Крик разбитых часов

All the lonely people, where do they all come from? All the lonely people, where do they all belong?

Beatles — «Elenor Rigby» (1966 г.)

***

Если требуется очернить человека, то уж, будьте уверены, никто не сделает этого лучше его родственников.

Уильям Теккерей, «Ярмарка тщеславия»

Зима, 1973

      …вдох…       …вдох… ну же!..       Смерть. Смерть — изнаночный шов жизни, если подумать об этом в манере умалишённого: всегда как бы под самой жизнью, является её неотъемлемой частью (не может быть изнанки без лицевой стороны), всегда скрепляет её; трагикомично то, что какой-нибудь опытный портной, вывернув ткань, сразу скажет: эх, нитки долго не прослужат, — и в цинизме сможет потягаться с патологоанатомом. Давление на трахею Сириуса, упрямо не отводившего взгляд — пепел в заиндевелом хрустальном шаре, — усиливалось. В разум, словно в пустую бутылку, заползали чёрные щупальца беспамятства. Есть нечто непродуманное и посредственное с точки зрения драматургии в том, чтобы умереть, ничего толком не успев натворить, не набедокурив на сто лет вперёд, — да ещё и от руки кузины. Она бы, возможно, не заметила, что кузен весь вечер ведёт себя неподобающе, но младший Эйвери с его поганым ртом и тягой к провокациям постарался: улучив момент, когда Альфарда, главного и нечаянного заступника от взрослых волшебников на этом сборище, не оказалось рядом, подлец подошёл к нему только для того, чтобы с ухмылкой и развязностью заговорить: «Что, Блэк, уподобляешься таракану? Ползаешь под столами, собирая объедки? Видимо, заразился от грязнокровок и всяких сук вроде Поттеров, да? Что дальше? Будешь есть с…» Эйвери не договорил, что неудивительно, так как перед следующей его фразой Сириус плюнул ему в лицо — и не промахнулся. А Борджиа, простаки, использовали мудрёные отравленные кольца, лишали себя удовольствия.       — Жиденько, Эйвери, — Сириус вытер губы, глядя на то, как искажается от бешенства чужая физиономия, — мне почти жаль переводить на тебя слюну! Ты-то даже нормального оскорбления придумать не смог!       Следовало бы догадаться, что Эйвери проявил себя ещё и как трусливый жалобщик. Если бы он захотел ударить, начать драку, Сириус бы по крайней мере отвёл душу и проникся бы к Эйвери толикой уважения — хотя едва ли. Вместо этого Эйвери прошептал: «Ты мне заплатишь» — и сделал то, что сделал.       Пурпурное платье с воротом-стойкой, похожее то ли на броню воина, защищающую стратегически важные места, то ли на чешую хищной рыбы, не соответствовало событию, но именно его старшая, девятнадцатилетняя кузина надела на собственную помолвку; в яремной яме блестит крупный гранатовый камень, похожий на крупную каплю венозной крови. Обнажённые руки от плеч до запястий увивали браслеты-змеи, чьи хвосты вдавливались в кожу. Похоже, её не смущало это неудобство. Не исключено, что она даже получала от него удовольствие. Сириус никогда, ни у одного человека не видел такого страшного взгляда: из содержимого рта морской каракатицы. Вечер по случаю объявления помолвки Беллатрисы Блэк и Рудольфа Лестрейнджа для несовершеннолетних волшебников закончился раньше, чем для взрослых, и Сириус обрадовался окончанию мученичества. Само событие не всколыхнуло в нём никаких ощущений, кроме муторной сонливости и тошноты, какая мучает от голода протяжённостью в день.       Истинная причина его презрительной усталости крылась даже в том, что для мальчишки, как он, любое отдалённо романтичное действие кажется гадким и слащавым, как облизанный кем-то сто раз леденец. Дело было прежде всего в том, что он с откровенностью юного правдолюбивого нахала не выносил свою старшую кузину и даже не пытался скрывать неприязнь под личиной братской привязанности; впрочем, и сама Беллатриса палец о палец не ударила, чтобы заслужить более высокое мнение Сириуса о себе, — в сущности, какое ей было дело до него? «Ни звука и ни одной гадкой выходки, если не хочешь пережить то, что заставит тебя рыдать кровью», — бесстрастно сказала Сириусу на ухо Беллатриса, наклонившись к нему незадолго до обеда. Он видел её мотивы насквозь; благо задача пришлась бы по зубам даже пятимесячному младенцу. Пока не отдавая себе в этом отчёта из-за юности, он прозревал истинные сущности многих на этом празднике. Он знал, что Беллатриса, которая сейчас вежливо отвечала на расспросы о будущей семейной жизни, в одно мгновение преображалась до неузнаваемости. А ещё Сириус знал — точнее, читал по лицам, — что брак этот не имел ничего общего с чувством, которое возвышало того, кто трепетно носил его в себе, не употребляя во зло склонность собственного сердца. Все знали правду, и все принимали ложь как должное. Сириуса это приводило в ярость, как будто бы и он, подневольный, припаялся к торжества лицемерия, гнусного — и никудышно отрепетированного — спектакля и заговора против всего, что люди почитали святым, достойным жизни и смерти. Хотя его в сущности не заботило, кто кого любит, где-то в глубине его тринадцатилетней души жила непоколебимая вера в то, что если уж заключать союз — то только с кем-то исключительным, выпадающем из общего ряда.       