Цена свободы

      Хрустальную тишину ночи на Тростниковых островах раскололи звуки нефритовой флейты. Резкие, пронзительные. Мрачная причудливая мелодия походила на скорбные стенания. Эта музыка навевала такую жуть на смертных, что после наступления темноты они ни за что не рискнули бы показаться в облюбованном адептом месте. Если же заход солнца заставал их на дороге, соединяющей Каменные врата и постоялый двор Ван Шу, бежали бегом, не оглядываясь, с заполошно бьющимся сердцем. Местные жители слагали легенды и сказки о зловещих напевах духов загробного мира, пугали ими непослушных детей. Да и сами, откровенно говоря, боялись до чертиков.       Душераздирающий мотив разливается по топким болотам, змеится по извилистым горным тропкам, взлетает к самым пикам отвесных скал. Картины недавней битвы с Осиалом, нападения фатуи, похорон Властелина камня возникают перед внутренним взором якши яркими, болезненными вспышками.       Возможно ли чувствовать себя еще более одиноким, когда вся твоя судьба – суть страдания и утраты?       Карма вновь непомерно тяжелая, разъедает сознание, растворяет память. Сяо чувствует себя лишь тенью, живым мертвецом, что корчится от боли, мечтая о небытие как о высшей награде. Освободится ли его душа, полетит ли мотыльком навстречу свету, или будет низвергнута в мрачные глубины бездны.       Надежда, что кто-то избавит его от незавидной участи, теперь кажется малодушной. Но адепт упрямо цепляется за осколки ускользающего рассудка, отчаянно избегая тишины. В безмолвии голоса становятся громче, а образы ярче. Предсмертные хрипы, жалобные завывания, проклятия, угрозы, мертвые полусгнившие лица, остекленевшие глаза. Теперь их жуткий хоровод пополнил Властелин камня. Его искаженное, изуродованное смертью лицо, вздувшееся, почерневшее, с отвратительными трупными пятнами и признаками гниения, неотступно преследовало Сяо в кошмарах, мерещилось ему среди густых зарослей, сумрачной тенью выглядывало из темных закоулков. Некогда корляписовые глаза с пронзительным взглядом стали заплывшими и водянистыми.       Содрогнувшись от мрачных воспоминаний, Сяо крепче стиснул флейту, но даже она не могла отогнать навязчивые галлюцинации. Снова перед глазами стоял усопший бог контрактов.       – Мы ждем только тебя, – хрипел Моракс, скалил обломки острых драконьих зубов и надрывно хохотал, словно умалишенный. Из уголков рта стекали тонкие струйки бордово-черной крови. Властелин камня протянул к якше искромсанные руки с почерневшими ногтями, и из его глотки вырвались булькающие звуки, в которых с трудом можно было разобрать: «Ты хочешь разделить со мной воспоминания?». Адепта передернуло от боли, когда в сознание ворвались жуткие картины смерти якш, Гуй Чжун и самого Моракса. Он словно наяву видел, как они мечутся в агонии, бьются в предсмертных конвульсиях, крича и стеная. Вновь жестокосердные внутренние демоны якши растравляли его незаживающую кровоточащую рану.       Оскверненная тень Властелина камня вновь беззастенчиво вторглась в сознание Сяо:       – Мы заключили контракт! – нечеловеческим голосом завыл Моракс. Из его рта пошла бурая пена. До обоняния адепта донесся отвратительный смрад разлагающегося тела.       За спиной бога камня возникли призрачные тени якш. Истекшие кровью, иссохшие, обгоревшие, с оторванными конечностями, они выглядели ужасающе. Уснувшие вечным сном соратники звали Сяо, плакали, причитали, жалобно молили, угрожали, проклинали… Голоса сплетались в чудовищную, дикую какофонию. Невыносимо тяжело было продолжать играть, мысленно повторяя вновь и вновь, что это лишь видения давно минувших дней, зыбкие, бесплотные. Адепту едва удавалось сохранять ровное дыхание, сдерживая подступающую тошноту.       Постепенно леденящие кровь образы выцветали, искажались, таяли будто облака, разгоняемые ветром. Адепт чувствовал себя сломленным, подавленным, уничтоженным, но продолжал играть, ибо чувствовал: остановись он хоть на минуту, и тьма поглотит его.       В сознании якши, отравленном ядом скверны, возникали все новые миражи. Вот он видит, как в восходящем потоке ветра, над самой поверхностью темных вод, парит Лорд Барбатос, в своих белоснежных развевающихся одеяниях, такой безмятежный, чистый и невинный. Его глаза завязаны белой шелковой повязкой, а в ладонях лежит истерзанное, но еще бьющееся сердце. Оно истекает кровью: тонкие струйки стекают по изящным пальцам, узким запястьям, впадая в гладь темной лазури. Бордовые пятна расплываются по заводи, расцветают кровоцветами, с быстротой лесного пожара окрашивают в алый воды Тростниковых озер.       [Только не он, пожалуйста].       У адепта сбивается дыхание, дрожат руки. Одеревеневшие пальцы не слушаются. В дивную мелодию закрадывается фальшь. Из-под повязки Барбатоса стекает кровавая слеза и стремительно срывается в озеро. Тихий всплеск – и волны уже лижут сапоги Охотника на демонов. Капает вторая слеза, оставляя на бледной щеке архонта кровавую дорожку, и Сяо в алой жидкости по пояс. Адепту мучительно не хватает воздуха, кружится голова. Хочется кричать, но тело словно больше не принадлежит ему. В озеро падает еще одна капля и якша в крови по самую шею.       [Пожалуйста, хватит].       Сяо отчаянно цепляется за флейту, но она лишь хрипит. Тело прошибает холодный пот.       Барбатос роняет очередную слезу, и Сяо чувствует, как рот наполняется кровью. Сладкой, терпкой, пьянящей. Можно было бы подумать, что таким должно быть мондштадтское вино, если бы не тяжелый металлический привкус и вязкая густота. Адепт захлебывается, давится, закашливается, выпуская флейту из рук. Смерть настигает, он уже чувствует ее леденящее дыхание. Не помогут ни молитвы, ни заклинания, ни проклятья.       Так тому и быть.       Но старуха с косой не спешит. Она будто бы забавляется, играет в кошки-мышки с Охотником на демонов, то сжимая в своих цепких объятиях, то на краткое время ослабляя хватку. Сяо обессиленно падает в траву, поднимая взор к холодным и равнодушным звездам. Сознание проясняется. Освежающий воздух ночного Ли Юэ успокаивает горящие изнутри легкие, немного унимает мучительную боль. Адепт устало прикрывает глаза, подставляя лицо ласковому ветерку. Он вымотан, ему так хочется погрузиться в сон, но чуткий слух улавливает в зарослях осторожные, едва слышные шорохи. Одна секунда и грозный Охотник на демонов уже стоит перед нарушителем своего покоя. Острие его копья находится в паре сантиметров от горла юноши, даже, можно сказать, совсем еще мальчишки. Хрупкого, тонкокостного.       Сяо смерил беглым взглядом наглеца, посмевшего помешать его уединению, и оцепенел. Перед ним безо всякого сомнения был сам Лорд Барбатос, точнее его галлюцинация, вызванная помутившимся рассудком. Одеяние мондштадтского барда и отсутствие крыльев, не могли обмануть адепта. Ангельские, немного даже детские черты, создающие ореол непорочности, святости и божественной безукоризненности адепт узнал бы за любой маскировкой. Он был ошеломлен возвышенной и волнующей красотой юноши. Смертные не могут быть настольно прекрасными. В свете луны его изящный силуэт выглядел воздушным, невесомым. Цветок сесилии в берете, белые чулки, такие умилительные бирюзовые косички и эти глаза, невероятные, ни с чем не сравнимые. В них то безмятежная лазурь чистого неба, то глубокая, таинственная синева надзвездных сфер, то манящая морская пучина [нырнуть и пойти ко дну]. Определенно галлюцинация, но впервые такая реалистичная. Охотник на демонов должно быть перестал различать реальность и порождения отравленного сознания. Ведь анемо архонт пропал без вести несколько столетий назад. Он не может стоять сейчас перед якшей в одежде простого смертного. В смятении Сяо заглядывает в бирюзовые глаза и видит там потрясение, тревогу, страх, боль, растерянность…       Нефритовый коршун падает к ногам архонта.       Голова нещадно кружится, мир вокруг вращается подобно карусели, адепт едва не теряет равновесие, словно сквозь толщу воды слышит, как бог свободы встревоженно зовет его по имени, чувствует, как подхватывает, усаживая на мягкую траву. До сознания адепта доносятся обрывки ласкового щебетания архонта, взволнованные расспросы о самочувствии и якша понимает, Барбатос испугался не его, жестокого демона, хладнокровного убийцу, не остро наточенного копья, приставленного к белой атласной шее. Он испугался ЗА него [мыслимо ли это]. Собрав в кулак остатки самообладания, Охотник на демонов просипел:       – Не стоит беспокоиться, Лорд Барбатос. Вы и так продлили мое существование. В прошлый раз Ваша музыка спасла меня, утихомирив карму.       – Музыка?! – Изумленно произносит бог ветра. За одну секунду тревога и сожаление на его лице сменяются ликованием и решимостью. В глазах загораются искорки надежды. – Тогда позволь мне сыграть для тебя.       Архонт опускается на траву рядом с Сяо. Стекляшка, имитирующая глаз бога, в его руках превращается в лиру, украшенную искусной резьбой, самоцветами и бутонами сесилии. Поистине инструмент, достойный самого бога.       Тонкие пальцы касаются струн, пропитанных анемо энергией, и Тростниковые озера окутывает мелодия. Гармоничная, светлая, проникновенная, волшебная, такая непохожая на горькую песнь якши. Она ласкает слух и проникает в самое сердце, успокаивая боль лучше любых целебных элексиров, превращая скорбь утраты в светлую грусть, заменяя страх спокойствием, а отчаяние – умиротворением. Сяо проваливается в сладкую дрему. И впервые за сотни лет сон его слаще миндального тофу. Ему снится одухотворенное лицо бога ветров, мягкий взгляд бирюзовых глаз, улыбка, что сияет ярче небесных светил, белые крылья, распахнутые навстречу вольным ветрам.       Должно быть, он все же попал в рай…

