яблочко

      в старом дворе яблоня всё так же изгибается вбок. ветки гнутся к земле под тяжестью яблок. на коре кто-то усердно выскоблил имена, написал какие-то нечитаемые ругательства. несколько выцветших ленточек болтаются на горячем сухом ветру.       если хорошенько присмотреться, между корней наверняка можно увидеть кровь. яблоки кажутся краснее.       теперь их можно сорвать и так. достаточно поднять руку. Изуку запрокидывает голову, рассматривает листву на просвет. старые ветки. ставит ногу туда, куда в детстве дотягивал только головой, и поднимается.       высоко не лезет. даже отсюда двор совсем тоскливый.       вон там, он помнит, стоял Каччан в тот день. вон там, он знает, лежал он сам. когда умирал, последним видел красные глаза. улыбался, а Каччан почти плакал. а ведь так хотелось его порадовать. услышать смех и звонкое "Деку". может, даже благодарность удалось получить бы? может, получилось бы у них быть друзьями и дальше, как тогда?       сейчас вспоминается трудно, хотя, казалось бы, в голове сидит свежее, яркое. такое же, как солнце сквозь листья.       яблоко в руке кажется мягким. на солнце они быстро гниют. он рвёт несколько, пихает по карманам. в этот раз ветки его выдерживают, только скулят под тяжестью тела, а он просит прощения. спрыгивает на землю и откашливается в облаке пыли.       ему здесь тошно. здесь пролиты слёзы.       дома, наверное, мама вечером сварит компот. или, может, Изуку почистит ей яблоки, как она учила. может, они засахарят их, обжарят в карамели и съедят, пока по телевизору будет идти какое-нибудь глупое шоу со скорпионами. его они проболтают, конечно. оно будет только для шума. чтобы латать дыры их молчания, оглушительной тишины в перерывах между вымученными репликами.       он позволяет себе улыбку впервые за несколько долгих, утомительных, переполненных мыслями дней. смешно, что именно сейчас не видит машины, выезжающей из-за угла. на этих дорогах они вряд ли бывают, поэтому он тут часто ходит, хотя двор всегда обходит стороной. всегда, но не сегодня.       почему? почему всё складывается таким образом и не каким-нибудь другим? если бы это был способ коммуникации, он бы не смог его понять.       от удара его проносит по асфальту несколько метров. он чувствует, как рвутся органы. слышит, как ломаются кости. выдохи булькают в горле, сочатся кровью. он снова здесь всё обделывает…       всё случается быстро, всего-то в какой-то момент. и вот он просыпается в том же самом месте. солнце почти за горизонтом. он один(ок).       он не спешит вставать. улицы пусты. все его бросили. небо синеет к ночи.       Изуку бесконечно уставший.       мама, наверное, опять будет плакать.

хххх

      Каччан говорит:       — ты делаешь людям больно, — жутко скалится. добавляет:       — тупица.       Изуку застывает на месте. склоняет голову к плечу, прислушиваясь. задумывается.       а если правда, может ли это и правда быть из-за него? все эти беспричинные смерти абсолютно случайных людей? несколько лет уже, такое не получается пропускать мимо. какой-то, типа, загадочный феномен. но и говорят о них мало.       — о чём ты, Каччан, я ведь… — и сам себя обрывает. Каччан смотрит сверху. глаза ликуют, сияют. две красные звезды. самые холодные звёзды галактики.       мир сужается в события, схлопывается до величины мгновения. старый питьевой фонтан роняет каплю ледяной воды, несмолкаемый стрёкот цикады спотыкается о запятую. жар растекается у Изуку по загривку медленно и стремительно. едва покачиваются верхушки деревьев у них над головами.       птицы смолкают.       Изуку пятится. тень тянется за ним хищником.       — но я… ведь… н-нет…       Каччан делает шуршащий шаг вперёд. расстояния снова не хватит и на жалкий — спасительный — метр. фривольно склоняет голову, расслабляет спину. вызов в каждом изгибе.       — не трогал их — это хочешь сказать? а ты попробуй включи башку, — кончик пальца больно врезается Изуку во взмокший лоб. — их не всегда нужно трогать, чтобы они страдали. ты делаешь это постоянно, но почему-то всё никак не сдохнешь. так бесишь. откуда ты берёшь это? — голова склоняется ниже к плечу. глаза щурятся. Изуку втягивается в себя, втягивает пространство. он чёрная дыра. он ошибка. он сбой системы, фантомный глюк. — не думал?       думал. боялся.       что может щуплый мальчишка, который сам себе свернул шею в 5 лет? что он может, если даже в больнице его назвали бездарным, абсолютно пустым?       верить всему подряд тоже не лучшее решение, он понимает. тем более что напрямую Каччан о его причастности к смертям не говорит. наверняка он имеет в виду маму и то, что она плачет. и свою, которая, наверное, запретила ему с ним общаться, а то мало ли чем заразит.       но Каччан — он очень умный. он видит связи там, где Изуку боится вытащить голову из-за воротника школьного пиджака. может, он и сейчас что-то замечает?       Изуку зацикливается. само его существование кусает себя за хвост, вонзается зубами в горькую плоть, прорезая кожу и чешую. мысли запираются в кругу и топчутся на месте, а он в центре этого сумасшедшего хоровода и следует за течением, что вновь переменилось.       Каччан фыркает и откидывает голову. смотрит снова сверху. от зноя одежда липнет к телу, но Изуку холодно — просто смертельно.       — такие, как ты, героями не становятся, понял? ты приносишь вред. лучше свали с моего пути и не отсвечивай.       Каччан задевает плечом, уходя сам, наверняка намеренно. Изуку боится шелохнуться. вдруг он сейчас не так поставит ногу, сломает шею, и опять кто-то умрёт?       он чувствует, что ему нужно изучить этот вопрос.       в груди пасть зубастая распахивается и рычит от голода. но кончики пальцев зудят. вряд ли он сегодня уснёт.

