Крик разбитых часов

I guess the ridge rider Forgets he’s travelin' with a friend… Judee Sill — «Ridge Rider» (1971 г.) *** Но искренность мига прошла; все облекалось символами; этого я не мог вынести. Вирджиния Вулф, «Волны»

Осень, 1977

      …тик…       …так…       Стучали колёса.       Примерно на середине пути от Лондона до пункта назначения, на четвёртом часу от времени поездки и по правую руку от железнодорожных путей холмы, редко утыканные сельскими домами англо-шотландцев, и заливные луга заканчивались и начинался сплошной густой лиственный лес, который к первым числам сентября обращался пегим: сквозь кроны медно-бурой чащобы, проносящейся мимо со стремительной скоростью, пробивалась до сих пор кое-где августовская прозелень. Странствие посредством поезда тождественно молитве тех, кто верит лишь в неумолимость времени и немощность человека перед ним. В восьмом по счёту вагоне от начала поезда расположились трое молодых людей, но все в разных позициях. Не выспавшийся из-за двойной дороги, сначала от Норт-Йоркшира до Лондона, а теперь вот от Лондона до Хогвартса, Ремус сидел возле окна, поставив ногу на плюш обивки и предварительно сняв только один из двух его заношенных до складок балморалов цвета табачной крошки. Второй же был по-прежнему надет на нём: Ремус не видел смысла скидывать оба. Напротив него, скрестив руки на груди, спал — и на редкость крепко — Сириус. Его умению видеть десятый сон в любом избранном месте посторонние студенты, изредка заглядывающие в купе, чтобы перекинуться парой слов со старостой, молча завидовали; как-то раз он умудрился заснуть посреди грохочущего многолюдного стадиона в разгар игры, а потом из головы сочинил все свои акты ажитации, когда его пытали на предмет того, что ему запомнилось. Питер пристроился ближе к двери и перетряхивал содержимое ветхой сумки в поисках последних карамельных драже. Некоторые, видимо, упали за подкладку. Использование «акцио» в такой ситуации он не признавал, о чём и поведал Ремусу, когда тот, сжалившись, предложил решение проблемы. Питер и Ремус свели близкое знакомство до того, как вляпались в компанию Джеймса и Сириуса, из-за чего на первых порах сторонились раскованного панибратства сокурсников и отдавали предпочтение друг другу. Семь лет назад они, вот почти как сейчас, сидели вместе и под монотонный перестук колёс делились ожиданиями и рассказывали о жизни до Хогвартса. Ремус умалчивал кое о чём существенном, да и Питер не был полностью откровенным. Им хватало детской зажатости, заменяющей такт, и первичного взаимопонимания, чтобы не вытягивать клещами личное и сокровенное. А потом Ремус дал маху; его непреодолимо потянуло к этим двум стихийным бедствиям. Стихийные бедствия проявили заинтересованность. Они. Заинтересованность. Им. А он принял решение: где он — там и Питер. Так и срослось. Питер коллекционировал редкие пуговицы (Ремус сам пожертвовал ему одну в день их знакомства, когда оказалось, что те, которые красовались на его старом твидовом пиджаке, — раритетные). Любил, как и Ремус, «Летающий цирк Монти Пайтона». Питер был наивен как дитя. Полюбить Питера не составляло труда.       Не пересекись их судьбы с судьбами Джеймса и Сириуса, они бы до сих пор не разорили тайники и общались бы, как повелось, — с осторожностью и предупредительностью. Ремус испытывал к Питеру ту привязанность, какую старшие братья распространяют на любимых младших. Не страдая от альтруизма (его боязнь оказаться на волоске от краха часто спутывали с нордическим характером), Ремус всё-таки учуял: простодушие и младенческая доверчивость гарантируют Питеру подначки испорченных мальчишек, если не вмешаться. И он — сам не больно-то разбитной — со скрипом и сомнением взял на себя ответственность за низенького, востроносого, шепелявящего мальчишку, глядящего на него со слепой благодарностью. Двое плебеев сошли за какую-никакую коалицию.       