***

      Сяо вынырнул из приятной неги лишь в полдень, когда солнце уже было в зените и нещадно пекло, порождая неимоверную духоту. Своевольный ветерок сплел из зарослей над головой адепта причудливую беседку, спутав пышные ветви; предупредительно разгонял спертый воздух, принося свежесть и желанную прохладу. Чудодейственная музыка все еще лилась, наполняла изувеченное сердце живительной силой. Якша чувствовал себя так, словно воскрес, возродился из пепла. Кармический долг словно бы стал меньше. Боль утихла. Видения и голоса больше не беспокоили адепта. Сознание прояснилось. Дышать стало легче.       Свободнее.       Вслушиваясь в чарующие звуки, Сяо осознал, Лорд Барбатос не был галлюцинацией, видением, порождением отравленного рассудка. Архонт и правда снизошел до него.       Приподнявшись, якша расположился поудобнее в своем шалаше, созданном самой стихией, и с благоговением взглянул на бога ветра. Тот сидел в позе лотоса, боком к Сяо и продолжал играть. Взор анемо архонта задумчиво блуждал по небесной тверди, а ветер мягко колыхал бирюзовые косички. Это было настолько красиво, непостижимо, бесподобно, что голова якши закружилась, а сердце невольно защемило от нахлынувших чувств. Адепт был готов внимать неповторимому богу свободы целую вечность.       Но вот последняя нота сорвалась со струн, и в воздухе зависла тишина. Не пугающая, невыносимая, тягостная, скрывающая сонмы притаившихся чудовищ, но комфортная, умиротворяющая, блаженная. Барбатос взглянул на пожирающего его глазами адепта и одарил своей лучезарной улыбкой.       – С пробуждением, мой бесстрашный и несокрушимый воин! – анемо архонту всегда была присуща некая патетичность, особенно когда он дурачился или хотел скрыть свои истинные чувства. – Очень надеюсь услышать, что тебе лучше. Драгоценные сияющие изумруды заглядывают в глаза Охотника на демонов, смотрят в самую его душу. У якши дыхание перехватывает от осознания, что сам бог свободы играл без устали всю ночь и половину дня только для него.       – Много лучше. Благодарю Вас, Лорд Барбатос, – произносит Сяо в глубине души считая, что никакая благодарность не была бы достаточной.       Взбалмошный архонт хихикает:       – Называй меня Венти. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то узнал о моей истинной личности. Теперь меня знают как простого барда, странствующего по свету. Это так упоительно, следовать за ветром и каждый рассвет встречать в новом месте.       – Но… зачем? – Вырывается у сбитого с толку адепта.       Анемо архонт медлит, сомневается. На его лице, сияющем пленительной красотой, отражается внутренняя борьба. Должен ли он довериться, обнажить перед адептом свою душу, или, – что куда проще, – по обыкновению прикинуться безалаберным, беззаботным, чудаковатым бездельником, которого интересуют лишь вино и песни. Взглянув на сияющие напротив глаза, словно вырезанные из цитрина, Венти вздыхает, опускает взгляд и решается на откровение:       – На это много причин. Во-первых, я не хочу отнимать у жителей Мондштадта их свободу. Они считают архонтов всезнающими и всесильными, что, как ты знаешь, далеко не так. – Губы барда тронула нежная, печальная улыбка. – Каждый день десятки людей просят у моей статуи исполнить желания, с которыми они могут справиться и сами, если приложат хотя бы толику усердия. Я мог бы с утра до вечера угождать горожанам, но, лишая себя самостоятельности, они теряют и свободу. Ведь ее обратная сторона – это ответственность за собственную жизнь и свое будущее. Не решая сложные, на первый взгляд, задачи, не принимая вызовы судьбы, человек лишает себя драгоценного опыта. Он становится беспомощным и зависимым. А я не могу гарантировать, что всегда смогу быть рядом и защищать Мондштадт. Поэтому я вижу роль анемо архонта немного в другом. Бог свободы вдохновляет, направляет, внушает уверенность в собственных силах, помогает советом. Конечно, есть проблемы, непосильные для простых смертных. Но даже в этих случаях я предпочитаю воодушевить на подвиг избранного героя, наделив его достаточной силой. Чтобы люди верили в себя, а не уповали на богов. Во-вторых, статус барда позволяет мне ошиваться в тавернах, не внушая подозрений. А значит быть в курсе всех событий, происходящих в Мондштадте. Кроме того, именно в таверну чаще всего идут люди, оказавшиеся в безвыходном положении. Потерянные, обездоленные, отчаявшиеся. Кто как не анемо архонт направит их на истинный путь, окрылит, зажжет в их заблудших душах пламя надежды? – Озорные искорки, мелькнувшие в изумрудных глазах, так шли богу свободы…       Помедлив, Венти продолжил. Теперь в его тоне сквозила горечь и тоска:       – В-третьих, мой друг на смертном одре взял с меня обещание, что я повидаю мир, открою для себя его чудеса и тайны, буду летать вместе с птицами в небесной вышине. Он написал для меня песню. Архонт вновь касается струн и в унисон нежным звукам лиры звучит его хрустальный, ангельский голос. Зачаровывающий. Гипнотический:

Улетай, улетай, Словно птица в небесах. Белый свет ты повидай, Играя с ветром в облаках...

