яблочко

      на дворе глубокая ночь. стены общежития окрашены тёмно-синим, почти чёрным, потолок не рассмотреть. где-то там, во дворах, горят дежурные фонари — для улицы, не для того, что внутри. но даже так, попадая в окна, свет слабо высвечивает то, что надо.       Изуку открывает глаза рывком. просыпается, хватает ртом вдох, руками — складки одеяла. всего пары ударов сердца хватает ему, чтобы понять, куда его принесло.       а он не у себя. комната не принадлежит ему, он в ней ни разу ещё не был. комната, в которой пахнет карамелью, тетрадями, чернилами и чем-то ещё, характерным не ему. господи, как же тупо. будто во всём мире больше не осталось людей.       в голове у него звенящий туман, туманный звон. он прижимает ладонь к виску, ко лбу. след в лобной доле всё ещё горячий, хорошо, что можно спрятать под чёлкой.       сбоку кто-то тихо хмыкает. Изуку закрывает глаза — он слишком хорошо знает этот звук, слишком много ему он говорит. короткий и ёмкий, и едкий до тошноты. глаза закрыть нужно только чтобы отсрочить момент встречи.       но больше Изуку не трус. и когда снова смотрит, Каччан смотрит в ответ.       — и что это было, тупица? — звучит рыком, но не совсем. подобием больше, пародией.       Изуку морщится от того, каким всё становится путаным. как ему на это реагировать? что он должен делать?       Изуку садится, подтягивается в чужой постели. трогает снова голову, а она гудит, и горит, и очень тяжёлая. её хочется положить на место, опустить на подушку, так удобно устроившуюся под шеей. он себе не позволяет.       — Каччан, — тянет за ниточки гласных, не скрывая усталости, не пряча нежелания говорить вообще, всё равно заставляет себя, — что случилось?       а на самом деле: "что я здесь делаю?".       Каччан откидывается на спинку стула, глубже в карманы прячет руки. смотрит из-под чёлки. свет падает внутрь, будто окна нет, рассеянный, призрачный. ложится ему на лицо и волосы, на красивые рельефы шеи, выпуклость ключиц. вырисовывает форму скулы, красивую и уверенную грань глазницы. выбеливает ресницы и уголок рта, целует в край подбородка густыми бледными мазками, делая его ещё более хрупким. для Изуку.       — ты мне скажи, задрот. я тебя нашёл в мусорном баке, — Каччан расставляет ноги чуть шире, поддаётся чуть ближе, смотрит в глаза уверенно, пристально. понижает голос. — с дырой во лбу.       — ох, это… — и тут случается затор. что сказать? Изуку вонзает в язык зубы и опускает глаза. сжимает складки постельного белья крепче, вплетает пальцы. — никто не умер?       — ты.       Изуку слабо улыбается.       — только лишь.       — тебе прострелили тупую башку, — если бы Каччан говорил с ним таким голосом раньше, Изуку бы в лепёшку разбился, чтобы слышать его почаще. сейчас ему не нравится. он чувствует себя уязвимым и обнажённым, насквозь видимым. — кто это был, Деку?       — всё хорошо, Каччан. это… это ничего.       — ничего? не пизди. и лапшу о том, что сам себе прострелил, не вздумай вешать. ты не стал бы делать так, зная, к чему это приведёт, ещё и у всех на виду. — Каччан фыркает, насмешливый, откидывается на спинку стула. — это даже для тебя слишком. не пудри мне мозги, отвечай на вопрос.       — это не важно. я не… не-е-е…       — тц. не хочешь, бля, не говори, мне до кошачьего хвоста похуй.       Изуку вздрагивает. несмело, он поднимает глаза, боится почему-то снова наткнуться на взгляд этих алых, диких глаз. но видит теперь только профиль, волевой лоб, ровный нос, капризную нижнюю губу и острый подбородок. Каччан сидит фривольно и расслабленно, но расслабленность эта показушная, ненастоящая. хищная.       он опасен. он зол.       — Каччан…       Кацуки переводит на него взгляд. есть что-то такое у него в глазах. снова. что-то цепкое и весёлое в то же время. что-то есть в его голосе, который он понижает, когда говорит:       — на виду. у всех, Деку. понимаешь? я знаю, кто это. я хотел услышать от тебя, но ты, блять, нихрена не меняешься. всё такой же добренький, всепрощающий, святой идиот.       