В очередной раз счастливый обладатель годовалого золотого значка подавил зевок и хмыкнул в кулак. Он старался не закемарить и поэтому следил за неменяющейся картиной из пестреющих деревьев. По некоторым причинам Ремус привечал осень исключительной, самозабвенной любовью и вовсе не так, как он любил лето, когда в жару гадко и приятно чесались намазанные одеколоном комариные укусы, потели ладони, а от носа отколупывались кусочки сухой кожи; вовсе не так, как он любил весну, чья нектарная свежесть разливалась в воздухе и будоражила непрошеную грусть, внушённую близящимся расставанием. Обратное впечатление производил намёк на промозглую прохладу. Все равно что праздничная карточка с приглашением обратно — в Хогвартс.       По-своему — именно что «по-своему» — он ценил родительский дом на окраине города, среди бугристой пустоши; он мог запереться в своей комнате и слушать на проигрывателе, принесённом матерью из комиссионки восемь лет назад, лирические баллады Джуди Силл с утомлёнными переливами её голоса. Ценил, что от дома можно пешком дойти до знаменитых руин Уитби — пугающих и завораживающих одновременно останков древнего монастыря, будто разгрызенного нестачивающимися зубами неумолимых столетий. Ценил, что в двухстах ярдах находилась пристань, что город соседствовал с водной стихией, с рекой Эск, а порывы ветра приносили горьковато-влажный запах дербенника, осоки и ила. Ценил, что у него выдавались спокойные часы наедине с собой, в те благоприятные дни цикла, когда ломота в мышцах проходила, грудь уже не пекло, а слюноотделение не сменялось рвотными позывами при виде любой пищи. Ценил, что горячо обожаемые им родители не злоупотребляли расспросами о подоплёке его меланхоличной отрешённости, а переводили разговор на безопасные темы, где требовалось отвечать коротко или пожимать плечами. И всё же, всё же от Ремуса не отвязывалось впечатление: каждая проведённая там минута равнялась трём, как в вынужденной ссылке на краю света. Он, будто зависимый, застигнутый врасплох отсутствием адского зелья, хотел увидеть друзей. За неимением альтернатив он перечитывал их летние письма до сентября. Четыре от Питера, состряпанные из отклонявшихся с первого курса не в ту сторону, округлых, почти печатных букв. Шесть от Джеймса: они походили на короткие записки, в которых он смалывал в одно конкретное, по-военному глагольное, однако ж не отчищенное от грубоватых и неуместных, но оттого драгоценных острот, все события за истёкший период. И ни одной — пусть короткой, пусть нацарапанной впопыхах — весточки от третьего человека. Что ж, этого стоило ждать. Предугадывание не сняло досаду, а наоборот, лишь усилило её. С ранней юности Ремус был твёрд в убеждении: постоянство есть залог спокойствия. До этого поганого лета. Измени Сириус своей фанаберии, шагни навстречу, прояви он ничтожную крупицу сожаления о случившемся — и Ремус бы первым бросился к другу, завидев того в сутолоке вокзала. Непрочитанные строки и нераспечатанные конверты не давали покоя Ремусу те нескончаемые месяцы, что они не виделись. Для него не составляло тайны, какую позицию манифестировало молчание. В свою очередь Ремус также не делал попыток наладить эпистолярную связь, разве что в одном письме к Джеймсу извилистым способом выведал, видел ли тот Сириуса в июне и июле. Оказалось — да, они выбрались в один из магических кварталов Лондона, чтобы развеяться после новости, громом поразившей Сириуса; она касалась его брата. «Хандрит», — поморщился не терпящий рассусоливаний Джеймс, когда на Кингс-Кросс Сириус, с лицом пасмурней, чем в Манчестере в круглогодичный сезон дождей, отошёл от приятелей ради покупки свежего номера газеты. Нарастающий внутренний свербёж досады для Ремуса выступал заменой немотивированного стыда.       