      Когда бард замолкает, над Тростниковыми озерами повисает тишина. Кажется, даже неугомонные сверчки затихли, заслушавшись волшебной мелодией. Венти тяжело вздыхает и его глаза наполняются печалью:       – Как я могу нарушить клятву?..       Сяо понимающе кивает и силится найти нужные слова, чтобы ободрить архонта, но все мысли, как назло, ускользают от него, бросаясь врассыпную, словно юркие унаги. Безмолвие кажется давящим, удушающим. Поэт ветров, заметив замешательство на лице самого генерала Алатуса, прыскает со смеху и спешит избавить его от неловкости:       – И потом, я по своей природе – ветряной элементаль. – И добавляет, состроив жалобные глазки. – Я зачахну на престоле собора. – После чего вновь смеется, так искренне и заразительно, что у адепта тоже уголки губ непроизвольно ползут вверх.       Отсмеявшись, архонт окидывает якшу ласковым взглядом:       – Могу я задать тебе встречный вопрос, Сяо?       Адепт лишь коротко кивает, сложив руки на груди.       – Если ты знал, как моя музыка действует на твою карму, почему ни разу не позвал меня?       – Я должен сам нести ответственность за последствия своих поступков и готов исполнять свое предназначение до последнего вздоха… – Холодно отчеканил Охотник на демонов. Заметив, что ясные глаза архонта подернулись пеленой печали, он еле слышно добавил. – К тому же есть ли дело архонтам до простых адептов?       Буквально на секунду на ангельском лике отразилась боль. Якша почувствовал себя виноватым.       – Конечно твоя судьба и твое благополучие мне небезразличны, Сяо! Я ведь твой друг! – Венти склонил голову набок, улыбаясь кротко, застенчиво.       – Друг? – адепт смотрит испытующе, недоверчиво. Барбатос, этот эксперт в области сокрушения чужих сердец, отвечает честной, абсолютно обезоруживающей улыбкой и, глядя адепту прямо в глаза, тихо-тихо шепчет:       – Всегда им был.       Плотину чувств, так виртуозно сдерживаемых тысячелетиями, прорывает. На Сяо чудовищным гигантским водопадом обрушиваются эмоции. Сожаление, угрызения совести, сочувствие, раскаяние, воодушевление и… любовь? Безусловная. Беззаветная. Жертвенная. Под стать натуре адепта.       Но анемо архонту не нужно никаких жертв. И сам Сяо едва ли нужен.       – Ты пропал на несколько сотен лет. – Голос несокрушимого якши дрогнул, едва не сорвался и Венти с удивлением понял, что он тоже волновался. Это умиляло и грело душу.       – Люди очень изобретательны, когда дело касается создания проблем, –хихикнул бард. – Они умудрились сотворить теневого дракона. В итоге мы с Двалином были отравлены, и я уснул на несколько столетий. Но кто знает, если бы ты позвал меня, может быть, я бы проснулся раньше, – с лукавой улыбкой и озорными огоньками в глазах протянул анемо архонт. – Когда я очнулся, узнал, что Орден бездны, воспользовавшись помешательством Двалина, настроил его против меня и Мондштадта. Он так буйствовал, что горожане окрестили его Ужасом Бури. – Засмеялся, будто серебряные монетки рассыпал.       – Что стало с Двалином? – интересуется Сяо, ожидая услышать, что его постигла судьба, подобная уделу Аждахи. Вечное заточение, медленное и болезненное угасание.       – Если быть кратким, я нашел способ исцелить его, вернул ему свободу и даровал мое благословение. – Поразительно, сколько оттенков у улыбки архонта. В тот миг она сияла триумфом и гордостью, потрясая мир Охотника на демонов до самого основания.       Сяо горько усмехнулся. А пытался ли Моракс исцелить Аждаху? Мог бы он отпустить кого-либо из якш, признав контракт выполненным? Подарить им право на мирную, умиротворенную жизнь.       Ответ был абсолютно очевиден. Только небытие могло избавить от треклятого рабства. Впрочем, теперь Моракс мертв. Значит ли это, что адепт свободен? Но куда ему идти?..       Он способен лишь сеять смерть.       – А когда проблема с обозленным драконом была решена, фатуи устроили на меня засаду и отняли сердце бога. – вздохнул архонт.       Сяо побледнел от внезапно охватившей его ярости. Руки непроизвольно стиснули копье до боли. Взгляд отдавал безумием и жестокостью. Низким хриплым голосом едва слышно он произнес:       – Почему ты не позвал меня?       – Не все так просто, – покачал головой Венти. Ты ведь знаешь, что боги Селестии, воспользовавшись сумятицей во времена войны архонтов, запечатали истинную силу семерых. А взамен дали нам эти жалкие стекляшки, посредством которых мы могли использовать лишь малую толику изначально дарованной нам силы. В те времена я был юн и очень наивен. Мне казалось, это остановит войны и распри, принесет в Тейват долгожданный мир и порядок, не позволит архонтам злоупотреблять своей властью. К тому же мои душевные раны были свежи, новый Мондштадт только строился. Никто не был готов ввязываться в заведомо проигрышную войну с Селестией. Но после катастрофы в Каэнриа’х выбор перестал быть таким очевидным. Крио архонт решила, что нашла способ высвободить элементальные силы и присвоить себе. Для этого она стремится собрать все сердца бога. Вероятно, хочет создать между ними связь и одновременно уничтожить. Это разбудит хранителя небесного порядка. В таком случае война с Селестией неизбежна, и Снежная примет первый удар на себя. Но, буду откровенен, я бы не делал больших ставок на Царицу. Ведь она получит лишь ту силу чужеродных ей элементов, которая была запечатана в сердцах бога. Против Селестии это ничто. Тем более я предвидел подобную ситуацию и накануне передал всю силу, сконцентрированную в сердце бога, Двалину, – бард хмыкнул. – По сути крио архонт получит лишь красивую стекляшку, не более. Если… – Архонт замешкался. – Нет, не так. Правильнее будет сказать, когда крио архонт будет повержена, боги Селестии вряд ли обрушат свой гнев на Мондштадт. Ведь мое сердце бога было отнято силой. Хотя, если честно, я даже не сопротивлялся. С другой стороны, меня гложет мысль, что в этой ситуации я был вынужден выбирать из двух зол. Был ли мой выбор правильным?.. К тому же я разочарован. Не думал, что Царица способна пасть так низко. – Элементаль сокрушенно покачал головой.       – Но что, если Мондштадт подвергнется опасности?       Венти хитро сощурился:       – Боги черпают свою силу из веры людей. Я вынужден периодически восстанавливать мою элементальную энергию, находясь в окрестностях собора имени анемо архонта. Хотя силы запечатаны, а сердце бога покинуло пределы Мондштадта, его жители все еще верят в покровительство Барбатоса, что питает меня силой, достаточной для защиты региона. Как правило, в это время я развлекаю прихожан балладами и песнями. – Венти мечтательно взглянул в лазурь небес и добавил. – Или сижу в ладонях статуи анемо архонта, потягивая сидр.       Заметив скепсис на лице генерала Алатуса, бард будто спешит оправдаться:       – К тому же у нас есть Двалин, Андриус и шабаш ведьм. – Несколько секунд подумав, изрекает с сарказмом. – И конечно доблестные рыцари Ордо Фавониус. Хотя… в ордене есть несколько обладателей глаза бога, с которыми противнику придется считаться.       Сяо кивает, считая тему исчерпанной. Но ему отчаянно хочется узнать больше о самом Барбатосе. Адепт решает поддаться любопытству и задает очередной вопрос:       – Почему … Венти? – Якша пробует имя на вкус и выходит неожиданно нежно. Бард умиляется, прикусив нижнюю губу.       – По своей природе я – порождение ветра. Думаю, ни одно имя не смогло бы более точно отразить мою истинную сущность.       – Что привело тебя на Тростниковые озера?       – Один наш общий друг пригласил меня на встречу в гавань Ли Юэ. Он в некотором роде обрел свободу и жаждет отпраздновать это событие, а заодно разделить с кем-то воспоминания тысячелетней давности. Думаю, ты уже догадался, что речь идет об этом старом болване Мораксе. – Венти хмурится. – Кстати, как давно вы виделись в последний раз? Он видел, в каком ты состоянии?       Сяо похолодел:       – Властелин камня покинул этот мир. – Отчеканил резко, холодно, мрачно.       На лице анемо архонта отразилась смесь неверия и изумления. Элементаль растерянно прошептал:       – Неужели он не сказал тебе…       Сяо буквально препарирует барда взглядом. Хищным, цепким, проницательным.       Венти грустно качает головой:       – Это не моя тайна. Но я не могу оставить тебя в неведении. Моракс инсценировал свою смерть, чтобы отойти от дел и передать власть группировке Цисин. Для этого он устроил целый спектакль, не последнюю роль в котором сыграли фатуи. – Бог свободы пожал плечами. – Моракс заключил с ними контракт, согласно которому добровольно передал свое сердце бога Царице.       