хххх

      он отказывается выходить из дома. мало ест, мало пьёт. много плачет. рвёт на себе волосы.       мама не понимает, а он не знает, как ей объяснить. она будет его ненавидеть. она ведь и так не в порядке, потому что не в порядке он. она, наверное, уже и так его ненавидит.       сны Изуку пропитываются отчаянием. даже просыпаясь, он слышит голоса тех, кого никогда не встречал. голоса людей, чьи жизни он жил.       внезапные смерти. остановка сердца, удушье во сне. дети, старики и взрослые. работающие, кормящие, инвалиды. беспомощные. имущие власть. всякие.       он — все они.       все они в нём.       он не знает, где настоящий он — погиб десять лет назад? груда костей под кроватью на помойке? заживо съеденный жуками и их личинками пленник колодца, прикрытого всяким мусором где-то глубоко в лесу? частицы крови, просочившиеся в микроскопические швы меж татами?       а может, то красное яблоко, которое сгнило в его кармане?       Изуку страшно. нет же, нет, он в ужасе. в глубочайшем и неотвратимом.       он чувствует, как его мир трещит. он хочет кричать, но из горла выходит только беззвучный хрип. он так виноват, просто неописуемо, неизмеримо…       мама стучит в дверь, но он её не пускает. врёт, что у него тут есть перекусить, он спустится попозже, взял по дороге из школы на карманные деньги, его угостили, его сегодня мутит. ещё что-то сочиняет. обманывает. стыдно до ужаса.       знает, что мама плачет.       иногда, покидая пределы комнаты ночью, слышит это.       он умирает от голода по-настоящему.       когда возвращается, его голова лежит у мамы на коленях. её пальцы в его волосах. она нежно гладит его и улыбается. благодарит дрожаще за то, что он вернулся. глаза у неё ужасно опухшие. она выглядит плохо.       Изуку бесконечно перед ней стыдно.       может, если бы он не родился, она бы не страдала так. может, если бы берёг себя больше, ей было бы легче. может, если бы он был совсем без причуды…       мама прощает его. он не просит, но она склоняется и шепчет в его грязные волосы, что любит его. что не злится на него. что он всё для неё, её замечательный мальчик.       он крепко держится за неё и думает: а заслуживает ли он вообще прощения?

хххх

      сотню, тысячу ночей подряд его будят кошмары. страшные, удушливые, вязкие. с руками, тянущимися к нему. с голосами, зовущими, кричащими, шипящими, шепчущими, хрипящими, проклинающими. пузыри смолы, разводы нефти. разлитая радуга. адский трип.       с мамой всё хорошо, всё хорошо. она спит у себя в комнате, в постели, обнимая подушку одной рукой — так, как обнимала в детстве Изуку. так, как, может быть, обнимала ушедшего мужа.       вторая рука под щекой, между пальцев пряди распущенных волос. из приоткрытого рта на подушке мокрый след. она спит крепко, почти всю ночь на одном боку, не меняя позы. даже когда Изуку касается её лица, она не двигается.       Изуку стоит здесь, одинокий, жуткий мальчик. пустышка с потайным дном. заклинивший ящик, который теперь только с корнем вырывать, а жалко.       какие силы защищают маму от смерти? и когда они перестанут?       как скоро он убьёт её, чтобы проснуться самому?       на краю тумбочки баночка с таблетками. Изуку рассматривает её, не скрывая ненависти, но зная, как она помогает. она, а он нет. он — причина, почему маме приходится принимать таблетки, чтобы закрывать такие базовые потребности.       он убеждается в том, что она жива. этой ночью она в безопасности. он наклоняется, осторожно прижимается к её волосам губами. пусть так будет и дальше.       баночка сопротивляется давлению пальцев, когда он стискиваете её в кулаке. он оставляет её на месте, когда уходит.