яблочко

      самый пик страха, коллапс посреди зигзагами наваленных кишок: длинные узловатые пальцы вокруг открытой шеи, кожа, похожая на надетые полуперчатки. это давление большого пальца на сосцевидную, кончиков всех остальных сбоку от трахеи, там, где вена бешено толкает их прочь. это широко раскрытые глаза, огромные зрачки. искажённая линия рта и сдавленное шипение.       — не подходи, — а Изуку видит только страх, страх, страх в его алых радужках, в черноте его пульсирующих зрачков.       — Деку, — выстрелом. чтобы точно добить.       Изуку погружается глубже в страх. в этот раз собственный. такой вязкий, что тянет к земле. Изуку задыхается и теряет сознание. без Каччана, за которым он следовал всё это время, даже не особо отдавая себе отчёта, его мир сер. ни красного в нём, ни чёрного.       Изуку тень, всегда был тенью. без света он сливается.       он просыпается с отвратительным чувством пустоты. огромный кусок вырвали из него, а он болтается на одном жалком, тоненьком корешке, как глаз на нерве. воздух на вкус отравленный.       Изуку мечтает сейчас не о смерти. он мечтает, чтобы, когда повернёт голову, Каччан сидел там.       но Каччана нет.       Изуку не поворачивается.       тело у него безвольное и тяжёлое, и он тонет. внутри холод и жуть, а он их сердце, как они — сердце для него. его поражает в полной мере то, насколько он зависим. то, насколько он готов кинуться туда прямо сейчас, всю Японию положить, сравнять с землёй.       потолок белый, ничего на нём нет, ни одной трещины. он смотрит на идеальную побелку, а видит, как Каччану там плохо. как его мучают, как промывают мозги. Каччан силён, но характер у него, правда, правда, на самом деле отвратительный. вряд ли он будет молчать. а Лига вряд ли будет терпеть, да ведь?       он не боится умереть, а вот Изуку — Изуку боится, ещё как. что с ним это случится.       доктор говорит о повреждении рук, но между его словами и Изуку стена. Изуку опускает взгляд, смотрит на раскрытые ладони. на шрамы, усеивающие кожу. на следы от пальцев Каччана там, где он использовал на нём причуду во время захвата далеко в детстве. на раны, зажившие снаружи, и те, что не видно — глубоко внутри.       столько времени спустя он наконец-то что-то может. не слаб, не ничтожен. но, получается, и силён всё ещё недостаточно, так?       Киришима говорит, что он может. Изуку стискивает зубы.       если это значит, что кто-то должен умереть, пусть это будет кто угодно.       кто угодно, но только не Каччан.

хххх

      вот так. вот так. обычно люди умирают, но он — нет. де-ви-а-ци-я.       Всемогущий — который на самом деле может далеко не всё, а теперь тем более — давится кровью. тело его сгибается, трясётся, в бессилии прижимается к стене. вокруг тень, никто его здесь не увидит. ученики на занятиях, учителя заняты.       прочь от любопытных глаз — и вот он тут. один. и между пальцев у него струится кровь.       Всемогущий умирает, но умирает медленно. тоже неотвратимо.       Изуку наблюдает издалека, его тоже не видно. смотрит из-под опущенных век, безучастный. его учитель ломается, тело его ломается, видимость мира в мире ломается. Изуку давно уже. сколы его идеально вписываются в эту новую картину.       Всемогущий умрёт. сгниёт изнутри, истечёт кровью. его руки станут такими тяжёлыми, что он не сможет их больше поднять. сил станет настолько мало, что сделать вдох тоже будет невыполнимой задачей.       вот что случится. вот о чём Изуку знает.       он не может его спасти. никто не может. Всемогущий умрёт, все умрут. а он, наверное, нет. всё так же.       сидя в ветках разросшегося дуба, он думает о том, есть ли граница у него самого.       если сейчас он сорвётся — случайно, конечно же, — наверняка с такой высоты переломает себе шею и ещё парочку костей. и кто же умрёт вместо него? убьёт ли это Всемогущего или кого-то из его знакомых? или на героев это не распространяется? или ни один важный персонаж для сюжета не пострадает, в то время как страдает он — за всех?       он вслушивается в шорохи лениво ползущего ветра, в шелест листвы. день журчит, зудит электричество в мерно покачивающихся проводах. птицу бьёт током, она падает замертво. где-то в городе машина сбивает собаку, где-то за городом — переезжает крота. где-то во дворах мальчишки забивают кошку. где-то под крышей сова склёвывает мышь.       день звенит в узлах его нервных окончаний. от самых кончиков восприятия к самому центру. он слушает.       Всемогущий выпрямляется, глубоко вдыхает. восстанавливает дыхание, утирает лицо тыльной стороной кисти. вытирает кровь платком, сворачивает, прячет миазмы. расправляет полы пиджака, разглаживает складочки.       шагает дальше. у них с Изуку встреча через десять минут.       Изуку провожает его взглядом. свешивает ногу. затем — себя. от падения удерживает только кора, в которую вплетены пальцы.       один за другим, он их расцепляет.       если умрёт он, кто пострадает сегодня? избавит ли это Всемогущего от боли?       может быть, наконец-то остановится чьё-то злое сердце?       может быть, для этого он и есть, чтобы вычищать грязь — через себя?       может, для этого он и существует — чтобы быть фильтром?       уголок рта дёргается вверх. смешно, и правда. глаза остаются безучастными.       последний палец он не разжимает.