Видя, как сузились глаза Охотника на демонов, Венти поднял руки в примирительном жесте:       – Я пойму, если тебе захочется убить старикашку. И возможно даже он это заслужил, но прошу тебя, не делай этого. В Тейвате уже и так достаточно трагедий и смертей. Хочешь, я напишу про него самую оскорбительную и богохульную песню, и буду петь ее во всех тавернах? – Архонт был убежден, что ненавязчивый юмор может разрядить атмосферу практически в любой ситуации.       Праведный гнев, который было охватил якшу, отхлынул так легко и быстро под влиянием очарования и непосредственности барда. Он уступил место всепоглощающей пустоте. Слишком много событий произошло за последнее время. Сяо отчаянно хотелось послать все к хиличурлам.       – Я должен идти. – Вероятно потом он не раз пожалеет, что упустил возможность как можно дольше лицезреть бога, наполнявшего его восторгом и благоговейным трепетом. Но сейчас адепт чувствовал себя слишком опустошенным. Все, в чем он нуждался – уединение и медитация.       – Надеюсь на скорую встречу, Сяо. – Ласковая улыбка и открытый взгляд архонта сейчас обжигают словно каленое железо.       – Пока... Венти. – С трудом выдавливает из себя адепт и растворяется в дымке черного тумана. Не одно столетие он пытался научиться появляться и исчезать так же эффектно как сам анемо архонт. Но из-за кармы вместо сияния и аромата свежести после адепта остается клубящийся черный смог, источающий ядовитые пары скверны.       Адепт запирается в своей комнате, больше напоминающей аскетичную келью. Он наотрез отказывается от миндального тофу, озадачивая управляющую постоялого двора, и категорически запрещает беспокоить его по пустякам. Сегодня Сяо не станет уничтожать монстров. Он будет медитировать весь день и всю ночь, пока не исчезнет этот мучительный звон в голове, пока мысли не прояснятся, а душевный раздрай не уляжется. Настал час охоты на демонов, что терзают его душу болезненными воспоминаниями и сомнениями, затуманивают рассудок, рисуя мрачные и безрадостные картины будущего, утонувшего в разочаровании, боли и бесчисленных смертях.       Эта ночь принадлежит лишь якше.

***

      Венти мчался на встречу с богом камня со скоростью ветра. Веселый звон бутылок одуванчикового вина в дорожной сумке больше не радовал барда. Сейчас до невозможности хотелось вылить их содержимое Мораксу за шиворот. Перед внутренним взором архонта стоял изящный силуэт последнего якши и необъятная карма, нависшая над ним зловещей тенью. Густая, вязкая, ядовитая. Она клубится вокруг него плотной дымкой, умерщвляя плоть и разъедая сознание. Внушая адепту дикую и бесконтрольную ярость, стирая его личность, превращая в свирепого и неуправляемого монстра. Архонту никогда не забыть этот взгляд, отдающий болью и едва сдерживаемым безумием. Казалось, что скверна въелась в его душу, перемешалась с ней, стала одним целым. Архонт содрогнулся, представив как охотник на демонов молниеносными, точными и смертельными ударами рассекает плоть ни в чем не повинных смертных, оставляя после себя лишь груды окровавленных бездыханных тел.       Но было в адепте что-то, что заставляло бога свободы упрямо надеяться, так наивно, по-детски верить в возможность его спасения. Может несокрушимая стойкость перед лицом любых ударов судьбы, горестей и невзгод. Может героическая самоотверженность и жертвенность, непреклонность и верность своим идеалам, честность и бескорыстие. Может сокрытые в самой глубине сердца якши мечты о свободе, а может потусторонняя, холодная, демоническая красота, которая наполняла сердце то восторгом и трепетом, то леденящим благоговейным ужасом.       Так или иначе, адепт был неимоверно притягательным: устрашающий, смертоносный, но в то же время прекрасный и таинственный, словно ночь полная сияющих звезд. Его крутой нрав, гордыня, высокомерие, своеволие, холодность лишь придавали его образу обольстительности и магнетизма. Бард вспоминает резкие, точеные черты адепта, словно высеченные из белого мрамора: острые скулы, впалые щеки, вечно сжатые в тонкую полоску губы и золотые глаза, будто прожигающие насквозь, – от его облика веяло мужественностью, решительностью, бесстрашием, непоколебимостью, самобытностью.       Тысячи лет адепт испытывал страшные мучения, но не отступал от своего долга. И Барбатос не отступится. Он будет бороться за душу якши до последнего. Чего бы это ему ни стоило.

