Крик разбитых часов

Why do stars fall down from the sky

Every time you walk by?

Just like me, they long to be

Close to you.

Carpenters — «They Long to Be» (1970 г.)

***

Что такое жизнь, как не ряд безрассудных поступков? Вот повод для них найти труднее. Никогда не упускай случая: он подворачивается не каждый день.

Бернард Шоу, «Пигмалион»

Лето, 1977

      Волосы цвета ржавой монеты скрутились в пучок на макушке; медный пушок вздымался над висками. Очки протёрты краем вчерашней футболки. Столовое серебро опустилось в мыльный раствор, под малиновые скопища пузырей; она поболтала серебро в воде, достала маленькую — с указательный палец — лохматую щётку для посуды и стала тереть ею вилки и ножи, вынимая их поочерёдно. Снимок погружён в проявитель; пинцетом он осторожно пошевелил его из стороны в сторону, добившись, чтобы раствор качественно пропитал карточку, — на ней проступало, в буквальном смысле, живое изображение, ведь улица Лондона, накануне сфотографированная, жила своей вчерашней жизнью: пешеход перебегал через улицу на мигающий зелёный, птица пролетела рядом с объективом, но видно было только её крапчатое крыло, автомобили сновали туда и сюда. Она подняла нож над головой, и тот вспыхнул, отразив солнечный свет. Он вытащил снимок, окунул в закрепитель, подождал, достал и зафиксировал его при помощи прищепок на протянутой через всю затемнённую кухню верёвке и надел отложенные в сторону очки, чтобы рассмотреть результат. Оба стояли на кухне в двух разных уголках Лондона, и лишь один из них знал, что другой в том же городе, что и он. Совпадение не считалось совпадением, когда речь шла о них. Сварливо зашаркали по коридору тапочки Гидеона Пруэтта, вставшего, чтобы, как обычно вслепую, заварить дегтярно-чёрный байховый кенийский чай и разбавить его молоком до цвета бивня мамонта; он приютил Джеймса, позволил превратить кухню в фотопроявочную студию и успел сто раз пожалеть о, с его собственных слов, тюфякской слабохарактерности. Ростом под семь футов (Джеймс мог бы ударить его лбом в подбородок, если бы захотел), худой как жердь, горбящийся, с какой-то андрогинностью от носа до подбородка (то есть с чрезмерной нежностью и пухом вместо щетины), он не был таким мастером чесать языком, как его брат-близнец, но его преимущество заключалось в отдельном лондонском жилье (брат жил в Манчестере с девушкой, которая, опять же со слов Гидеона, «слишком головастая для него», а также проходил практику от Аврората). Гидеон готовился к адвокатскому сану: собирался защищать в суде волшебников любого происхождения, — он штудировал законодательство вдоль и поперёк ночи напролёт, из-за чего часто поутру натыкался на стены и ударялся лодыжкой о ножку чайного столика, ругаясь сквозь зубы. Зато он мог декламировать по памяти любую статью магического кодекса и был самым честным и упорным человеком, какого Джеймсу когда-либо доводилось знать. В общем, парень что надо; единственное, в последние годы он стал отращивать старомодные баки, чтобы, видимо, ещё сильнее не походить на Фабиана.       — Как будто бы это всё ещё моя квартира. — У Гидеона монотонная и гнусавая манера говорить, в восемь утра она усугублялась. Некоторое время Гидеон шумно, умышленно трогая всё подряд, шарил впотьмах в поисках чайника, но вскоре сдался, вытянул из кармана шлафрока палочку и поманил его. Чайник звякнул о пуговицу на пижамной кофте. — Обыкновенная квартира, не фотостудия.       — Что тебе вообще шарахнуло в голову, что ты решил жить отдельно, снимать у этого старого гоблина? Он ведь дерёт три шкуры, я прав? — Игнорируя очевидную иронию и очевидный выпад в его адрес, Джеймс опустил следующий снимок в проявитель. — Родители наверняка не гнали тебя взашей. У вас же большой дом.       Гидеон выпил вчерашнюю заварку прямо из носика и прополоскал ею рот.       — Доживи до двадцати.       — Не-не, вот не надо тут мне цицеронить. — Джеймс изобразил рукой говорящий рот и сделал свой голос скрипучим: — «Доживи до моих лет…» — Он фыркнул. — Можно подумать, за три года я сильно изменюсь! Всё тем же балбесом буду!       — Пламени в заднице у тебя явно поубавилось за три прошедших года. Может, ещё три, и мы тебя на улице перестанем узнавать. Чайку будешь, шкет?       — Рад, что ты печёшься о моей заднице. Почисть зубы.       — Верни моей кухне нормальный вид.       Через час они уже пили свежезаваренный чай; шторы были раздёрнуты, сквозь стекло внутрь просачивалось тусклое уличное сияние.       — Сам собрал «штуку»? — Гидеон ткнул ложкой в эклектичный лежавший на столе фотоаппарат, который он называл только «штукой».       Джеймс кивнул, откусывая половину варёного яйца.       — С каких пор ты увлёкся колдографией? Квиддич же был твоей главной любовью. Изменяешь?       Пятый курс, и он кричит: «Хэй, Лили, Лили, посмотри в камеру! Улыбнись же, давай!..»       — У меня что, не может быть два хобби? Если ты ешь пшеничный хлеб, это не значит, что ты не ешь…        — Лады, лады. Аналогия. Я понял, — сказал и замахал рукой с зажатым в ней ножом Гидеон; он как раз намазывал разрезанную булку яблочным мармеладом.       В окно постучали, Гидеон отдёрнул занавеску и впустил пятнистую буро-белую почтовую сову со свежим номером «Ведьмовского листка».       — Есть мелочь? — спросил Гидеон.       Джеймс в который раз облизнул палец, потянулся к стоящему у стула чемодану, отчитал и бросил Пруэтту несколько монет.       — Полюбуйся.       Расплатившись, Гидеон размашисто шлёпнул газету об стол. Джеймс привстал с места и прочёл:

УБИЙСТВО В СОЛСБЕРИ

Среда, 15 июля

Во вторник, в 11:30 вечера, в храме Солсбери был убит Веритас Фиатлюкс, заслуженный член магического сообщества. Группа неизвестных в чёрных мантиях проникла в один из храмов Солсбери в разгар мессы для волшебников и, в результате провоцированного конфликта, убила священника Веритаса Фиатлюкса, известного в узких кругах бывшего сотрудника Министерства, приставленного к нескольким престижным наградам за вклад в развитие антимаглофобской политики. Убийство было совершено с применением непростительного заклинания. Отметим, что господин Фиатлюкс, по которому теперь скорбит вся либеральная часть нашего сообщества, долгие годы вёл лекции об истории маго-магловских столкновений и был сторонником миролюбивых отношений с маглами, равных возможностей для магов всех происхождений и смешанных браков. Неизвестные в чёрном забаррикадировали все входы и выходы и насильно изъяли палочки у присутствующих, в результате чего люди оказались в плену. Целью, которой руководствовались преступники, было устрашение, внесение смуты, дискредитация фигуры Фиатлюкса, а также, как утверждают очевидцы, прямая агитация в пользу некоего тайного сообщества, которое «излечивает мир от проказы». Веритас Фиатлюкс открыто выступил против захватчиков храма, что и привело к его гибели. Вся наша редакция скорбит об утрате человека, несколько раз писавшего статьи для «Ведьмовского листка». Неизвестные в чёрном скрылись с места преступления до прибытия служителей закона. Есть основания полагать, что эта же преступная группировка была замешана в массовых беспорядках в Эдинбурге, которые произошли два месяца назад. Похороны пройдут на центральном кладбище Солсбери в четверг.       — Сволочи! — в сердцах вскрикнул Джеймс. — Вот сволочи!.. Слушай, я ведь, кажется, как-то читал статью этого Фиатлюкса. Похоже, умный был старик… Сволочи!       Гидеон кивнул.       — Когда я учился на третьем курсе, директор Диппет пригласил его прочитать нам небольшую лекцию. Для этих… нет ничего святого. У них нет принципов, нет чести, нет сердца — ничего, один фанатизм. Мерзавцев опять упустили. Везёт им. — Гидеон невесело хохотнул. — У них наверняка есть свой человек в органах.       — Нечестно. Я уже по горло сыт тупостью этих, с позволения сказать, «служителей закона». Почему с ними ничего не могут сделать? Если бы я…       — Всё так думают. «Если бы я».       — Разве я неправ? Разве нормально, что они на свободе?       — Дело не в этом. Представь, что к тебе в дом залетает оса. Одна, вторая. Ты пытаешься от них избавиться. А потом выясняешь, что под крышей твоего дома огромное скопище осиных гнёзд. И вообще, это их дом.       — Аналогия?       — Видишь, я тоже могу.       Они ненадолго замолчали. Громко тикали настенные часы с золотым круглым маятником.       — Отправишься сегодня к ней? — Надкушенный Гидеоном хлеб выглядит как перепончатая лапа.       Джеймс понял, что тот всего лишь хотел перевести тему.       — Может, да… Может, нет… А может, повешусь… Ещё не решил. — Джеймс шумно отхлебнул из кружки, запивая завтрак. Чай горчил. Желудок сжался, как во время теста по невыученной теме.       — Ты же ради этого и приехал. Наврал родителей, взял чемодан, зубную щётку и махнул в Лондон на уикенд. Как ты можешь не иметь понятия? Адресок есть. Какого рожна ещё надо? Или ты надумал — как два дня назад? Перебрать с вишнёвым пивом?       Гидеон почесал захваченную рыжей бакенбардой щёку и ухмыльнулся.       — Со мной такое впервые, чтоб ты знал! Что это за дрянь вообще? Ты сам, поганец, предложил! — защищался Джеймс. — Я просто был не готов её там встретить! Я просто…       У него адски болела голова на следующее утро после того, как он встретил Лили Эванс в магазин с видеокассетами и грампластинками; это вышло случайно, они с Гидеоном зашли, чтобы взять какой-нибудь ужастик или вестерн, Лили же покупала, — как он расслышал, — фильм «Мужское — женское». Кольцо в мочке аккуратного уха. Профиль. Он сразу узнал её. Бледно-джинсовая рубашка с намёком на блёклый принт из маргариток, словно бы ткань много раз стирали и она полиняла; джинсы-клёш с клёпками на карманах. Ей это шло больше, чем школьная форма. Волосы — в растрепавшейся французской косе от самой макушки. Запястья с коричневым ремешком наручных часов. Давай, ты сможешь. Заговори с ней! Ну же! «Эванс, привет! Выглядишь клёво («Чёрт, так ещё говорят?»)! Ты тут давно?» Давно? Давно? Чушь полная. Ладно, ты сможешь. Пли! Он спрятался за чёрно-белый конверт с изображением лица Рэя Чарльза, когда Лили обернулась и вышла из магазина. Гениально. «Я мог бы много всего сказать, но… не буду», — подал голос Гидеон, отнимая у Джеймса лицо джаз-музыканта.       — Она считает меня последним ублюдком, — сказал Джеймс, выныривая из позорного воспоминания. — И ещё её от меня тошнит. Реально тошнит.       — О?       — Сама сказала. В прошлом году.       — Он-н-шхкоотмнем-мня. — Гидеон набил рот хлебом.       — А по-человечески?       Гидеон прожевал и проглотил.       — Очко ей от меня. Это объясняет, почему ты повёл себя как цыплёночек тогда.       — И вовсе я не!.. Я растерялся!       — Ты? Растерялся? Здорово тебя шарахнуло.       — Скажи, ты тоже считаешь, что я ублюдок?       — Нет. Не большую часть времени. Ты же знаешь, что ты мне как родной. Ты уж точно выбешиваешь меня меньше, чем дорогой Фабиан.       — Подсластил, — Джеймс страдальчески рассмеялся. — Я… я приехал не для того, чтобы её доставать. Я просто… Но я хочу… хочу понять. Я должен знать. Вот и всё! И плевать за остальное.       Гидеон молчал, уставившись в дно кружки и болтая остатки чая. Жалеет, подумал Джеймс. Он уже смирился с тем, насколько пропащим представлялся остальным его случай. Абсолютно пропащим. Погребально пропащим. Ушло три года и три месяца, чтобы понять: причиной, по которой он то и дело дразнил Эванс, невзначай набрасывая ей на голову капюшон её же мантии или крича при встрече что-нибудь зарифмованное, было не одно только желание уязвить эту надутую ломаку и «несмоченный в молоке сухарь», как однажды он изобретательно обозвал её при ней же; он не думал, что она стоит рядом, и впоследствии горько сожалел об этом. В последнее время — примерно с год — он понемногу стал догадываться, что ведёт себя как распоследний болван (Бродяга уже устал подыскивать эвфемизмы к этому определению… Чёрт, а ведь Джеймс по нему соскучился!..). Джеймс невежественен в вопросах отношений. Он и сам это знает. Всё вокруг знают. В смысле, разве есть ли нечто более очевидно? Разве он не садился в лужу так часто, что мог бы уже не подниматься?       Впервые он поцеловался с девчонкой, Винни Толбат с Когтеврана с топорщащимися ушами, чёлкой-шторкой и худыми длинными ножками в бело-синих гольфах, — на четвёртом курсе, а затем всем направо и налево рассказывал, как она по-дурацки облизывала его зубы. Второе свидание не состоялось. Вскоре после того случая Эванс, гордо отбросив враждебный нейтралитет и перейдя в атакующую позицию, назвала его «отвратительным»; она же по доброте душевной приободряла Винни, пока та в три ручья плакала, сидя на ступеньках во внутреннем дворике. Стоило Джеймсу, осознавший-таки свой промах, попытаться извиниться и специально подойти к Винни в коридоре, Лили нарисовалась как из ниоткуда и, обняв её за плечи, твёрдо увела прочь, напоследок бросив на Джеймса столь прямой, обесценивающий и испепеляющий взгляд, что у него ещё час после «зрительного аутодафé» до боли пылали щёки от стыда — что случалось с ним редко, и ощущалось всё так, будто бы он упал в выгребную яму перед всем честным народом. Дело было ещё и в том, что он — святая правда — не хотел унижать Винни; ему, четырнадцатилетнему недоумку, получившему первый опыт поцелуя с девчонкой (всё как положено — со слюной и тёплыми губами!), и в голову не пришло, что, растрезвонив всем об их неудачном поцелуе, он унизил её. В конечном итоге Эванс оказалась права. Эванс, чтоб её, часто оказывалась права. Только друзей выбирать не умела. Чем её зацепил этот кретин и урод?.. Ходил за ней как тень! Встретив Эванс одну спустя несколько дней, Джеймс, догнав её, припустившую вперёд и явно заметившую преследователя, попытался объяснить, что ошибся и ему жаль. Он шёл спиной вперёд и бормотал, бормотал, бормотал. А она — шла на него, неминуемая и недовольная. Он использовал ту метафору с выгребной ямой для пущей убедительности, после чего Лили вдруг остановилась, из-за чего Джеймс тоже, чуть не упав. Лили посмотрела на него пристально и произнесла: «Она. Это. И чувствовала!» — отвернулась и ушла, оставив в груди у Джеймса дыру, как от стенобитного орудия. Захотелось зачем-то снова догнать Эванс, непременно остановить и… посмотреть ей в опушённые охристыми ресницами глаза, больше ничего, только посмотреть. Убедиться, похожи ли они на полузабытое воспоминание из детства? Ветви деревьев, шумящая крона, блики солнца сквозь зелёные листья, красный воздушный змей?.. Неистощимое глупое желание прижаться щекой к её щеке и ощутить, холодная она или тёплая, проглотило Джеймса целиком. После того нравоучительного разговора она стала ему сниться. Огонь на факеле ночного всадника, пустившегося в опасный путь. Никогда, ни в одну из ночей, он не сумел её догнать. Потеха. Он мог поймать самый изворотливый снитч, но не девушку. На пятом курсе сны изменились; он просыпался вспотевшим, с сухостью во рту и жаром по всему телу. И казалось бы: ну и что? Мало ли кто снится в пятнадцать лет. Да в этом возрасте во снах и профессор Стебль будет елозить на коленях. Не приведи Мерлин. А потом случился урок магловедения, на который им задавали выучить и продекламировать вслух перед сокурсниками стихотворение английского поэта, представляющее особую культурную ценность. Говорят, нельзя назвать точную минуту, точную координату любви, но Джеймс мог ответить, если бы его спросили, когда плотину, державшуюся еле-еле все прошедшие годы, прорвало и бурлящие потоки чувств сбили с ног, превратили мир в мечущуюся и шумную бездну, залили глаза темнотой. Да, он отлично помнил, как Лили потянула руку, спросила «Можно я?», встала со своего места, оправила юбку, откашлялась и — Джеймс никогда-никогда, хоть через тридцать лет, хоть через сотню, не забудет — начала читать «Если…» Киплинга так, как могла читать только она:

О, если ты покоен, не растерян, Когда теряют головы вокруг, И если ты себе остался верен, Когда в тебя не верит лучший друг, И если ждать умеешь без волненья, Не станешь ложью отвечать на ложь, Не будешь злобен, став для всех мишенью, Но и святым себя не назовешь,

И если ты своей владеешь страстью, А не тобою властвует она, И будешь тверд в удаче и в несчастье, Которым, в сущности, цена одна, И если ты готов к тому, что слово Твое в ловушку превращает плут, И, потерпев крушенье, можешь снова — Без прежних сил — возобновить свой труд…

      Её ногти тихонько царапали стол, она немного волновалась, но голос её не дрожал. Иногда она опускала глаза или заправляла волосы за ухо. «И если…», «Если…», «Если…» Это было как откровение, это походило на сон и превосходило его.       Друзья узнали, как всё безнадёжно, на пятом курсе. Лунатик сказал: «Святые небеса…» Хвост сказал: «Ой…» Бродяга сказал: «Чё?..» Что ж. Выбрал-то он их не за красноречие. Да и они его — не за покладистость. Они знали, что у него нет шансов. Он тоже. Как-то раз Люпин после их очередной прогулки по лесным тропам намеренно отстал от Сириуса и Питера и отозвал Джеймса в сторонку. «Это становится слишком заметным, Джеймс». «Что?» «Сам знаешь что. Я не хотел лезть не в своё дело. Я просто не хочу, чтобы…» «Чтобы?» Глубокий вздох и: «Не покалечь сердце. Постарайся уж».       От неё пахло лесом и варёной на огне вишней. От её волос — персиковой кожурой, шерстяной тканью и пыльным чердаком. «Лили Эванс», «Лили Эванс», «Лили», «Л. Э.», «Л. Э.», «Л.Э.»… Он боялся её. Как падения.       — Поттер.       Джеймс поднял взгляд.       — Чего?       — Вали-ка ты к этой девчонке. Пан или пропал. Жалеть ведь будешь.       — Не терпится выставить меня?       — Читаешь мои мысли.       Они стукнулись кружками с чаем.       Спустя час Гидеон вытряхивал из своих закромов магловскую одежду. Ею была завалена незаправленная кровать. Джеймс наблюдал за этим с приподнятыми бровями.       — А если я…       — Нет, — отбрил Гидеон. — Спасибо, конечно, что не мантия и остроносые ботинки, но всё равно твоя одежда слишком нездешняя.       Джеймс опустил голову и осмотрел себя: закатанные рукава, мешковатые брюки.       — Что тебя не устраивает?       — Ты себя в зеркало видел? По тебе плачет массовка фильмов сороковых годов. Подтяжки долой. — Гидеон бросил в Джеймса смятой клетчатой рубашка и джинсами. — На, примерь.       — Ты что, никогда не гладишь вещи?       — Не для других.       — Я хоть пошевелиться в них смогу?       — Поскольку эта девчонка всё равно действует на тебя парализующе, какая разница?       Джеймс усмехнулся и начал одной рукой расстёгивать пуговицы на вороте.       В комнату Гидеона вход обычно был заказан; тот не пускал его под предлогом чтения. На столе валялись исписанные свитки и пергаменты, поломанные перья; открытые книги были вложены одна в другую, закрытые же прищемляли друг друга. На подвесной деревянной полке стояла маленькая фигура богини правосудия Фемиды, диплом в рамочке и живая фотография Доркас Медоуз с её жемчужными зубами, блестящей кожей и непослушными мелкими упругими завитками. Проследив за чужим взглядом, Гидеон швырнул в Джеймса куртку, подошёл и опустил фото «навзничь». Ну, ну.       В мире сантиментов и нюансов Джеймс являлся персоной нон-грата. В обществе, где люди, терзаемые бессистемностью бытия, имеют склонность для удобства разносить себя по столбцам и клеткам, Джеймс никогда не впадал в заблуждение относительно того, романтик он или нет, и любой, кто знал его достаточно долго («долго» начиналось после суток, так как Джеймс был как на раскрытой ладони), ответил бы не задумываясь то же, что он: нет. Неумение по настроению перевоплощаться в романтика в том смысле, в каком это понимают, к примеру, итальянцы, никогда не огорчало его — по крайней мере до недавних пор. Джеймс честно признавал: гандболы, серенады, охи и ахи, нарочитое рококо признания, соловьиные трели, подло-проникновенные обещания, тропинки кожи для пальцев, — всё это представляло одну из тех малодоступных, неведомых и тёмных областей, через которую он прошёл бы лишь с поводырём. Влюблялся он без затей и без сомнений и с точностью до минуты определял, когда девушка заставляла его фантазировать о ней, представлять её; на воображаемых кадрах, хотя он об этом не догадывался, не было ни грязи, ни одержимости. Секс, конечно, занимал его мысли, как он занимает мысли почти каждого подростка. Очень даже занимал — особенно в пятнадцать и шестнадцать; в этом неуклюжем возрасте он всё отчётливее сознавал, что девушки под формой стали пышнее и мягче. При этом он не представлял, что занимается им с кем-то, с кем ему хоть раз не было бы весело, кого-то ему не удалось хоть раз рассмешить. При этом он в свои семнадцать не скрывал, что дальше поцелуев, лапания и обжиманий в тёмных уголках у него ни с одной девушкой не заходило. Да и что уж там! После истории с Винни были ещё три девчонки: Джейн, Абигейл и ещё третья. Как звали третью, чёрт возьми? Теперь ему было стыдно, что он не помнил. В отличие от них, Лили ему хотелось по-настоящему узнать; понять, что ей нравится; он бы сумел прожить всю жизнь, только смотря на неё — не целуя, не распуская руки. Последнее представлялось заманчивым, но он уже смирился (да уж, да уж), что этого, скорее всего, не произойдёт. Они же могут быть друзьями? Ведь так? В памяти прозвучал вальяжный и не по годам весомый в своих интонациях голос Сириуса: «Не получится дружить с тем, кого хочешь, Сохатый. Не канает, уж поверь».       К полудню Лондон заливало дождём. С козырьков и водосточных желобов стекали маленькие водопады. Зонтики — музыкальные инструменты, по куполу которых капли выстукивали свой плотный ритм. Метро Джеймс счёл забавным. Гремящим и воющим, не таким быстрым, как камин, но зато колоритным. Джеймс, не взявший с собой зонтик и не имеющий возможности воспользоваться магией, стоял под навесом бакалейной лавки. Мимо него сновали туда-сюда люди. Он не мог сдвинуться с места. Почему он не посмотрел прогноз? Если бы не Гидеон с его желанием приодеть Джеймса, он бы давно добрался до нужного адреса. Тут всего-то один квартал пешком. Средоточие столицы щедро источало шарм неутихающего балагана со зверями, клоунами и умелыми эквилибристами. На улицах постоянно и непрерывно происходило что-то увлекательное или опасное. Обратись Джеймс оленем на глазах у всех — это, пожалуй, не сильно бы вышло за рамки привычного. Стада хиппи с рисунками солнца на щеках и в зелёных, голубых, оранжевых очках; пикетчики-коммунисты; чёрные глянцевитые машины премьер-министров, сопровождаемые ещё двумя; бездомные с собаками, опустившими морды на их протёртые колени. Где и когда тут скучать. Зевать, моргать — и то было опасно, ещё пропустишь коронацию или казнь.       Отвороты джинс уже набухли и потемнели от воды. Под курткой (рукава её, как и у рубашки, пришлось подогнуть: Гидеон был длиннее, но, к счастью, не шире) спряталась драгоценная фотокамера. Очки запотели. Ежеминутное протирание не помогало, поэтому Джеймс спрятал их в карман.       «Околдованный болван… На каждого Мерлина своя Дева озера…»       Прямо перед ним остановилась группа людей — семья из четырёх человек. Жена, муж, мальчик и девочка. Они озирались по сторонам. Глава семейства крутил в руках намокший путеводитель, не замечая, что на его красном галстуке осталась типографская краска. Супруга держала сразу два зонта, пока её великий картограф запутывался всё больше и больше. Дети откровенно скучали. Ещё бы немного, и они бы начали канючить, как им всё надоело. Приезжие. Туристы.       У Джеймса созрел план.       — Простите! Эй! — крикнул он, стараясь, чтобы голос долетел сквозь шипение дождь.       Семья уставилась на него.       — Вы что-то ищите?! Я! Мог! Бы! Помочь!       Отдав один зонт мужу, женщина подошла к Джеймсу вплотную и заговорила с американским акцентом:       — Мы искали пятый дом по Галахэд-стрит. Вы знаете, где это?       Их послала судьба! Лили с семьёй жила в шестом.       — Конечно! Я могу вас проводить!       — О, да, да! Молодой человек, вы нас просто спасаете! Мы вам обязательно заплатим!       — Нет, вот этого не надо! Поделитесь зонтом? Я весь вымок.       Американцы. Что с них взять? Джеймсу они нравились. Это отличало его от соотечественников. По крайней мере люди Нового Света точно знают, чего хотят.