у Изуку во рту сухо, и липко, и гадко. сквозь сжатые голосовые связки он толкает ком слов, а наружу они выходят дрожащим и напряжённым:       — что ты с ним сделаешь?       Каччан пожимает плечами, небрежно разводит руки в стороны. раскрытые ладони выглядят мягкими и уязвимыми, Изуку хочет коснуться их. хочет сжать в своих, хочет вонзить зубы между большим и указательным пальцами. хочет прижаться губами к внутренней части запястья, к пульсу вен.       Изуку остаётся на месте и сжимает пальцы вокруг пустоты внутри влажных кулаков.       — с ними. второй прятался, — усмешка Каччану правда очень к лицу, такая вот расслабленная, почти весёлая. такая мрачная. — это больше не должно волновать ни нас, ни тебя, Деку. преступникам не место тут.       а Изуку неожиданно посмеивается.       — Каччан, но ведь я тоже.       тишина виснет тугая, натянутая, и в самом центре её полотна его незатихающий тихий смех. он дрожит, а обхватив себя руками, всё равно не может найти в себе силы остановиться. ему гадко, и он грязный, и он ужасный, и где-то в нём что-то сильно сломано.       почему за него борются? достоин он этого разве?       Изуку плохо, и плохо, и просто невыносимо ужасно. он толкает себя в спину, бросает в пропасть.       — ты ведь даже не знаешь, что я делал там. и что хочу сделать. сделать с тобой, Каччан. ты себе даже не представляешь…       Каччан смотрит на него молча, с места не двигается. смотрит глазами красными, как рубины, как красные яблоки. как звёзды из космоса, самые-самые холодные.       Изуку надеялся, что, сорвавшись с языка, оно спугнёт хотя бы кого-то из них. что, облачившись словами, станет тяжёлым неподъёмно, неописуемо. отрезвит, может.       он бы понял, правда, понял бы, если бы Каччан сбежал от него, такого ненормального — впервые в жизни, реально. он бы не осудил, не высмеял и никому не сказал.       но сбегает сам. опять.

хххх

      несмотря на то, что он регулярно выбирается вместе с остальными за пределы Академии на поиски Шигараки, ночь теперь единственное время, когда он без всяких проблем может выйти из комнаты.       не потому, что ему угрожают, нет. потому, что в нём видят угрозу. он просто не хочет никого провоцировать. не хочет напрягать, пугать лишний раз, заставлять волноваться.       он знает: среди гражданских есть беременные, есть на ранних сроках, есть на поздних. есть совсем груднички, есть едва дышащие от старости и слабости, есть прикованные к постелям. есть живущие только благодаря системе жизнеобеспечения. он не хочет, чтобы что-то случилось плохое.       но тут… Каччан прав. плохое случается регулярно и без него.       он спасает нескольких случайных девушек от насильников, девочек от педофилов. но максимум, что может сделать с преступниками после, это передать их полиции. как-то серьёзно с ними расправиться у него не хватает решительности. рука не поднимается.       все здесь ищут спасения. кто он такой, чтобы лишать этого и их?       оставить жертв он тоже не может, потому регулярно за ними присматривает. невидимо. не хочет, чтобы его видели — кому это нужно? но, наверное, где-то преступники всё же палятся. он видит туманным утром, как их вывозят за территорию Академии. ссылают в город.       он не бежит туда больше. закрывает глаза и отворачивается. он пытался, у него не получилось. как и многое в его жизни.       в темноте ему гораздо легче спрятаться и гораздо привычнее в последнее время в принципе. он делает вид, что ситуация с Аоямой на него не повлияла тогда, не влияет и сейчас, но все знают, что это не так.       однако темнота ему комфортна. сколько раз она его спасала в городе, где у него был только он один? сколько раз она давала ему время, чтобы залечить раны, ставшие теперь грубыми шрамами на теле? сколько раз она прятала его, пока он умирал, а потом возвращался из-за черты?       в ней теперь ему не нужно натягивать улыбку на лицо и прикидываться кем-то, кем давно уже не является. при свете сломанный мальчик прячется за образом мальчика, ещё верящего.       