***

      За тяжелыми думами Венти даже не замечает, как достигает подворья похоронного бюро «Ваншу», в котором ныне работает Моракс. Бард в недоумении вскидывает бровь, когда его внимание привлекает наспех нарисованный кривоватый плакат, надпись на котором гласит: «Внимание, акция! Два гроба по цене одного!». Уродливые буквы с размазанными контурами, пятна туши и чернильные кляксы довершают картину, производя удручающее впечатление. Чтобы увидеть гео архонта, или господина Чжун Ли, как он сам себя теперь величает, достаточно подняться на крыльцо и войти в массивную дверь, обитую кованым железом. Но сейчас лучший бард Мондштадта слишком раздосадован, возмущен и обеспокоен чтобы переступать порог тесного помещения, где стены не одно столетие пропитывались трупным запахом, безысходностью и смертельной тоской. Он не хочет вдыхать удушливый зловонный воздух, в котором пары формалина отчаянно борются со смрадом разложения, но неумолимо проигрывают.       Пока Венти, переводя дух и собираясь с мыслями, стоял перед входом в ритуальное бюро «Ваншэн», гео архонт, подойдя к окну, завешенному полупрозрачной шторой, не отказывал себе в удовольствии как следует рассмотреть новый облик старого друга. То же милое, обманчиво юное личико с правильными до невозможности чертами. Те же огромные, выразительные изумрудные глаза и по-девчачьи длинные, густые, угольно черные ресницы. Те же узкие плечи, стройные длинные ноги, осиная талия и аппетитные бедра. Несмотря на нелепый наряд, маленький паршивец все так же непозволительно идеален. Архонт Мондштадта лучился филигранной и изысканной красотой, притягивая жадный взгляд бога камня, неравнодушного к эстетике и искусству. Моракс потряс головой, отгоняя абсурдные мысли. Не хватало еще повторить ошибку далекого прошлого и вновь воспылать страстью к этому несносному дьяволенку, таящемуся под ликом небесного ангела.       Поддавшись сиюминутному порыву, проказливый архонт свободы силой ветра поднимает в воздух пригоршню мелкого гравия, выстилавшего дорожки, и запускает ее в окна дома скорби. Как бы ему ни хотелось вдребезги разбить стекла, он воздерживается от подобной хулиганской выходки. Столкновение гравия и оконных стекол взрывается раскатистым грохотом. Через пару десятков секунд на пороге похоронного бюро показывается пресное лицо Моракса. Из-за его спины с выражением крайнего ужаса на лице выглядывает побледневший от испуга смертный.       Властелин камня бросает быстрый взгляд на виновника переполоха и обращается к стоящему за ним мужчине, даже не удосужившись развернуться в его сторону:       – Господин Маоцай Гун, Вы не возражаете, если мы перенесем нашу встречу на завтра? – Несмотря на вежливую формулировку, фраза была произнесена приказным тоном. Жуткий консультант прямо дал понять, что не потерпит возражений. Смертный выдавил из себя задушенное «Как пожелаете, господин Чжун Ли», и буквально растворился в воздухе, успев лишь подумать, что кем бы ни был этот безбашенный мальчишка, дерзнувший навлечь на себя гнев мужчины, способного внушать страх одним своим пронзительным взглядом, но ему определенно не поздоровится. Возможно даже вскоре на фонарных столбах Ли Юэ появятся плакаты с очередным пропавшим без вести, а сам он будет похоронен где-нибудь в глуши по всем правилам ритуального бюро «Ваншэн». Маоцай Гун, хотя и имел честь видеть господина Чжун Ли единственный раз в жизни на протяжении краткого времени, голову был готов отдать на отсечение, что он никогда не отступит от соблюдения погребальных ритуалов. Даже если собственноручно убьет несчастного.       Дождавшись, когда они останутся одни, Венти произносит, кивнув в сторону безобразного плаката:       – Я надеюсь, ты успел воспользоваться акцией? – Увидев непонимание и даже легкую обиду на лице бога контрактов [так ли встречают старых друзей после продолжительной разлуки], архонт свободы мрачно добавил. – Сяо все знает. Как ты мог не предупредить его, бесчувственный ты сухарь?!       Моракс озадачен. Он не припомнит, чтобы Барбатос, этот гуманист и заступник был в таком дурном расположении духа. Пару секунд он колеблется, после чего изрекает:       – Я не мог предупредить его. Это часть контракта. – Венти обессиленно вздыхает. Как типично для этого старого болвана, избегать ответственности и поступать как вздумается, прикрываясь своими дурацкими контрактами. – Я обязан неукоснительно соблюдать его условия наравне с дру…       – Ты видел, что с ним происходит? – Выпаливает Барбатос, нахально перебивая гео архонта, готового разглагольствовать часами. Он не вынесет бремени кармы. Оно было бы слишком велико даже для бога.       – Я передавал ему лекарства. Господин Бай Чжу уверил меня что изготовленный им элексир является очень мощн…       – Да ты эксперт в области гнилых отмазок, – хмурится бард. – И слайму было бы понятно, что твои лекарства совершенно не помогают!       – Он ни разу не говорил мне об этом, хотя я неоднократно интересовался его самочувствием. Возможно, просто стоило бы увеличить дозировку для более ощутимого эффек....       – Ты добиваешься его смерти? – Барбатос хватается за голову. Давно пора было привыкнуть, что в любой непонятной ситуации Моракс включает свою сверхспособность «интеллект камня». Раньше это неизменно забавляло бога свободы, но сейчас кажется просто невыносимым. – Тебе мало было гибели остальных якш? Он на пределе. Неужели тебя совсем ничего не заботит, кроме комфорта собственной задницы?       Властелин камня был обескуражен. На его памяти Барбатос не осуждал его, не разбрасывался обвинениями, не стесняясь в выражениях, ни когда добродетельные смертные становились случайными жертвами устраиваемых им побоищ, ни когда он проявлял черствость и эгоизм по отношению к соратникам и деловым партнерам, ни даже когда он поставил под угрозу все Ли Юэ, связавшись с фатуи, ради избавления от рутинных, набивших оскомину обязанностей. В голове промелькнула мысль рассказать Барбатосу о целебной силе его музыки, но бог контрактов быстро ее отогнал. Не хватало собственноручно посодействовать сближению этой невыносимой парочки, все более напоминавшей проблемных подростков. Он ни за что не станет подогревать их нездоровый интерес друг к другу. И если Сяо еще можно понять, Барбатос хоть и воплощенное чудовище, но, надо признать, совершенно очаровательное, то явственная симпатия анемо архонта к якше была для бога контрактов необъяснимой, парадоксальной, противоречащей голосу разума и всякой логике. Впрочем, бог свободы и логика – взаимоисключающие сущности.       Словно прочитав его мысли, Венти застает гео архонта врасплох:       – Ты знал, как моя музыка влияет на карму? – бард подмечает, как лихорадочно забегали глаза господина Чжун Ли, как в гримасе недовольства скривились его губы.       – Я припоминаю, Сяо рассказывал, что ты однажды спас его, но не уверен, что речь шла о музыке. Эрозия оказывает сильное влияние на мою память. – Снова придуривается. Потеряв всякое терпение, Барбатос выпаливает:       – Отпусти его. – Требовательно, властно. Моракс видит перед собой не бродяжку-барда, готового без устали развлекать публику за горстку звонких монет, но бога. Архонта, сокрушавшего горы, вершившего историю, повелевавшего человеческими судьбами.       – Может быть ты забыл, что Алатус унес бесчисленное количество жизней? В том числе, жизней невинных людей. Его контракт – кара за чудовищные злодеяния. И способ держать его в узде. Не мне тебе объяснять, что якша крайне опасен.       – Он делал это по приказу такого же тирана и самодура как ты. Ему не оставили выбора. И даже если в этом была крупица его вины, он ее давно искупил.       В голову Чжун Ли закрадывается подозрение. Может, Барбатос вовсе не так прост, как кажется. Самый опасный якша – буквально оружие массового поражения. Если добавить к этому всю военную мощь региона свободы и собственную силу анемо архонта, Мондштадт, вероятно, сможет подчинить весь Тейват. А ведь у скрытного Барбатоса могут быть вдобавок и другие козыри в рукаве. Поразмыслив несколько секунд, Моракс отметает эту теорию как несостоятельную и противоречащую самой сути бога свободы. В чем же причина такого непоколебимого упорства по обыкновению покладистого и миролюбивого элементаля?       – Твой синдром спасателя прогрессировал? – Моракс плотоядно улыбается, сощуривая корляписовые глаза. – Или это нечто другое?.. Нечто большее…       Сердце Венти болезненно сжалось. Несмотря на то, что в области чувств Моракс был слеп словно крот, он неожиданно точно попал прямо в цель. Но анемо архонт не был бы самим собой, если бы сдался так просто:       – Возможно, ты не так уж хорошо меня знаешь, Моракс. А может я уже не тот, что прежде. – Чжун Ли с неудовольствием отмечает, что угадал. Барбатос определенно околдован якшей.       – Я бы с радостью, удовлетворил твое требование, – делает вид, что пошел на попятную, – но в настоящий момент не имею такой возможности. Кроме генерала Алатуса никто не способен совладать с порождениями погребенных останков злых богов. Смертные из группировки Цисин бессильны перед скверной. Даже те из них, кто обладает глазом бога.       – Думаю, ты бы и сам прекрасно справился, – раздражается бард. – Тем более ты освободил себе кучу времени.       – Эрозия оказывает на меня слишком сильное влияние. Я уже не обладаю такой силой и могуществом как прежде. Поэтому очень быстро либо погибну, либо впаду в безумие, – оправдывается гео архонт, в душе проклиная и неуместную влюбленность Барбатоса, и его внутреннюю потребность добиваться справедливости, из-за которой он сейчас пытается совать нос в чужие дела.       Венти в ответ лишь угрюмо бормочет:       – По мне ты давно безумен. По крайней мере, старческое слабоумие точно налицо.       – А ты не желаешь посетить Инадзуму и восстановить справедливость там? – Издевательски тянет бог контрактов. – Я слышал, сестра погибшей Макото обманом захватила престол, выдавая себя за архонта, и ведет охоту на смертных, владеющих глазом бога.       Инадзума… В голове барда начинает складываться пока еще расплывчатая и мутная картинка. Он лихорадочно цепляется за обрывки воспоминаний, кусая губы от беспокойства и нетерпения.       Наконец Барбатоса осеняет. Отогнав тень сомнений и страхов, он решительно заявляет:       – Я хочу заключить с тобой контракт!