L'armure fissurée/ Потрескавшийся доспех

Нет, вам меня не осудить. Вы судите меня по своей чести И своим ценностям, которые я презираю.

***

Я остался один на один со своей совестью. Я проиграл. Нелепо и безрассудно. Тишина давила на мой уставший ум с такой силой, что единственным желанием было лишь лечь в постель и, если и не умереть, то забыться сном. Больно? Игнорируй. Отец лишь бы посмеялся надо мной. Над тем как жалок я сейчас и выплюнул бы в мой адрес, отворачиваясь, что-то типа: «Не позорься, ничтожество». Отец никогда не скрывал, что презирал чувства и сломленных от них людей. Хоть он всегда, как того и требовал этикет, дипломатично улыбался, когда являлся неохотным зрителем чужих страданий, в глубине души все знали, что он лицемерил. Отчасти я был согласен с ним. Я с самого детства был бездарен. Не умел ничего особенного. Единственный талант в моей жизни был находить неприятности на свою задницу, и разочаровывать отца. Не помню в какой момент я стал нем и глух в общении с ним, пока наконец окончательно не потерял его авторитет в своих глазах. В 4 года я приходил в родительскую спальню и, пока мама спала, я укладывался у неё под боком и старался обнять своими ладошками так крепко, насколько мог. Мама моментально осознавала моё присутствие рядом и, просыпаясь от моего копошения, первым делом клала ладонь на тёмную макушку и любовно взъерошивала волосы. Этого было достаточно, чтобы удостовериться, что меня любят. В 10 лет с этим было покончено. Благодаря протекции отца, меня отправили обучаться в Версаль. Отец прекрасно знал мои детские цели, но у него были на меня собственные планы. Его план был довольно банальным, соответствующим его образу жизни – вырастить и воспитать как цепного пса, иногда позволяя быть предоставленным самому себе, а потом, в наказание, гнать в будку. Не взирая на отношение отца ко мне, как к ребёнку, я волновался о нём. Когда его хоронили, мертвенно-бледное лицо отца было изуродовано извилистыми морщинами. Казалось, он лишь закрыл глаза, снова разозлённый, что я отпустил одного из его питомцев в лес. Много лет прошло с тех пор, но я до сих пор не понимаю: любил ли я его? Или просто был привязан? И лишь одно детское воспоминание о нём, что врезалось мне в память, не отпускает. Мне 7. Я, будучи ещё несносным мальчиком, с благими для ребёнка намерениями поймать белку, чтобы показать матушке, повредил лодыжку. Неудачно упал с дерева. «Ему нравится проводить со мной время», - думал я, впервые видя отца не только за обеденным столом, а у себя в комнате. «Он беспокоится обо мне», - первые два дня после несчастного случая, он лично приносил мне лёд. Хорошее беспричинное настроение часто сопровождает детей. Помню, спросил у отца, любит ли он меня. Если бы он проигнорировал мой вопрос, меня бы это устроило. Я бы не стал повторять дважды. Я не был глупцом, каким меня все считали. Но видимо недостаточно хорош, чтобы быть любимым родным отцом. На всё нужна причина, это и есть причинно-следственная связь. - Если честно, отец, ты никогда не считал меня кем-то важным, ведь правда? Для тебя на первом месте всегда был король, на втором – снова король, и я даже не был уверен, входил ли в первую пятёрку. Возможно это и к лучшему. Возможно, я просил у тебя слишком многого, но я хотел быть хоть чего-то стоящей частью твоей жизни, - вот что я сказал ему, стоя перед деревянным гробом прежде, чем закрыли крышку. За окном моросил дождь. Даже погода не благоволила мне – небо будто само чувствовало и предрекало ближайшие изменения, тем самым говоря: «Спасайся, дурачина!» - Ненавижу тебя! Ненавижу! Всю душу мне вымотал! – голос мой сорвался на полушёпот, - Ничего во мне не оставил… От частого и неровного дыхания заныла грудная клетка. Руки по инерции сжались в кулаки. Я устало откинулся на спинку стула. Я всё ещё не мог успокоиться из-за того, как поступил с Рене. Моё тело дрожало. - Я так хотел, чтобы Вы стали сильной, Рене, и никто не сделал Вам больно, что в итоге сделал больно сам. В Вашем характере никогда не сдаваться – этого у Вас не отнять. Оступиться, но продолжать идти. И как бы ни было больно признавать, но споткнулись Вы лишь благодаря мне. Никто в этом не виноват, я сам позволил себе жить ложной надеждой на искренность. Я буду гореть в аду. Как и все мои наивные мечты построить счастливое будущее с Вами, - произнёс я в глухую тишину, будто надеясь, что Рене услышит и придёт. Я замолчал, одновременно и желая, и страшась, что бы эта надежда оправдалась. Но дверь между нашими спальнями так и не отворилась. И хвала богам, потому что мне требовалась эта вера в её благоразумность как воздух. Сейчас слишком многое стоит на кону. Я – не единственная её проблема. И пусть это лишь самообман, я не отвернусь от неё. Даже если она отвернётся от меня.