в душе он давно знает, что надежды нет. свою он тянет только на двоих самых-самых важных. остальные — жестоко, наверное? — его не волнуют так.       но каждое утро он видит маму и улыбается ей чуть более естественно. каждый вечер пересекается с Каччаном, едва заметно кивает ему и скрывается у себя в комнате. наверняка они видят метаморфозы, а он не то чтобы пытается от них себя прятать. зачем бы ему?       они и так видели всё о нём. они знают, кто он такой. они его встречали после снов.       ночью он не спит. бродит по коридорам, по привычке патрулирует. он знает все места, где на территории можно спрятаться, где можно засесть в засаде. знает, где можно скрываться от опасности, а где можно просто уединиться. он обходит все эти места по назначению.       а вот возле лестницы замирает.       ярким пятном сквозь память проносится долгое чувство полёта. его он испытывает каждый раз, когда использует квирк. разница теперь только в том, что больше он не падает.       косточки его помнят боль от первого удара. помнят боль от второго. в черепе звенит хруст переломанного хребта, свёрнутой шеи. боль населяет голову белым шумом, и он уходит в себя. уходит, и уходит, и уходит, а воспоминание заедает, повторяется снова, закольцовывается вокруг горла петлёй, вокруг запястий и лодыжек тугими путами ловушки. он задыхается.       он знает, где у него были ушибы, где ступени раскроили кожу. знает, где была трещина в ребре, а где кровоподтёк расцеловал край глазницы и скулу. помнит вкус крови во рту — густой, тяжёлый — от того, как прокусил язык, и боль в нём.       он помнит всё. не то чтобы пытается забыть, нет. это часть него. он помнит всё, вообще, абсолютно. просто это то, что редко перебирает. чертоги, которые давно запылились, поросли паутиной, стали диким чёрным птицам гнёздами.       память эта делала больно его маме очень долго, даже после переезда. продолжительное время она косилась на каждую лестницу в округе, и дом они выбрали без ступенек.       почему она винила ступени, а не его самого? почему его самого она не винила никогда? или винила, но никогда вслух?       он держится за перила и смотрит вниз.       винит ли она его сейчас?       последняя ступенька кажется ближе, чем была, притягивает. прыгай, говорит. я тебя поймаю. отдайся мне. он поджимает губы. поднимает ногу и готовится сделать шаг, а чьи-то пальцы цепко сжимаются вокруг его запястья.       Каччан смотрит почти яростно. в белом свете фонарей из-за окна его глаза кажутся холодными, жестокими глазами, острейшим лезвием. Изуку поворачивается к нему, стоит теперь уверенно. пальцы разжимаются, а ему хочется, чтобы этого никогда не происходило. хочется, чтобы жар ледяной хватки отпечатался у него под кожей, стал видимым следом. чтобы отразились новыми шрамами ожогов поверх уже старых, уже имеющихся.       пусть бы Каччан выжег самую настоящую метку на нём. он бы этого так хотел.       но Каччан только кивает в сторону, прячет руки в карманы.       — херня это всё. пойдём потренируемся.       на дворе ночь, небо черно, ни звезды не видно. все спят, а шум наверняка кого-то к ним притащит. Каччан не умеет быть тихим, а Изуку умеет это слишком хорошо, но ему этого так чертовски сильно хочется.       внутри у него растёт злое и чёрное, голодное, жадное и жестокое. что-то дикое, что-то, что уже выше него самого, даже когда стоит на всех лапах. что-то, что он держит за шкирку, не даёт сорваться с цепи. цепь ржавая, вряд ли долго выдержит.       идея плоха, правда, как ни смотри. лучше оставить на утро, лучше оставить на следующую неделю, или дальше, пока не станет спокойнее. пока люди не перестанут пугаться грохота взрывов из города, или пока крики не перестанут разноситься над территорией Академии.       плохая идея. Изуку всё ещё чаще смотрит на пульсирующую жилу у Каччана на шее, чем ему в глаза.       плохая.       но он всё равно идёт.