Tears of rain run down my window pane

I'm on my own again good evening sorrow,

Sit and dream of how things might have been

And as I close my eyes I get the strangest feeling.

      Льняные занавески прятали сизый день. Возле окна шумели тёмные рябины. Тряпичная куколка с ниточками вместо волос, медвежонок Тедди — соседи, посаженные на шкаф; будильник на комоде; потёртые круглые деревянные ручки. В комнате Лили стены цвета топлёного молока украшали декоративные рамки с фотографиями из младшей школы и с отдыха в Марселе, старый ковёр весь в зелёных кувшинках, а кровать придвинута к окну так, что по утрам, в ясную погоду, солнечные зайчики прыгают по векам. Ростовое зеркало в деревянной раме отражало её — похудевшую за месяц не от голодовок, а от тревог из-за чтения газет; свитки и перья в открытом ящике; деревянная шкатулка с украшениями на подоконнике; кассеты и помятые журналы в коробке. Книги — у ножки кровати в виде башни.       Лили читала «Ведьмовской листок» — новость об убийстве Фиатлюкса. Уголки губ опущены, лицо бледно и мрачно.       Из новенького катушечного магнитофона лился голос Мэри Хопкин.

Knock, knock who's there?

Could this be love that's calling

The door is always open wide!

Knock, knock who's there?

