яблочко

      он быстро учится. у него нет выбора.       смерть следует за ним, как ищейка. суётся носом в щели и впадины, где он сидит свернувшись калачиком. только так ему и тепло. только так, крепко прижав руки к животу, он не чувствует боли в кишках. никакого голода.       он учится. скрываться и преследовать, и бегать, и догонять. учится быть незаметным, быть смертоносным, быть быстрым. учится быть и не быть одновременно.       вот кем он должен был стать. призраком.       предыдущие носители Один-За-Всех говорят ему что-то, он слушает. но если честно — если честно, ветер говорит больше. приносит новости издалека. шепчет: "он жив, он жив". "он в порядке". "он тебя ищет".       Изуку ныряет в темноту и не выныривает, даже когда просыпается. отравление, голод, удар по голове, что вышибает мозги. выстрел в лоб. пинок в висок, пробивающий без особого труда тонкую кость. холод, и упавшая сверху каменная глыба, и утопление — от того, что в темноте упал в яму, и его унесло потоками, или намеренное.       Изуку умирает снова и снова. в какой-то момент верит: некому больше умирать за него. большая часть гражданских ушла в убежище, подальше от него. там в безопасности. там барьеры Академии, они защитят. там множество, десятки лекарей, они помогут. туда его проклятье просто не дотянется.       он сражается. если честно, не всегда побеждает, как бы там кто что ни говорил.       он учится.       сначала падать туда, где ему дадут очнуться. где его тело сможет пролежать какое-то время нетронутым, чтобы ему было куда вернуться.       потом — просыпаться быстрее. сколько уже раз он перестал дышать? сколько раз его сердце взорвалось? сколько раз лёгкие лопались от давления сломанных рёбер?       затем падает глубже. глубже, глубже, ещё. туда, где лишь тьма и есть. только вдалеке что-то светится, но он отходит дальше от света. трогать такое нельзя. он его убьёт. он этого не хочет.       на улице холодно. выпадает снег, тут же тает. выпадает снова. снова идут дожди. небо серое и тяжёлое, жидкий свинец. Изуку знает, что останавливаться опасно, и всё равно позволяет себе эту роскошь.       кот лежит у него на груди, тяжёлый, горячий. чего-то выжидает, будто бы. такой чудовищно умный. только благодаря ему Изуку и не замерзает насмерть, кажется.       он смотрит ему в глаза и думает: "ты такой же, как я", — тут же исправляется: "или это я такой же, как ты?". трогает между ушей, а кот бодает его ладонь и ластится. щурится. доверчивый.       он смотрит в глаза себе, поношенному, поломанному — давно на свалку пора. на переработку. может, в следующий раз из него выйдет что-то хорошее. может, даже достойный человек. может, получится счастливый? молчит.       он смотрит в глаза тому, кого нужно устранить. говорит себе: "убивать нельзя, его можно спасти", — а изнутри ему отвечают: "зачем спасать? он убийца", — его же голосом.       Изуку не считает себя особенным. судьёй или, там, посланником божьим, нет, вообще.       но, подставляя горло под нож, зажатый в чужой руке, всматривается в оскал на лице напротив. нападающий целует лезвием артерию, кровь хлещет — горячая, тугая. тяжёлые капли падают Изуку на лицо, а сам он — на землю. безвольная кукла. холодно, нечем дышать, и слишком темно.       он смотрит в глаза человека, склонившегося над ним. в глаза человека, который празднует свою победу над человечностью. считает, что ему это позволено, тянет руки, чтобы окунуть пальцы внутрь глубокого разреза у Изуку под челюстью. под челюстью подростка, на которого ополчился мир.       Изуку смотрит на него, умирая. и искренне желает ему, чтобы очередь была его.       когда просыпается, опять один. трупов рядом нет, он единственный пострадавший. где-то там, он знает, кто-то опять ушёл вместо него. он думает: как это было? незнакомцу тоже полоснули по горлу? чувствовал ли он боль? понял ли что-нибудь?       он закрывает глаза. на горле след от ножа горит фантомным ледяным поцелуем, глубоко внутри ткани регенерируют и зудят. у него нет сил на то, чтобы подняться. он сидит.       небо темнеет, сгущаются сумерки, наступает ночь. в потухшем городе фонари не горят, но где-то, Изуку видит, мерцают огоньки.       он смотрит на них и думает. наконец-то позволяет себе это. стискивает зубы, вонзается отросшими ногтями в колено.       и даже после этого? жив ли ещё Каччан?