За что? Ведь он ни в чём не виноват. Не виноват. Почти ни в чём.       Глубокий вздох вырвался из груди. Будто намагниченный, взгляд вновь устремился на профиль Блэка (живое пособие по анатомии для скульптора), и только сейчас Ремус внезапно для самого себя заметил, что тот определённо последний раз брился впопыхах; на подбородке виднелся застарелый порез. Как это его угораздило? Чтобы Блэк — и порезался?       Ремусу издавна нравилось таращиться на него. «Таращиться» — так говорил сам Сириус. Паршивец. Иногда он намеренно делал вид, что не замечает, а потом резко поворачивал голову и ухмылялся, разоблачая его. «Знаю, что смотришь, не трусь».       Когда между ними всё так усложнилось? Где и когда они свернули не туда? Что дальше? Рытвина? Пропасть?       Соблаговолит Бродяга прояснить ситуацию, выговориться, обсудить их инцидент, покаяться — добро пожаловать. По собственной инициативе Ремус не влезет в тот бардак, который ежечасно Сириус учинял в душе у себя и у окружающих, подобравшихся слишком близко. Довольно.       «Мы — те, кто пробует последнее средство в первую очередь. Таково наше трагическое благословение», — записал Люпин на последней странице тетради год назад. Теперь, обнаружив «дециметр потока сознания», он вырвал и комкал лист.       В ту же минуту Сириус быстро вдохнул, фыркнул носом, не просыпаясь, облизал пересохшие розовые губы, ещё сильней обхватил себя и спрятал ладони под курткой. Питер спросил шёпотом, стоит ли его разбудить, но в ответ шикнули и ответили, что пусть Сириус проспит хоть до Хогсмида. Не меняя громкость, Питер отбросил сумку и сообщил, что поищет Джеймса по вагону.       У Питера дёрнулся кадык.       — У Лили и Марлин? — предположил он, едва разлепляя губы.       — Сбережёшь время, если сразу пойдёшь к ним. И, — Ремус потянулся за кожаным кисетом, отсчитал кнаты и протянул их Питеру, — купи сливочных помадок, пожалуйста. Тех, с орехами.       Питер без уточнений сложил два и два: перед посадкой в экспресс Сириус, хмурый и надутый без причины, вскользь упомянул, что не завтракал. И пускай Питер не очень-то понимал, зачем Ремусу, у которого с деньгами было так же негусто, как у него, тратиться на сытные сладости, он не стал возражать. Они все — все четверо — давно выучили, что хуже недовольного Сириуса только недовольный и голодный Сириус. Предосторожность ещё никому не вредила.       Дверь за Питером задвинулась. Послышался его топот.       — Разоришься, нах, на тупой филантропии, золотце. — Сириус громко зевнул. — Хотя я понимаю. Деньги есть деньги. Их всегда либо нет, либо недостаточно.       Пожурив себя за доверчивость, Ремус перевёл взгляд на него — он лежал с закрытыми глазами, но по утерявшему расслабленность лицу его уже можно было заключить, что сон сгинул. Снисходительная реакция будто разбередила свежий ожог. На него бы следовало подуть, но щадящих мер циничность друга не предполагала.       — Ничего, Диоген в бочке жил. «Бедняк, довольный жизнью, владеет состояньем». Чего тебя так сморило? — полюбопытствовал Ремус, вторя фамильярности лежащего напротив него. Поспешившая следом — прорвавшаяся, неудержанная — фраза (которая явно хотела запрыгнуть в последний вагон поезда) была уже в его жанре: — Во сколько вчера лёг?       