хххх

      одной из ночей он лежит в постели и думает. потолок белый, серый, усеянный тенями.       "такие, как ты", — голос Каччана у него в голове, — "героями не становятся", — садистская ухмылка. глаза настороженного хищника. хищника, привыкшего быть самым страшным, но встретившего кого-то страшнее.       "такие, как ты".       "как такой, как ты, мог проиграть?" — и правда. Изуку внутренне содрогается, хотя должен гордиться. за тот бой с Каччаном, где они бились на равных друг против друга, он не умер ни разу. Каччан нападал не особо сдерживаясь, но навредить всерьёз не рвался.       Изуку в собственной коже тесно. он ёрзает, но именно сейчас, когда ему нужно выйти подышать, грязевого монстра больше нет. есть только ворох мыслей, жёсткие и колючие вьюнки навязчивых фиксаций.       "такие, как ты".       а существуют ли ещё такие, как я, думает он. может, там, в мире где-то, есть кто-то, кто точно знает, что делать. точно знает, можно ли выбирать того, кто умрёт. точно знает, как. вонзает в глотку нож без страха. ещё хуже, чем он. ещё безжалостнее, чем он. с ещё большей ненавистью, чем он.       существуют такие? есть ли мера измерения этой ненависти?       Изуку зарывается в подушку затылком. закапывается. в темноте он воображает лес. что тишина эта — тишина вековая. что шёпот за стенами — лёгкий шелест листьев. и под спиной у него вовсе не скомканное одеяло, а корни деревьев, тоненькие корешки, тоненькие, но крепкие, упругие. хлёсткие.       такие, что о них можно разбить голову. такие, от падения на которые ломаются позвонки, крошечные косточки шеи, дробятся лопатки и локти. корешки с секретом.       он воображает, что лежит там не из бессонницы, не из ужаса, не из ненависти, жгучей и злобной. лежит потому, что слишком любит ночь. потому, что лес говорит с ним. потому, что нечто тёмное изнутри него успокаивается наконец-то здесь.       потому, что он сам это выбрал.       может, если он будет держаться от людей подальше, никто не будет погибать из-за него? может, тогда Каччан, и мама, и Всемогущий — все будут в порядке?       может, тогда никто из них не пострадает. никого не придётся госпитализировать, спасать, умолять держаться. может, тогда никто не погибнет из-за того, что погиб он.       он закрывает глаза.       он видит глаза Каччана. глаза человека, увидевшего больше, чем раньше. дальше, шире. широко раскрытые, честные глаза. уязвимые. глаза признания и принятия, глаза фиксации. глаза человека, наконец-то переставшего прятаться.       разве он не красив вот так?       он видит раны Каччана. сквозь них можно рассмотреть то, что за ним. кровь сочится густо, пузырится и пенится. чёрная ткань липнет к коже, но он стоит. упрямец. скалится, храбрится, стискивает челюсти и кулаки. между пальцев у него искрится ярость. кажется, что он поймал звёзды, и это они там, в его руках, светятся и взрываются.       маленькие и злые, как демоны, что побуждают их обоих сражаться.       Изуку думает: Каччан так не хочет быть вторым. так боится быть позади. что Изуку будет лучше.       Каччан упускает из виду главное: ему самому не пришлось ни разу отдать жизнь, чтобы добиться чего-то. а у Изуку на руках крови, должно быть, ещё больше, чем у всех членов Лиги вместе взятых.       как он, Изуку, может быть героем, да? каким же самонадеянным он был.       Каччан, наверное, вероятно, скорее всего, видел это тогда, в средней школе. а может, ещё раньше. может, в тот страшный день, когда Изуку умер перед ним впервые, а потом встал, словно каждый день так происходило.       Каччан, возможно, может быть, пытался уберечь не его вовсе, а весь мир в целом. смерть Изуку забирает любого в нём, а он может даже об этом не знать. вдруг, пока он спал, его сердце остановилось, или он просто перестал дышать. а где-то там, на другом боку планеты, кто-то погиб из-за него.       а сможет ли он умереть навсегда, а?       Каччан, да наверняка, тоже об этом думает.       почему тогда он его не боится больше?