хххх

      в старом дворе яблоня гнутая и сухая, но живая. время её не касается, будто бы. Изуку замирает напротив. инициалы, вырезанные кем-то, выше, чем он помнит. выцвели, обросли. дерево исцеляется, даже если в нём нет больше сил.       Изуку касается коры пальцами. ведёт вверх, вдоль грубых наростов, глубоких борозд. вонзается ногтями, и вновь вниз, перечёркивая чужие имена. какова вероятность того, что их носителей больше нет? какова вероятность того, что он убил их?       над головой у него нет яблок, пока что. только цветущие пучки нежно-белых лепестков, крошечных мазочков на фоне туманного тёмного неба. Изуку может подлететь к ним, может вырвать всё дерево с корнем и перенести куда захочет. он этого не делает.       осторожно, цепляется за ветку. упирается в ствол ступнёй, отталкивается от сырой холодной земли второй ногой. лезет вверх неспешно. не боится упасть, не боится, что его увидят. аккуратно, забирается повыше, специально минует нижние ветки. шепча мольбы о прощении, отламывает одну небольшую ветку с пышным букетом цветочков и замирает.       двор отсюда убитый, тотально безжизненный. вокруг всё серое, пасмурное и злое. смотрит налитыми глазами за каждым его движением, жадно выжидает. вот, думает, сейчас сорвётся, как тогда, чуть больше десяти лет назад. упадёт, разобьёт голову. а может, только перебьёт хребет и будет лежать потом беспомощный и немощный. будет ждать, когда вороны склюют глаза, а бездомных собак голод сквозь страх подтолкнёт к нему ближе.       Изуку внутренне посмеивается, бессильно, уставше. по скользкому стволу обдирает колени и ладони. смотрит снова вверх, будто забыл там что-то. лепестки кружатся, срываясь с веток, падают на землю. на мокрые корни. на следы его крови, давно впитавшиеся.       "мы связаны с тобой", — думает он и прижимается лбом к стволу. — "я кормил тебя, ты кормила меня".       "мы связаны голодом, кровью и несколькими оттенками красного".       он обещает, что вернётся сюда ещё раз, позже, когда будут яблоки. он хочет попробовать их. хочет понять, почему Каччан так их любит. что такого в этих конкретно, что он хотел именно их тогда. что они навсегда будут нести в себе след его смерти и горечь Каччановых слёз.       старый двор провожает его глазами брошенного ребёнка, рычанием злого полтергейста. Изуку преодолевает кварталы, улицы, подъёмы и спуски, чтобы только приземлиться на подоконник комнаты Каччана. он давно научился взламывать это окно. он знает, какой запах у подушки Каччана. он знает, какая футболка у него любимая. он знает, где он хранит старые рисунки.       он оставляет веточку с влажными белыми лепестками на подушке и отступает.       ветер перебирает капли дождя с тихим шёпотом: "он жив, он жив". Изуку наконец-то улыбается — с нежностью.

хххх

      наверное, это смешно. то, что и как он цепляется за Каччана. что Каччан — хах, ну кто бы подумал — ему маяк и якорь. смешно или глупо.       умирая, Изуку думает: "вот бы ещё раз его увидеть". в темноте бессознательного плавает, а вдалеке ему светит что-то. и только благодаря этому он видит все возможные направления. куда бы ни повернул, свет никуда не девается.       маленький, упрямый огонёк, который кажется таким далёким. но Изуку доходит до него куда быстрее. тянет руки. огонь жжёт и искрится, а Изуку топырит пальцы, готовясь убить его тоже. заслуживает ли он надежды?       но дальше огонь греет. а он, оказывается, замёрз так сильно.       от холода кожа горит, а кажется, что плавится. ему в ней жарко. он готов влезть в тепло весь, полностью. сгореть там дотла, до последней белоснежной косточки. обнажить все свои переломы, неровности и шероховатости. смотри, мол, вот я какой. смотри, мол, это всё для тебя.       огонь греет. обволакивает пальцы, струится светом сквозь них. Изуку тянется к нему ближе и обнимает.       огонь просачивается к нему в грудь. больно, и тесно, и слишком уж его много. и он понимает.       жажда, что горела в нём когда-то, вот она, снова в нём. не хватает только одного паззла, чтобы Изуку мог почувствовать себя наконец-то цельным. он глухо посмеивается, качает головой и взлетает. нет уж, нет уж…       просыпаясь, он ищет красное. а находит на себе. смех смешивается со слезами, горечь с солью.       пряча лицо в стёртых ладонях, он широко раскрывает в красную темень глаза. он всё испортит. он принесёт смерть. он убьёт его, единственного, на ком держится его ориентир. он убьёт его и будет виноват сам — во всём. вообще.       он бежит от всех своих навязчивых мыслей, кроме одной: нельзя, держись подальше. так сильно хочет его хотя бы издалека увидеть, но не может. опасно. дерётся с Наган и умирает, но уже научен — выдрессирован — просыпаться быстро. знает, как сделать так, чтобы поскорее вернуться.       мысль о Каччане его догоняет и так. ждёт на самом пороге, и он перепрыгивает её.       потом возвращается к ней.       возвращается к тактике бега, скрывается, прячется. не нападает, выжидает больше. выживает, как может.       как это им удаётся, не знает, но они его находят. живые, все до единого. всем составом просят его довериться им, обещают помочь, обещают справиться.       а он боится.       не только посмотреть на них — ему приходится, иначе они окружат его. боится поддаться уговорам, ведь они будут под ударом, постоянно, и злодеем будет не только Лига и ВЗО. будет он.       он не желает смерти никому из них.       но ещё больше он боится посмотреть на Каччана. знает: тогда не удержится. что-то случится. он не сможет оставаться вдалеке, он сделает шаг к нему, затем ещё один, ещё и ещё, пока Каччан не окажется в кольце его рук. пока Изуку не сможет больше никогда его не отпустить.       он не смотрит, не смотрит, не смотрит. а затем Каччан добивается желаемого, и теперь, хах, теперь-то Изуку не может отвести от него глаз. слышит, как ловушка захлопывается. чувствует, как силки сжимают горло. чувствует, как крюки фиксируются под кожей, и позволяет им. стоит смирно.       жажда шипит: "он нужен нам", и шипит: "что мы такое без него", и шипит: "сделай его нашим, дай нам его, давай поглотим его".       он говорит:       — не подходи, Каччан, — он зеркало, он ответ. он резонанс.       но Каччан упрямый и своенравный. Каччан несгибаемый — ему не объяснишь то, чего он слышать не хочет. он думает, что может всё, даже если это не так. и самое страшное то, что, поняв это, он будет стремиться выложиться сильнее, чтобы было так, как ему надо.       восхитительный, восхитительный…       так, Каччан протягивает руку. а Изуку — Изуку идёт. конечно же. как будто может быть по-другому.       свет разгорается у него внутри.