хххх

      идея ужасная, просто кошмар. хуже уже не придумать.       Каччан на земле не лежит, он к ней прижат — красиво. а Изуку не может понять: ему нравится это, ему от этого жутко, он хочет ещё, он хочет больше. хочет сгореть под горячим дыханием, ложащимся на его руку рывками. хочет вжаться туже в изгиб спины Каччана, в плотность его рёбер, в тугую упругость мышц, созданных быть защитой и силой.       хочет зарыться в лохматые, присыпанные песком волосы носом и втянуть запах жжённой карамели так глубоко, что опасно заболят лёгкие. хочет вжаться в мокрую шею, собрать капли языком. поймать пульс губами. вонзить зубы так глубоко, как только возможно. узнать вкус, оставить след.       Каччан под ним выжат досуха, практически, даже не бьётся больше. обессилен, хотя напряжён. упрям до невозможного запредела. сверкает глазами, а Изуку видит в них не гнев или страх, не ярость. видит красный, море, океан, адское марево всего-всего на свете, что имеет такой же цвет. дикую страстность, взывающую к нему бешеным пульсом расширенных зрачков, похожих на чёрные дыры.       видит вызов и ожидание. ожидание и вызов. хитросплетённое совершенство.       Каччан под ним прижат к земле всем весом тела Изуку, заблокирован, обездвижен напрочь. наверняка чувствует, как сам Изуку реагирует. наверняка слышит, насколько его дыхание сбито, насколько он не в себе.       Каччан умный и наблюдательный не меньше самого Изуку, сто пудов видит, какой он ненормальный. сто пудов видит, что он другой, не тот, каким был когда-то. что каждая новая прогулка за грань отобрала от него по кусочкам что-то очень важное, а взамен дала чужое, жестокое. хлёсткое.       почему же он тогда не вырывается?       его руки, зажатые руками Изуку, подрагивают. кожа вся в подтёках крови, в копоти, в трещинах и царапинах, в комьях земли и крупицах песка, успевшего так раскалиться, что стал стеклянным крошевом на шершавых подушечках. Изуку думает: надо обработать, он не может позволить беде случиться.       но с места двинуться не может тоже. его магнитит нещадно, жмёт туже. он резко выдыхает и ныряет вниз, впирается лбом в затылок. крепче стискивает руки в своих руках, больше, чем прижимает к земле.       он конченный. он кончен. он конец.       и его конец тоже — вот он, тут. лежит под ним, мелко подрагивает, и ни страха в нём нет, ни ненависти. так почему?       остывая после напряжённого боя, Каччан дышит ровнее, но и тяжелее. прислушивается, кажется. слегка склоняет голову вперёд, чуть-чуть к плечу. вонзает кончики пальцев в песок, в землю под ним. пропахивает породу и царапается о мелкие камушки, а запах его крови становится невыносимым.       Изуку едва слышно шепчет просьбы, умоляет без слов, не в силах обличить в голос.       глаза его прикованы к уязвимому месту вокруг седьмого позвонка. место, которое свяжет их сильнее всего. место, которое Каччан прячет только в бою, но вряд ли осознанно. место, к которому Изуку всегда слепо тянуло.       дрянь внутри голодно урчит. Изуку нервно сглатывает. время застывает вокруг них густым облаком пыли, запахом дыма и грозы. сердце Изуку тоже замирает. предел оказывается позади невидимой начерченной линией, которую он перешагивает.       Каччан смещается под ним. пытается, по крайней мере. а Изуку неожиданно взрыкивает, вскидывается, вцепляет зубы в его загривок. хрип Каччана исполнен изумлением, а боль в нём финальный аккорд — она есть, она острая, она настоящая. у Изуку такой вкус на языке, вкус его пота, кожи, его крови. вкус его жизни, жёсткость позвонков, на которые натыкаются зубы.       Каччан не бьёт его, не вырывается. вообще, кажется, не понимает. Изуку тоже. оба они замирают так, в этом унизительном положении. оба тяжело дышат, а Изуку вдруг кажется, ему нахрен это не надо. что и без воздуха он обойдётся, вот так вот, клещом. что прямо от него в Каччана сейчас льётся яд, отравляет кровь, чтобы была ещё вкуснее.       жуткая мысль: он больше ничего не сможет желать так сильно, как его. пугает. выдирает зубы, срывает с места. ладонь бьёт по губам так сильно, что разбивает их, кажется. Изуку изумлённо всхлипывает, но скрыть удовольствие не может даже за ужасом.       — н-не, — выдыхает шумно, — не подходи, Каччан, пожалуйста, держись подальше и дойди до врача, умоляю, пока не получил заражение, прости, пожалуйста, прости меня, Каччан, я не знаю, я тоже больше не… н-не подойду…       он сбегает, конечно же.       но, даже запираясь и баррикадируя двери, знает, что не сдержит обещания.