Молчание.       — Сириус?       — Лунатик?       Молчание. Сириус вздёрнул бровь: «Хочешь продолжить?»       — Бродяга.       — Ремус?       Приток желчи заставил до боли прикусить щёку изнутри. Как же ему всё приелось: и эта интонация, и знакомые приёмы ухода от ответа.       Вот лжец. Ничего ему не приелось.       По коридору кто-то шустро пробежал до конца вагона; как пить дать первокурсники.       — Ты не спал… сколько?       Сириус потянулся настолько, насколько позволяло его скромное «ложе».       — Сутки?       — Теплее, Ремус, теплее.       Он его когда-нибудь убьёт.       — У тебя нездоровый вид, — сказал Ремус. — Паршивый, если честно.       — А ты у нас что, танатопрактик? Таксидермист? Подыхать я ещё не собираюсь, не дёргайся. Давай поговорим о чём-то другом, раз уж тебе приспичило.       — Давай о другом, — согласился Ремус. — О Регулусе?       На скулах Блэка заходили желваки.       — Сириус? Он…       — Сохатый!.. Вот ведь трепло, уши намылю… — прошипел Сириус, со вздохом поднимаясь и садясь. — А о чём тут говорить? Ну о чём? Что их ряды теперь украшает редкостный идиот под фамилией Блэк в количестве одна штука? Дубина. Что я пытался до него достучаться четыре раза? Осёл. Что я выбрался в Лондон специально, чтобы увидеться с ним и поговорить с глазу на глаз, а он послал меня? Что я устал пытаться? — Голос Сириуса задрожал, как стекло от вибрации звука; под опущенными веками вспыхнул огонь. — Что мне стало начхать на него? Теперь давай — смерь меня своим моралистическим взглядом! Это ты умеешь!.. — Он отвернулся. — Я не хотел кричать. Я не выспался.       — Эй. — Люпин поставил локти на откидной столик и спрятал в сложенных ладонях переносицу и подбородок. Ему вдруг захотелось закрыть глаза, а ещё больше — обнять сидящего напротив. Прежняя досада никуда не исчезла. — Я сожалею. Мне очень жаль, слышишь? Но ты не должен…       — Убери руки ото рта. Я слышу только «бу, бу, бу».       Ремус подчинился.       — Наверное, для тебя я всегда так звучу. Умеешь испортить момент.       — Это да. Ну так что я там «не должен»?       — Пожирать себя изнутри.       — Хуже, чем тебе, мне едва ли когда-нибудь будет, — намекнул Сириус.       — Спасибо. Ты ошибаешься, если воображаешь, что причинение себе боли как-то поможет забыть то, что произошло с тобой и с твоей семьёй.       — С ними ничего не происходило. Они просто больные на голову. Секрет Полишинеля!       — Но ты ведь любишь их.       — Чего, чего?       — Любишь. Иначе бы не злился. Поверь, я знаю, о чём говорю.       Сириус издал вымученный смешок. Смешок смертника с развитым чёрным юмором.       — Ладно. Хорош соплежуйствовать. Где Хвост с моими помадками?       — Твоими помадками? Я не ослышался?       — Не ослышался. Я противоположность Робина Гуда. Отбираю у бедных, чтобы не отдавать богатым.       — Я в восхищении, Бродяга. — Ремус потянулся за книгой, лежащей в сумке.       — Я давно заметил. Ты поэтому стонешь иногда по ночам? От восхищения?       Потрясённый этим вопиющим нахальством, на которое сподобился бы только Блэк, Ремус уставился на Сириуса. Тот же сидел как ни в чём не бывало, с невиннейшим выражением.       Ремус мазнул рукой Сириусу по затылку, — вроде как дал подзатыльник. Сириус ткнул Ремуса кулаком в предплечье.       — Сдурел? А-а!..       В ход пошли руки и колени. Они вскочили и бросились друг к другу. Сириус утянул Ремуса на свою половину. Поезд качнулся; они упали навзничь на диван.       — Ау! И это я тут сдурел? — закричал лежащий Сириус, когда Ремус надавил локтем ему на грудь.       — Ой, Сириус, я… — Ремус убрал руку. — Ушиб?..       Сириусу рывком поднялся, схватил Ремуса за запястья и пригвоздил к стене купе над спальным местом. Они стояли на коленях друг напротив друга. Ремус — словно наполовину прибитый к распятию. Он попытался высвободиться. Понял, что тщетно. Сириус силён.       — Мстительная ты дрянь.       Сириус приблизил к нему лицо.       — Доверчивость — худший порок, салага.       Он опрокинул Ремуса на диван. Теперь он был сверху.       — Дальше-то что? — натужно поинтересовался Ремус, прерывисто дыша от тяжести чужого веса.       — С-с-съем тебя!.. — Он низко наклонился; его волосы (чёртов хиппи!) щекотали лицо Ремуса.       Дыхание Сириуса тёплым бризом касалось щёк и губ.       Вот так всегда. Это и есть они. Они забываются. Они опять и опять забываются, будто мало им прошлых разочарований.       Для Ремуса лгать — выскрести себе нутро. Он давно это практиковал.       Рядом с Джеймсом дышалось свободно. В нём слились простота и ясность. Хвойный воздух. Свежесть дождя. Порой Ремусу казалось, что он и Джеймс физически не могли поссориться и что кто-то (как тут не поверить в Бога?) создал его, Ремуса, таким — неспособным сердиться на Джеймса. С Питером же их многое связывало. Оба — вынутые из скорлупы. Оба — желторотые бунтари по недоразумению. А вот Сириус… Что они такое? Почему они рядом, но не вместе? Сириус Блэк («Не забудь "Третий", Лунатик!» — с изломанным жеманством добавил в мыслях его голос). Сириус — синоним к «иди на…» и «береги голову». Сириус — опалесценция; искорки в дымчатой серости горного минерала. Сириус — самые душащие объятия сбоку (шея в сгибе локтя) или со спины (будто приём Геймлиха). И где он этого набрался? Убить хочет или показать привязанность? Кто его разберёт. Сириус — куча-мала в сугробе и брошенный за ворот снег, когда ты отвлёкся. Сириус — немилосердные, но иногда до икоты смешные шутки, за хохот над которыми презираешь себя; они не такие простые и искрящиеся, как у Джеймса. Нет, Джеймс смешит больше, но Сириус дотягивается своим скальпельным юмором до чего-то потайного в сгустке души. Сириус — горячие ладони и холодные щёки с красной паутинкой капилляров. Есть такие люди, которые, приходя в нашу жизнь точно бы нечаянно или же вследствие недоразумения, открывают в нас то, о существовании чего мы прежде не подозревали; они, эти люди, поневоле вынуждают нас усомниться в былых многолетних представлениях о своей натуре. Страданий они приносят нам вдоволь, то есть ровно столько, сколько мы выдержим, но вместе с тем мы подозреваем, — точнее даже не мы, а что-то в нас подозревает на уровне контакта с иным измерением, где это уже произошло, — стоит распахнуться для них настежь, как в нас хлынет экстаз, сильнее которого мы никогда ничего не узнаем.       Никогда в их компании не было даже понятия такого — «выбор». Фатум. Предопределение. Что больше по вкусу. С выбором это не имело ничего общего, если только не считать доброй волей то, что тебя тащат по заранее проложенной тропе, и Люпин давным-давно принял такое положение дел; расклад был не самым плачевным. Его предназначение — следовать за судьбой, а не бороться с ней. Счастье стало его спутником, когда он обрёл Джеймса, Сириуса и Питера; впервые ему померещилось, что кто-то, помимо родителей, разделял с ним его беды, уменьшая их тягость. Но Джеймс — и Ремус солгал бы, если бы сказал, что не понимает друга, — вот уже несколько лет был до одури, до обалдения, до потери пульса влюблён в ту самую девочку, Лили Эванс, ненароком опрокинувшую