ему хотелось взломать себе ребра, выдернуть его к чертям собачьим и растоптать, чтобы бы больше не чувствовать это. Чем же было то самое «это»? Чонвон был несведущ в человеческих эмоциях, и потому не мог дать ответа. Вместо этого он ударил ногой по стеклу, отчего оно треснуло и разлетелось на множество осколков. Подобрав тот, что был подходящей формы, он лег обратно на кровать. Приставив заостренный угол к низу живота, он надавил и повел вверх, рассекая кожу и мышцы вплоть до начала грудины. Из раны сразу же обильно заструилась кровь, пропитывая матрас и делая его неприятно-влажным. Боль, пронзившая его в первые мгновения, быстро сошла на нет, должно быть, погрузив нервную систему в адреналиновый шок. Дрожащими пальцами он проник внутрь своего тела, ощупывая сморщенные складки кишечника, плотную, склизкую поверхность желудка и ощущал только щемящую пустоту. То, что неизменно приводило его в дикий восторг в других, обращенное к нему самому стало бессмысленным и разочаровывающим. У Ники получилось бы лучше. От его рук, увлеченно перебирающих внутренние органы Чонвон бы моментально кончил, и смерть оказалась бы для него величайшим наслаждением. Но каждый платит за свои грехи по-своему. Сознание медленно начинало затуманиваться от выливающейся из него крови. Возможно, он отключится даже раньше, чем боль во всю мощь ударит по его нервам. Лиса, умирающая словно заяц, в дешевом гошивоне, смотря на засаленный потолок. Счел бы Ники его жалким? При мыслях о нем сердце продолжало сжиматься и скрежетать. Больше не будет его скоростной, неосторожной езды, аромата шоколадных сигарет, смешивающегося с кисловатым запахом его пота и тошнотворно-сладкого мороженого, от одной ложки которого становишься ближе к диабету. Не будет больше хищных растравленных пастей амариллисов, терпкого горького кофе и нарисованных пальцами портретов. Не будет ничего. Только смерть. Если бы Чонвон умел плакать, то из его глаз бы полились крупные соленые слезы. Уже впадая в забытье, ему кажется, что дверь в его номер открывается, и в нем появляется до ужаса знакомый силуэт, а чьи-то теплые ладони касаются шеи. Чонвон улыбается.