      — Мерзавка! Лили! — позвали из коридора. — Лили, кому говорю, сделай потише! Сначала эта сова, теперь музыка! Эгоистка несчастная!       Лили нажала на кнопку стоп.       — Мама зовёт накрывать на стол! Сейчас же иди на кухню помогать мне!       Лили прикрыла глаза, сосчитала до нечётного числа, — развернула стянутый с полки джемпер, надела его через голову, вытащила из-под ворота водопад рассыпавшихся волос, поменяла кассету и нажала на кнопку. Зазвучала композиция «Dream A Little Dream Of Me», но в исполнении не Эллы Фицджеральд, а группы «The Mamas & the Papas».

Stars shinin' bright above you

Night breezes seem to whisper, "I love you"

Birds singin' in the sycamore tree

Dream a little dream of me…

      На второй этаж трёхэтажного дома из красного кирпича, огороженного невысоким кованым металлическим забором, семья Эванс переехала два года назад, когда мистер Эванс — счетовод — получил повышение. С тех пор Лили часто размышляла о том, рада она или не рада радикальному изменению. Петуния не скрывала удовольствия; по её мнению, в столице обитали самые завидные женихи с личными автомобилями и солидными окладами; в свои восемнадцать Петуния завивала волосы на крупные бигуди каждое божье утро, сидела на всевозможных диетах неделями, а кроме того бесповоротно усвоила надменную чеканку слова в редких разговорах с младшей сестрой. Лили скучала по сверчкам, по свежему воздуху, по аромату примул и ночных красавиц в ночном садике возле дома. В те времена Северус, смахивавший на дикого кота с вздыбленной свалявшейся шерстью, почти каждый вечер сидел на веранде, дожидаясь, когда она принесёт им по стакану молока. Удручающие чувство обвило воспоминания, как плющ овивает обезлюдевшие строения с выбитыми стёклами; боль утихла, досада же отзывалась в сердце целый год после их завершающего и исчерпывающего всё объяснения, которое подвело черту под дружбой. Обнаружилось, что она недооценила свой стоический характер. Со всей определённостью она теперь отдавала себе отчёт: ей требовался повод для подытоживания того, что последние три года приносили ей усердно подавляемое разочарование. Во имя дружбы она пыталась держать наготове самые светлые эпизоды за историю их знакомства (обмен секретами; усы от молока; липкая ладонь Северуса, сжимающая её собственную); но однажды, а иначе и быть не могло, наступил день, когда их действие иссякло и они уже ничего не будоражили в сердце, кроме недоумения и вязкого серого уныния. Она бы и не против была пострадать, но не могла, потому что освобождение от эмоциональной связи с Северусом (и признаваться в этом тоже было стыдно) всё больше ощущалось как излечение защемлённого нерва. Допустим, Северус внезапно пришёл бы к ней, принялся бы отрекаться от былых склонностей, убеждал бы в своём совершенном преображении — и что? Лили бы попыталась поверить и внутренне желала бы ему только добра, но не рискнула бы вернуться к тому, что существовало между ними с десяти лет. Она уже не та. Они оба не те. «Навеки» — какое смешное слово, не правда ли? Нет, не смешное. Слово — Пьеро, играющее почему-то Арлекина, который в свою очередь пытается походить на словоохотливого страдальца.       Её натура бунтовала против несчастья. Не любила она страдания и — пуще того — не выносила, когда ими упиваются. Если ей делалась совершенно невмоготу, она начинала заглушать мысли музыкой или что-то делать руками. Да, требование Петуньи пришлось кстати.       Она помогала накрывать на стол, когда мать зашла на кухню и сказала:       — Лили, детка, к тебе какой-то молодой человек.       Тарелка соскользнула бы на пол, если бы Лили не успела прижаться к столу бедром так, чтобы она всё-таки опустилась на скатерть. Петунья бросила на неё злой взгляд. Со звяканьем положив рядом приборы, Лили переспросила:       — Что?       — Юноша какой-то. Почему ты так удивлена? Я всё ждала, когда это произойдёт.       — Он… Он представился?       — Нет, он только сказал, что мы с тобой немного похожи. Хитрец, однако.       — Могу я?..       — Конечно, детка.       Лили вышла из кухни, отперла дверь, вдохнула бодрящий и влажный летний воздух, опустила глаза — и увидела внизу, у ступенек, Джеймса Поттера. Слова сбились в сгусток междометий.       Его куртка была натянута на голову (видимо, из-за недавнего дождя). На его шее болтался ремень и старенький по виду фотоаппарат.       — Д-Джеймс? А как… Что ты?..       — Привет, Эванс.       — Здесь? С какой…       — Не ждала? Уж извини. — Он развёл руками.       — Как ты узнал, где я живу?       — Марлин тебя сдала. Сказала, что ты переехала и сказала, на какой адрес отправляла тебе письма.       — Боже. Джеймс Поттер, — она спустилась на одну ступеньку, затем ещё на одну, и затем ещё на две, — ты не-но-рмальный. Я же знаю, что ты не живёшь в Лондоне. Ты меня пресле…       — Чего? Нет. Нет, нет, нет! — Джеймс замотал головой ещё до того, как Лили закончила.       — Ты громкий.       — У тебя ошибка в терминологии, Эванс! Я по доброте душевной навестил уважаемую старосту, чтобы засвидетельствовать ей своё почтение! Это было бы преследование, если бы я увидел тебя, скажем, в магазине и пошёл бы за тобой! Это было бы преследование, если бы я караулил тебя у дома как минимум несколько дней! Это было бы преследование, если бы я носил тёмные очки и шикарные липовые усы!       — Конечно, усы меняют дело.       — Абсолютно меняют, Эванс. — Джеймс хмыкнул и посмотрел на асфальт, точно что-то обронил; раздавил носком ботинка и так раздавленный чужой окурок. — Прогуляешься со мной?       — Куда?       Звук падающего рояля в ушах. Выдернутая из-под тела метла. Джеймс поперхнулся. Он ждал либо «Что?», либо «Ни в жизнь!».       — Пойдёшь? Ты серьёзно пойдёшь?       — Я этого не обещала. Я просто спросила, куда ты хочешь со мной пойти.       — Я…       — Извини, я ответила не по сценарию? — Лили начинало всё это забавлять; на душе словно тучи развеялись. — Ещё не поздно, я могу захлопнуть дверь перед твоим носом.       — Так не пойдёт! Ты уже спросила «Куда?», я… я хотел сказать, что хочу показать тебе одно местечко. Оно в…       — Я надену другие туфли. Подождёшь? Эти, — она указала на домашние тапочки, — не годятся.       Растерянный Джеймс глядел, как Лили поднимается наверх по ступеням. На верхней она обернулась к нему:       — Может быть, зайдёшь? Не стоять же тебе на улице.       — Чаплин в «Огнях большого города» стоял под окном цветочницы. И я постою, если надо.       — Ты смотрел этот фильм? — спросила Лили с улыбкой.       — Ага. Это старомодно, я знаю…       — Это мило. Это же классика! Но ты не Чаплин, так что пойдём.       — А твоя мама?       — Она не хвосторога. За сестру… не ручаюсь. Идёшь?       Дважды Джеймсу повторять не пришлось.       Мать Лили была красивой; она напоила его чаем и расспросила о школе — «А то Лили в последнее время нас не посвящает в ваши секреты!». Сестра была напряжённой и собранной — слишком прямой в спине, со слишком болезненно сжатыми губами, со слишком идеально уложенными волосами.       А потом они действительно гуляли по Лондону, в Шордитче, родиной Елизаветинского театра, в 70-е уже обильно заставленной пабами и клубами; в районе, схожем с нагромождением старых картонных коробок, помеченных бирками и скотчем — выцветшими вывесками с названиями злачных заведений, семейных кинотеатров, магазинов. Джеймсу нравилось это место: он узнал о нём благодаря Ремусу, который запросто мог бы составить собственную карту по лучшим магическим районам Лондона. Лили, как выяснилось, тоже любила Шордитч, но не подозревала, что в нём есть квартал волшебников, расположенный за маленьким «Dino’s cafe». Дома украшала богатая лепнина, имитирующая виноградные лозы. На фасады были наклеены афиши с представлениями. Старые-добрые мантии мелькали повсюду. Встречались те, кто, разразившись нездешней модой, носил джинсу. В среде магов, как в среде маглов, Шордитч пользовался популярностью у молодёжи. Парочка гоблинов — с хитрым смородиновым прищуром, с будто наспех слепленными из воска носами — курила толстые дорогие сигары на пороге клуба «Эриния». «Заходите, молодые люди. Заходите, не пожалеете. Свободные столики ещё есть, выступает наша обольстительная Крошка Кью», — зазывали они проходящих мимо. Лиловобровая волшебница, увешанная браслетами и бусами, торговалась с травницей у лотка. Какие-то подростки, не старше пятнадцати, покупали газированную шипучку.       Лили засмотрелась на всё это великолепие и не сразу заметила, что Джеймс её фотографирует. Услышав щелчок затвора, она изумлённо уставилась на него.       — Что ты, хотелось бы мне знать, делаешь?       Одно движение. Джеймс опустил камеру; до чего же яркие — с подвижной золотистой искоркой-змейкой вокруг радужной оболочки — у него глаза. Откуда это у неё в голове?       — На память, — невозмутимо сказал он. — Кто ещё тебе сделает живые фото?       — Я же не давала согласия.       — От вас, девчонок, дождёшься. Как же. Вечно вы думаете, что плохо получаетесь на фото. Ты красивая, тебе нечего стесняться.       Гудение улицы утонуло в шуме крови. Уши заложило.       — Джеймс, прекрати.       — Что?       — Не называй меня красивой. Не надо.       — Но ты ведь и так это знаешь! Должна знать. Ты же?.. Да ладно, Эванс, не дури меня! Ты знаешь!       — Просто перестань. Тут… — Она запнулась. — Тут продают мороженое?       — Ты хочешь? Зачем дело встало? Ещё какое! С малиной! С горячими вафлями! Погоди, я схожу, подержи эту прелесть. — Он вручил ей фотоаппарат, а через десять минут вернулся с двумя тарелками.       Они шли вдоль улицы. Сочетание горячих вафель и холодного мороженого было великолепным.       — Пальчики оближешь. В чём секрет?       — Они добавляют контрабандный ром.       — Шутишь, Поттер?       — У-у, Эванс, ты начинаешь понимать, что к чему.       Лили толкнула его локтем и смутилась самой себя. Да что с ней сегодня? Это же Джеймс Поттер.       — Извини.       — Да ладно, на здоровье.       — Могу я кое-что спросить?       — Само собой.       — Почему ты был так уверен, что я с тобой не пойду?       — После того, как ты назвала меня заносчивым придурком, я подумал, что вероятность этого невелика. Я забыл, что ты девушка, а у вас всё не…       — Скажешь «нелогично» — я скормлю твоё мороженое вон той бездомный собаке.       — Хорошо, хорошо. Но даже ты должна признать, что мы с тобой не на равном положении. Ты знаешь, что мне нравишься, а я… я окончательно запутался.       — Бедняжка.       — Издеваешься.       Лили что-то ощутила. Что-то нежное, необъятное и тёплое. Остальное не имело значения.