хххх

      может, Каччан чего-то очень сильно не понимает, а может, намеренно не хочет понимать. скорее ведь всего, да? когда ему говоришь не делать чего-то, он делает. специально. такой он.       Изуку говорит: "не подходи ко мне, Каччан", — и добавляет: "пожалуйста", — и умоляет: "я не хочу причинить тебе вред". а Каччан, конечно же, коне-е-е-ечно, назло ему ломает все эти запреты. границы между ними? хах. их больше нет.       Изуку задыхается, зажатый между стеной и им. тело Каччана крепкое и живое. мышцы натянуты, кожа пахнет теплом. он упирается руками по обе стороны от головы Изуку, а Изуку втискивается в стену так сильно, что у него лопатки сводит, и мышцы живота в ужасе, и больно ему, вообще-то. он дышать не может. ему тесно в собственном теле, в коконе кожи и каких-то лёгких шмоток, накинутых после душа наспех, неряшливо. сразу видно, что спешил.       он не планировал задерживаться. он хотел умчаться к себе, обратно в одиночество, в котором никто не будет под ударом. никто не будет под угрозой. никто не пострадает.       Каччан смотрит упрямо и уверенно. не сводит взгляда, не прикрывает глаз. не храбрится — он ведь и так храбрый, просто до ужаса.       а Изуку как раз в ужасе. видит выглядывающий из-за ворота футболки небрежный шрам, напряжённые вены, уходящие в кляксу зароговевшего следа. отметины, полученные им. отметины, которые никуда не денутся. то, что должно быть на Изуку, но чего на нём нет. именно этих двух.       — ты ведь умирал там, — голос Каччана звучит низко, чуть хрипло, почти интимно, — да, Деку?       в коридоре населённого людьми комплекса никого нет. боятся выходить, пока он тут, но за дверями наверняка не только прячутся — ждут. Изуку нервно сглатывает. чувствует, как внутри него что-то дрожит и скоблится потихоньку. просится.       Каччан склоняет голову к плечу. Изуку прикипает взглядом к бьющемуся пульсу у него под челюстью.       — я знаю, что да, — снова этот голос, ни капли надрыва, хриплая истома. — люди здесь тоже.       Изуку вздрагивает. замирает. резко вдыхает, а вот с выдохом проблема — выдохнуть забывает. не понимает, как это сделать, давится. мелко дрожит.       Кацуки склоняет голову сильнее, щурится, смотрит в лицо. неожиданно фыркает и чуть отстраняется, но держится так близко, что ясно сразу: в любой момент готов остановить. не даст сбежать, даже если Изуку рванёт на сверхзвуковой.       — не из-за тебя, идиот.       — не из-за…       Кацуки качает головой.       какой же спокойный он, какой же непривычный. взрослый. Изуку никогда не думал, что он таким станет. думал, что, даже взрослым, Каччан будет невыносимым, шумным и заносчивым. ни о каком уважении не будет идти и речи. а сейчас видит.       Каччан учится работать в команде. он понимает, кто что может, а чего нет, грамотно комбинирует минусы и плюсы. умеет их дополнить. чувствует. всегда чувствовал.       Каччан хорош. правда-правда. и ему для этого не нужно отдавать жизнь снова и снова.       как он может считать себя хуже? или слабее? как вообще может видеть в Изуку соперника?       но Каччан видит. в глазах у него решительность, и не затухает она. так и горит там, в красных радужках.       — тут мы пытались поддерживать порядок, но знаешь, — он усмехается, мрачная улыбка стелется по губам, не трогая глаз, — им плевать. они делают, что хотят, неблагодарные сучьи дети. устраивали потасовки. нам приходилось надевать на них ошейники, как на дворовых собак, и держать подальше от остальных. все эти ублюдки, за которых ты лил кровь там, — он указывает кивком головы в окно в конце мрачного коридора, на улицу, где Изуку проторчал несколько недель, столько дождливых, сырых, холодных, серых, одиноких дней и ночей, — чтобы они не умирали. а они убивали тут.       — это я, — шепчет Изуку слабо, на выдохе. вжимается в стену сильнее, втягивает голову. чувствует, как дрожат губы. слышит, как подводит голос. как водянисто и воздушно он звучит — свинцовые пузыри. тяжёлые и пустые. — из-за меня… я сводил их… с-сводил с ума, Каччан…       Кацуки хмыкает, складывает руки на груди. так близко всё ещё, что Изуку чувствует прикосновение его рук к своей груди. уйти бы, по-хорошему, от любых точек, где их линии пересекаются. где складки их одежды слегка прижимаются. но он не двигается с места. ему есть куда, конечно. он не хочет.       — им не нужен ты, чтобы быть ублюдками. ты им нужен, чтобы был кто-то виноватый в их ублюдочности.       — нет, Каччан, это не…       — не будь тебя, они сделали бы виноватыми всех здесь. они сделали бы козлами отпущения утырков из Лиги. они сделали бы виноватым того пацана в рогатой кепке, или ту девку-переростка, или Всемогущего. или меня. кого, нахрен, угодно.       — боже, о чём ты…       — эй, Деку. остановись и подумай, разве я не прав? — Кацуки щурится, склоняется теперь к нему немного. а Изуку видит только красивый изгиб его шеи. то, как привлекательно изгибаются ключицы. какими тонкими, но крепкими они являются. какой он надёжный с этим своим величественным разлётом плеч, с мускулистым корпусом. с мышцами.       — но ты не будешь отрицать. потому что прав, — голос Каччана звучит как будто отовсюду, расщепляется, резонирует от стен. волны эха негустые, не сбивают с ног, всё равно ощутимые.       игнорировать не получается. Изуку чувствует дрожь каждого звука в себе. тихий шелест чужого вздоха — тоже.       — поверить не могу, что говорю это, но это не твоя вина, Деку.       Изуку сглатывает. спотыкается взглядом за натяжение сосцевидной мышцы, за небольшую излучину, где она цепляется за ключицу. за все рельефы горла Каччана. за то, как подрагивает кадык, когда он говорит или сглатывает. как расширяется и сужается глотка.       а потом моргает. что-то невидимо толкает его сзади, побуждает подойти ближе.       Каччан заглядывает ему в лицо.       — на что ты смотришь? — шипит почти. почему не зло?       Изуку встряхивает головой, упирается рукой ему в плечо и аккуратно отстраняет от себя. аккуратно — потому, что не хочет, и потому, что боится причинить боль, всё же.       — держись от меня подальше, Каччан, пожалуйста. со мной… кажется, что-то не так. я боюсь… я боюсь не сдержаться и сделать с тобой что-то нехорошее.       и тогда Изуку делает то, что умеет в грёбанном совершенстве. сбегает прочь. прячется за закрытыми дверями комнаты, выделенной для него. запирается в одиночестве и стреножит демонов, воющих, чтобы вышел. приказывающих вернуться обратно.       Каччан, наверное, уже ушёл — тогда выследить его по следу, прижать, попробовать на вкус все части него, разложить на частицы, на первую-вторую-третью ноту, до самого тягучего шлейфа впитать в себя, втереть в кожу.       "я даю тебе это", — слышит в голове, в глубинах гудящего черепа, — "дай мне его". кровь за кровь, якобы.       Изуку сжимается в углу и запирает дверь шкафом. Каччана это, конечно, не остановит.       Каччан, конечно, вряд ли послушает и в этот раз.       но в эту ночь хотя бы он не приходит.