чернильницу на их первом занятии зельеварения, — тогда, кажется, её кто-то толкнул под локоть, и она страшно огорчилась, увидев синие пятна на мантии; а её лучший — тогда — друг бросился помогать ей очищать форму. Она подросла. Шишковатые коленки под юбкой, сливочно-белые запястья, родинки, лёгкие очертания груди. Дым ресниц, когда она читает. Лицо, как у дев Уотерхауса. Волшебница Шалот; или, пожалуй, нет, больше всего она напоминала ему Миранду с картины «Миранда и буря», по Шекспиру. Джеймс увяз в этом по самое горло. Язык не поворачивался его винить. Лили и Ремус мало общались, но всякий раз, когда это происходило, Ремус чуял в их общении (возможно, Лили чуяла тоже) нечто навроде пролепсиса приятельства: они бы выносили друг друга, если бы сошлись покороче, но пока это не сбылось, и они оставались сокурсниками, отнюдь не друзьями. Они были слишком схожи и видели это. Если Лили закатывала глаза на очередную попытку Джеймса что-то рассказать или рассмешить её, Ремус улыбался, извиняясь этой улыбкой за неудачливого друга. Их взгляды — камедь и остролист — встречались на миг, чтобы сказать друг другу: «Ты знаешь, что я подумаю. А я знаю, что думаешь ты». Отдать Джеймса Лили — если она, конечно, возьмёт — было бы не мучительно, поскольку Ремус три года готовил себя к этому развитию событий.       Не туда смотрел. Не того ждал. Джеймс был рядом, — да, обременённый любовью, да, отчаявшийся, да, усмиривший свою неугомонность.       Ремус и не предполагал, что к седьмому курсу начнёт терять Сириуса. На сей раз девушка ни при чём.       Предтечей внезапного охладевания между друзьями послужили некоторые события, а точнее слова, произнесённые накануне их расставания в конце учебного года. Сколько грубостей они тогда друг другу наговорили — без краски на лице не вспомнить. С тех самых пор, как он… как он… Их давно сломавшиеся голоса не стихали весь тот злосчастный день: «Я мог убить его!» «Но ведь не уб…» «Думаешь, это шутка? Это не шутка!» «Эй-эй, Ремус! Перестань! Я не хотел, чтобы всё зашло так дале…» «Да ты х-хоть понимаешь, что т-ты сделал?..» «Проучил этого урода, вот что!»       Область памяти, связанную с самой страшной их ссорой, всё ещё саднило.       Дружба с Сириусом ни на что не походила, и Ремус, вопреки тем трудностям, которые она приносила, уже не представлял свою жизнь без неё. Сириус словно был в ней всегда, ещё до их знакомства: он мелькал во снах; он угадывался в шустрых, оставляющих на белом песке следы маленьких красных ступней мальчишек, встреченных в Торки, где Ремус побывал с родителями в восьмилетнем возрасте. Мальчики-одногодки не только не боялись жить, но и вбирали все прелести бытия в себя так фанатично, что это приводило и в восторг, и в содрогание. Мальчик несётся по пляжу, его волосы треплет ветер. Он кричит и смеётся; но вдруг он, застывая на берегу, оборачивается. Ремус встречается с ним взглядом. Цвет глаз — зацелованное туманом стекло в зябкое утро.       Поссорились. Забыли. Разошлись во мнениях. Забыли. Забыть было так неправильно, но благотворно — всё словно возвращалось к старому порядку вещей.       — Что не ешь? Я ж перед тобой. — Ремус сам напряг шею, опасно приближая лицо к лицу Сириуса. А Сириус не торопился; как снежный барс, готовившийся броситься на косуль, он выжидал. — Как зрело, Блэк. Кто из нас старше, напомни?       — Тот, который не педик.       — Как остроум…       Не дослушав и не дав закончить, Блэк, точно из духа противоречия, снова наклонился и, зажмурившись, потёрся носом о нос Люпина. От чёрных прядей пахло солью и хмелем; от этого аромата Ремус запутался окончательно.       — Я отложу трапезу.       — Полнолуние скоро. Будь начеку.       Дверь купе раздвинулась, и внутрь втиснулся Питер со словами:       — Вы представляете, там у них сидит… Ой. Что я?.. Что вы?.. Что я пропустил?       Сириус с олимпийской скоростью подпрыгнул и пересел на место напротив — туда, где прежде сидел Ремус, — и сделал вид, что ему срочно понадобилось размять плечи и трицепсы. Ремус поднялся из лежачего положения и стал тереть правое веко.       — Ему что-то в глаз попало. — Сириус пнул снятый ботинок Люпина.       — О… — выдохнул Питер.       — Верно. Пыль, — поддакнул Ремус. — Много пыли.       — Целый мешок.       — Что? Мешок?.. — Питер, не отойдя вполне от застигнутой сцены, соображал с черепашьей скоростью.       — Её ещё в глаза пускают.       Сириус одобрительно прыснул и, воздев ладони, похлопал.       — А где помадки? — Люпин обшарил взглядом руки Питера. — Где они?       Щёки Петтигрю — обычно бледные и покрытые сыпью — стали пунцовыми.       — Ой… Ремус, прости, я…       — Её глаза на солнце не похожи… — промурлыкал себе под нос — так, чтоб все слышали, — Сириус. — Нельзя уста… что-то там… назвать…       — Сириус! — одёрнул его Ремус. Вот уже четыре года Питер страдал от безнадёжной влюблённости в Марлин; можно было не иметь глаз, но всё равно заметить, какое влияние она на него оказывала одним своим появлением. Признавая, что Питер подчас ведёт себя глуповато, когда рядом маячит Маккинон, Ремус ему сострадал, поскольку Марлин пренебрегала томными вздохами. Джеймс проявлял солидарность влюблённого, но подшучивал над заикающимся и робеющим другом время от времени. Сириус — издевался всласть. — Чёрт с ними, с помадками. Я сам схожу. Питер, ты, кажется, начал что-то говорить о купе Лили и Марлин?       — Да. С ними едет наш новый преподаватель по магловедению.       — У нас новый преподаватель? — удивился Ремус.       — У нас есть такой предмет? — вторил Сириус.       — Какой он?       — Она, — поправил Питер. — Магловедение будет вести женщина.       Блэк присвистнул, по привычке скрестив руки.       — И как она? Ничего?       — Она показалась мне милой, я думаю, она хороший специалист. Честно, в ней что-то есть, — без задней мысли разоткровенничался Питер. — Ей лет сорок.       — Как моей матери? Чёрт. Проехали.       — Я, пожалуй, всё-таки схожу за помадками. — Ремус поднялся. — А то кое-кто обещал уже меня съесть с голоду.       Магловедение принадлежало к числу тех коварных дисциплин, чей успех у студентов всецело зависел от таланта, виртуозности и чутья учителя, взявшегося устранять разрыв между двумя племенами, разделёнными плотной завесой: если он умел увлекательно и понятно преподносить информацию об истории маглов, об их быте и традициях, ученики с головой уходили в неизведанные глубины и попутно жалели, что безбожно отставали от немагической Британии в культурной ориентированности: что музыка, дарящая им незабываемые эмоции, вышла ещё пару десятилетий назад, что фильмы, которыми они восторгались, снимались ещё на чёрно-белую плёнку. Поэзия маглов, пусть речь шла о таких классиках, как Вордсворт, Рэли, для некоторых чистокровных была частью культуры отбросов. Достопочтенные семейства не предвидели только один нюанс, а именно — то, что маглорождённые волшебники и полукровки наладят мосты между той и этой стороной общества волшебников. Будут давать свои пластинки и томики с потрёпанными корешками. «Диффузия культур», — пожимая плечами, обронил как-то Ремус, протягивая Сириусу купленную специально для него пластинку Элиса Купера. «Лунатик?» «Да?» «Не умничай».