хххх

      иногда ему становится смешно. иногда — тоскливо. чаще всего горько. горечь эта наполняет рот, выключает пищевод. сползает в желудок, а оттуда растекается по всему телу отвратительным онемением.       иногда он хочет кричать, но вместо этого стискивает челюсти.       иногда он хочет плакать, но вместо этого вдыхает глубже и поднимает голову.       иногда он хочет умереть.       тогда берёт в руки прямоугольник лезвия, или осколок зеркала, или красивую, острую, переливающуюся в золотистом свете лампочки и абсолютно безучастную при свете фонаря розочку.       красного цвета в его жизни так много, ужасно. он его по-прежнему любит.       красный мерещится ему из-за углов — два абсолютно разных оттенка. чудится за поворотом, иногда из зеркал. порой из темноты. всегда — не по-настоящему.       одни глаза он любит, другие ненавидит. свои уже сотню лет не узнаёт.       наверное, без зеркал и вовсе забыл бы, как выглядит. но он видится с отражением в разбитых витринах. видит обрывки ткани, которую раньше презентовал как геройский костюм — смешно до ужаса, до колик просто.       отросшие волосы лезут в лицо, обрамляют острые скулы, заузившуюся нижнюю челюсть. никаких больше мягких щёчек.       маленькая юркая тень следует за ним повсюду. он всего дважды ловит её. не руками, ему не нужно. кот больше обычных домашних котов, с небольшой мутацией, смотрит внимательно и не подходит ближе. Изуку не пытается его схватить. наблюдает в ответ с почтенной дистанции, изучает, как кот изучает его.       у него тоже глаза красные.       Изуку думает: "когда это закончится", — прямо так, без вопросительного знака.       он оставляет коту еду в случайных местах, но точно знает, что тот поест. точно знает, что найдёт, ведь кот следует за ним. зачем-то. предчувствие срабатывает часто, но ни разу — на него.       это забавно. у него теперь есть ангел-хранитель, что ли? Изуку сворачивает в переулок такой тугой, что обычно не пройти, но он теперь может. между двумя кирпичными стенами места только для собак и кошек. он останавливается там для пары спокойных вдохов, размеренных выдохов. качает головой. прижимается лбом к ледяному камню.       глупо всё это, конечно. он слышит шаги позади себя. мягкую поступь лап по выпавшему снегу, слабый шорох двух чёрных хвостов. и чувствует себя защищённым со всех сторон. впервые, кажется, с момента, как вообще поступил.       вопрос ребром. острым, неподатливым. когда он спал в последний раз?       разбитое в осколки отражение безлико ухмыляется. приподнимает уголок губ — слабо изгибается линия рта. в глазах ноль отклика, пустота сплошь. парень с той стороны отворачивается.       острее осколков и лезвий разве что его собственное отвращение к себе. ненависть.       он так сильно презирает это.       стать героем, ага, как же… если бы не эта странная штука с его телом, помер бы ещё в детстве. а кто-то отдал жизнь, не зная даже, за что, чтобы он смог быть тут. и что теперь?       теперь он — главный кошмар, городская страшилка. он то, что будут показывать детям, чтобы ложились вовремя спать. он то, что в учебниках истории пометят как "лжец" и "угроза".       спаситель? смешно. шутка на миллион.       в животе печёт и тянет, боль стреляет в позвоночник. оттуда — в затылок, в центр головы. в самое сердце мозга, узкое и тугое сплетение извилин, узлы нейронных связей.       он замирает, закрывает глаза и представляет, как раскалённая стрела пронзает его насквозь. как выходит через заднюю сторону черепа, разбивает гладкие крепкие кости, раздвигает тяжёлые пряди волос. как ему становится легко, и вся эта ослепляющая белая боль наконец-то покидает его.       а потом начинает смеяться. звук низкий, рокочущий, рвётся из горла, вибрирует в нём.       подумать только. а ведь началось всё с прыжков на кровати.