Зима, 1979

      По заснеженной брусчатке колыхалась тень высокой женщины в длинном плаще. В узком проулке, где не прошла бы повозка с лошадьми, фонари не бросали свет на верхнюю часть лица, надёжно скрытую под тенью от синего капюшона из плотной ткани; только квадратный подбородок и выступающие, скульптурно очерченные губы лоснились от света, да у горла переливалась большая старинная брошь из потемневшего серебра, шмель с расправленными крыльями. Здешние места выглядели либо грязно-серыми, либо мутно-синими: дома с запачканными стенами и тёмными закруглёнными кверху окнами (иногда измусоленные шторы могли отдёрнуться и тут же задёрнуться обратно — лица нечаянного зрителя никто бы не приметил); чугунные столбы — холодные и толстые, измазанные клейкой многолетней пылью; дорога с разными по высоте, отвалившимися или разбитыми камнями. Она спешила, бесшумная обувь не привлекала внимание. Где-то истошно мяукнула кошка. Разбилась бутылка. Когда собиралась свернуть на другую улицу, мимо неё, чуть потеревшись о её плечо, протиснулся человек. Держащиеся под руку девушка и мужчина (годящийся ей если не в отцы, то в старшие братья) — оба вдрызг пьяные — прошли, покачиваясь, рядом с ней, — мужчина нашёптывал девушке на ухо, а та жеманничала и как заведённая твердила «прекрати, прекрати». Старик в дрянной мантии и с полным ртом сгнивших зубов сидел привалившись возле водосточного желоба и что-то пересчитывал в ладонях. Подняв голову, он смерил её заинтересованным шаловливым взглядом. Стоило ему заговорить, как она инстинктивно вздрогнула.       — Красавица, не будет трёх кнатов? С получки верну, продам пару пикси и верну! А, красавица? — Доркас Медоуз скорее угадала, нежели расслышала ту прожёванную кашу, которую он выплюнул.       В спешке она миновала бездомного. Будь карта магического Лондона лицом, этот район был бы его бородавкой.       Впереди замаячил паб паба «Жало ехидны», расположенный ниже уровня земли. Над входом были повешены перепончатые, как у огромной летучей мыши, зелёные крылья с острыми шипами на соединениях костей. Она уже хотела спуститься вниз, когда чья-то ладонь обхватила её предплечье и мощно дёрнула назад. Доркас, утомлённая и готовая в любой момент взорваться, как сухой порох, среагировала мгновенно от искры насилия: свободной рукой выхватила из кармана палочку — обернулась.       — Тиш-ше, тише!.. тьфу ты, тише, старушка. — На неё в целях предосторожности тоже была направлена палочка.       Доркас поняла, что перед ней стоит Сириус, до того, как он снял свой капюшон и она увидела осевшие на прядях у его лица снежинки: характерные то скользящие, то рваные движения выдавали его без остатка.       — Я тебя, — прошипела-прошептала она, — и убить могла.       — Удачно, что не убила, это омрачило бы радость встречи. — Несносный оскал белых зубов (исключительная белизна для того, что время от времени, под настроение или от стресса, берётся за магловские пагубные привычки и выкуривает то травянисто-хлебные Dunhill в красной пачке с гербом, то древесно-смолистые Sovereign в голубой с позолотой) подготовил к пикировке.       — Тебя не должно здесь быть. Джеймс знает? А остальные?       — Никто. — «Они его прикончат», — подумала Доркас. — Как и о тебе. После сегодняшнего собрания я по твоему лицу догадывался, что ты задумала. Гадкая непослушная девочка. Насколько я знаю, тебе не разрешили…       — Я не собираюсь отчитываться. Это касается только меня и моей семьи.       — Пари держу, Грозный Глаз с тобой не согласится, — без следа былой шутливости произнёс Сириус; выражение сохраняло неумолимость. — Дела погибельнее ты выбрать не могла. Я пойду с тобой.       — Нет.       — Ты допустила аж три ошибки в слове «Да». — Под ресницами Сириуса потемнело. — Не обсуждается. С Малсибером ты один-на-один не будешь. Гидеон скажет мне спасибо. — Он отвёл её палочку от своей груди. — Хуже не сделаю.       — Я тебя знаю не первый год. Это о ком угодно, но не о тебе.       — Надо бы обидеться, заноза, но барышне с тонкой психикой внутри меня глубоко наплевать.       Доркас почувствовала, как он её подавляет. Сила против силы; упрямство против упрямства; но у Сириуса было преимущество — отсутствие инстинкта самосохранения. Они оба частенько выбирали самые опасные задания, но это — другое. Речь шла о брате Доркас; вот уже несколько месяцев она не получала от него вестей, — он по заведённой у них традиции писал о том, случались ли у него «провалы»: с детства все в семье Медоуз знали, что младший ребёнок обладает способностью к прорицанию, проявлявшейся у него так неприятно, как ни у кого другого. Его голову терзала боль до и после неожиданных откровений о будущем, — а толку со всего мало: предсказания оказывались нечёткими и иносказательными — символы на символах. От этого ему было трудно учиться в школе: всякую минуту боль могла обрушиться на него; некоторые даже предполагали у него повреждении ума. Доркас любила брата. Славный, добрый, но такой невезучий мальчик стал славным, добрым, невезучим и совершенно беспомощным взрослым.       Если с ним что-то…       — Лучше надень плащ. Твоя «блэковость» лезет изо всех щелей. Не хочу, чтобы нас уволокли раньше времени.       — Только для тебя, старушка. — Сириус натянул капюшон на голову; даже под ним его зрачки необъяснимо мерцали. — Только для тебя.