Осень, 1974

      На кусте реписа, дикой смородины, налажены паутинные тенёта. Вечер прохладный, туманный. Воздух густ и влажен, его можно есть ложкой или пить из горла. Четверо поднимаются выше, чтобы посмотреть на закат. «Сюда, сюда, тащите свои задницы сюда!» — зовёт Джеймс. Нескладный из-за настигшего его летом скачка роста, он махнул с растопыренными пальцами, будто загребал пространство. Он стоял на верхней площадке старой полуразрушенной и полуневидимой смотровой башни, покинутой всеми в Запретном лесу со времён позднего Средневековья. Он растрепался от ветра: у него вздыбился вьющийся хохолок. Башню называли Моргана, и она давно спать не давала подросткам Хогвартса. Когда-то её полностью скрыли от взоров чарами, но миновали столетия, и магия ослабела. Башня проявилась лишь наполовину — от верхней площадки и до середины, из-за чего она словно висела в воздухе. Всё боялись приближаться к Моргане, напуганные мнимым проклятием: каждый, кто побывает у неё, обречён на безвременную смерть. Четырнадцатилетний Джеймс не верил этому, потому и побудил друзей отправиться к ней. Самое сложное — начало; нащупать невидимую первую ступень, придать себе самому смелости и ступить на неё. Наверх, следом за Поттером, ловко залез Блэк, подпрыгнув на камне и схватившись на тут как тут возникшую ладонь Джеймса. Питер и Ремус отстали. Карабкаться по выщербленным камням было и трудно, и опасно. Ремус готовился повторить простую акробатику Сириуса, но некстати поймал его взгляд (пристальный, застывший и оттенённый чернотой), отчего во время прыжка неточно рассчитал расстояние и силу — оступился, миг балансировал на краю выступа, — но не упал: рука Сириуса сцапала его запястье и с такой силой дёрнула на себя, что Ремус налетел на него так, будто вдруг решил пообниматься.       — Горазд! Чуть ведь, — Джеймс усмехнулся, — лапу не оторвал нашему Паддингтону!       — Джеймс, ты… — Ремус собирался рассердиться, но начал смеяться. Виной всему — недавно пережитый страх.       — Цел? Порядок? — Сириус стремительно ощупал глазами лицо напротив, склонив голову набок. Ремус отстранился от Сириуса и отряхнулся. Взгляд Сириуса всегда был чересчур осязаемым.       — Как склеенная чашка. Или ты про рассудок?       Физиономия Сириуса застыла на такой же по продолжительности миг, какой Ремус качался, пытаясь вернуть равновесие, — а затем Сириус улыбнулся. До резцов, до дёсен. Вот она — постоянная партия, вечная игра в ими же придуманную игру. Сириус выше, чем в прошлом году, но, в отличие от Джеймса, рос он постепенно, а потому не выглядел костлявым или жилистым.       — Ребят, мне бы… помощь не помешала!.. — пыхтел снизу Питер, пытаясь подтянуться на уступе.       Ремус и Сириус схватили того под руки и помогли забраться. Облака были цвета бутона увядающей розы. Лес поднимался вверх, насаживая на себя небо. Ребята хором охнули.       — Всё. Мы прокляты, Джеймс. Спасибо тебе большое. — Сириус искал что-то по карманам.       — Не бурчи, неженка. Самому же нравится! Круто же, а? Красиво!       — Круто, круто. — Сириус наконец нашёл то, что искал: носовой платок, которым он намеревался замотать ободранную руку — подъём не обошёлся без неприятности. Видя своими глазами, как острый камень рассёк внутреннюю сторону ладонь, Ремус чуть не закричал, что они никуда больше не полезут. Удержало его знание, что Сириус уж наверняка сделает наоборот. Никакой разницы. Только теперь Ремус понял, что Сириус спас его пострадавшей рукой и ему наверняка было больно.       — Давайте вниз. Ветер поднимается. Нам ещё через болота пробираться! — скомандовал Джеймс.