хххх

      теперь, когда он знает вкус крови Каччана, ему кажется, он окончательно сходит с ума. то мрачное и жестокое, дикое внутри него, то, что родилось в его первой смерти, что поселилось в нём чёрным семенем, прорастает хищником. точно знает, по какому следу идти.       Изуку вжимается в угол изо всех сил, стискивает себя в руках. ошибка с самого начала до самого конца. не нужно было ему возвращаться. не нужно было Каччану приходить. не нужно было им вообще знакомиться. не нужно было.       не нужно было ему самому вообще рождаться.       он выдыхает.       вот оно.       если бы не было его, ничего не было бы вообще.       лихорадочная мысль щекочет в мозгу, тянется наружу тонкой леской. всё проще некуда, яснее ясного. если бы его не было, не существовало бы никакого проклятья, или что это, чёрт возьми, такое, если не оно. никто не умирал бы так. не было бы никакой охоты, не было бы маминых слёз. не было бы опасности для Кацуки, не виноватого в том, что он такой.       вот оно.       он смеётся.       вот оно. вот оно!       объяснить что-то Каччану не получится. это бесполезно, он не хочет ничего слушать. он хочет разобраться во всём сам, даже если для этого ему придётся разбирать Изуку по кусочкам. Изуку не против, но боится, что там, среди всех частей него, Каччан увидит что-то, что всё перечеркнёт. будто он ещё сделал мало.       а потом — а потом он вдруг ловит за хвост другую мысль. Каччан ведь и так всё знает, о боже, он ведь и так… почему тогда он продолжает за Изуку ходить? почему продолжает его спасать? почему ничто его не отталкивает, а только сильнее притягивает?       Изуку сжимает голову в руках. чувство дикое, будто она сейчас расколется. он держит, не позволяя, склеивает кусочки черепа снова. жадная темнота внутри клубится и скалится. чувствует: он рядом. Каччан близко. рукой подать, всего-то открыть дверь, ну же, Изуку, давай, он ведь не будет против…       самое ужасное: Каччан и правда не сбежит. и это взрывает Изуку мозг.       нет удивительного в том, что он снова ищет смерти. там, в тишине забвения, время идёт иначе. можно немного задержаться, хорошенько всё обдумать. рано или поздно придётся вернуться, но хотя бы какое-то время никто до него не дотянется.       а потом он осознаёт это. всю абсурдность. всю безысходность.       если он умрёт, кто-то обязательно сделает это вместе с ним. кто-то из тех, кто тут защищённый. может, одна из тех беременных девушек? или кто-то из детей? или старик, которого только-только спасли от смерти и дали ему лишних пару лет, которые он твёрдо решил прожить для себя, в своё удовольствие?       если он умрёт, он не сможет там остаться надолго. Изуку делал это слишком часто, тело его научилось жестокости, по проторенному пути воскрешения не шагает сквозь бурелом, а катится с горки. очень быстро.       это будет бесполезно. всё, что он придумает, будет бесполезно. нет никакого пути для него.       рано или поздно всё равно настанет момент, когда ему придётся открыть глаза и снова столкнуться с Каччаном. они связаны больше, чем просто учёбой. они ближе, чем просто друзья детства. они переплетены на каком-то глубинном уровне, а Изуку думает, что Каччан для него якорь сильнее, чем маяк. не удерживает на месте в бурю, а просто удерживает. его единственное заземление. мысль, долгое время дававшая силы и определяющая направление.       Изуку не рвётся умереть, больше нет. он просто перестаёт сопротивляться.       когда Каччан влетает с ноги в тесное тёмное помещение, в котором двое здоровых мужчин почти душат Изуку, Изуку вспоминает начальную школу, среднюю, несколько совместных боёв. вспоминает последние ступени лестницы и кровь на них. вспоминает старый двор, проклятую яблоню. красные яблоки.       всё проще, чем кажется, когда перестаёшь бегать.       Каччан его защитник.