Вечер подходил к концу. Гости собирались расходиться. Беллатриса же не торопилась отпускать провинившегося. Не так просто.       — Белла! Куда ты его ведёшь? — с дурным подозрением окликнула её Андромеда, всё в том же нелепом платье, но уже облачившаяся в зимнюю мантию — Друэлла и её незамужние дочери покидали раут; у ворот их ждал экипаж. — Белла! Ты меня слышишь? — Андромеда, путаясь в складках платья и мантии, сделала несколько решительных шагов по направлению к ним. Сириус лишний раз убедился: она — лучшая из них. Из всех. — Белла, тётя просила, чтобы Сириус и Регулус были готовы к отъезду через десять…       — Успокойся, дурочка. — Беллатриса прошлась по сестре взглядом, смахивающим на освежевание туши зверя или человека: несмотря на их поверхностное внешнее сходство (высокий рост, форма лица, слишком волевой для женщины подбородок), сёстры имели немного общего: своей чопорностью средняя напоминала скорее Мэри Поппинс — строгую, но справедливую, — а вот старшая — то ли Клитемнестру, то ли Калигулу. — Что с твоими волосами? Они выглядят чудовищно. Не бойся, я просто хочу поговорить с нашим милым кузеном наедине.       — Белла… — Тревожный взгляд Меды встретился со взглядом Сириуса.       Если бы только она могла помешать, она бы это сделала.       — Дурочка, — с улыбкой повторила Беллатриса.       — Клянусь, если ты ещё раз меня… Белла!..       Она не дослушала. Она увела Сириуса за собой. Сириус не сопротивлялся. Всё должно иметь начало и конец.       Схватив его за шею сзади, она затащила кузена в одну из неосвещённых гостевых комнат, соседствовавших с главной залой, в которой устроили приём. В дополнительных спальнях домашние эльфы прибирались так же тщательно, как и везде, но вот протапливать их никто не спешил. Поэтому остывший воздух, обступивший Сириуса, будто бы покрылся инеем.       — Что ты делал под столом? — Но низкий и шершавый, как наждак, голос Беллатрисы звучал на пару градусов холоднее. — Что ты вообще делаешь?       — Ничего. — Сириус не хотел смотреть на Беллатрису, но знал — прятать глаза нельзя, это значило бы сдаться. Поэтому он упрямо уставился снизу вверх в чёрные дыры зрачков. Скорее бы её перерасти. — Совсем ничего я…       — Лжец.       — Нет!       Следом за этим галстук на шее Сириуса стал прилегать к горлу слишком плотно. Он всё понял.       — Я скажу последний раз без… последствий для тебя, — вкрадчиво, — если ты ещё хоть раз сделаешь при мне что-то, что опозорит семью, я лично позабочусь о том, чтобы такой недоносок, как ты, надолго запомнил урок. Мать мало тебя кормит оплеухами, отец так и вовсе спускает все твои выходки. Ты даже не представляешь, как мало ты значишь для этой семьи. Какое ты ничтожество. Как дружно все вздохнули бы с облегчением, если бы ты сдох ещё во младенчестве…       Сириус едва мог дышать, от этого на глазах выступили слёзы. Невпопад застучало в висок: «Если боль мучительная, она не продолжительна, если продолжительна, то не мучительна».       — В-всё… с-сказ… ала?..       Он не отводил глаз, сцепившись в той черноте со страшным зверем.       Галстук впился до боли.       — Хочешь продолжить? — Вкрадчивость никуда не исчезла. — Ещё?       — Сколь… ко… у… уг-годн-н… угодно…       Сириус чувствовал, как пылает его помутневший взгляд; в комнате стало ещё темнее, будто задёрнули портьеры; голова закружилась.       — Сегодня был мой день. Моя помолвка. И если ты посмеешь…       — Ж-жаль…       — Чего тебе жаль, выродок?       — Шшш… ч-что… Ты… его не… н-не любишь! — Сириус схватился рукой за галстук, оттягивая его изо всех сил. — Это т-ты… лгунья!..       Она с бесстрастностью достала из чехла, висевшего на поясе, палочку.       — Сириус… — раздалось за спиной.       Галстук ослабили, и Сириус обернулся; на пороге комнаты стоял Регулус.       — А ты ещё что здесь делаешь? — спросила Беллатриса уже с совсем другой интонацией: младший брат был для неё терпимым.       — П-простите… Я… Сириус, мама тебя искала. Попросила меня… Что п-происходит?       — Просто спускайся вниз, — сделав ударение на каждом слове, попросил Сириус, растирая мокрую от пота шею. — Я скоро буду.       Верхняя губа Регулуса оттопырилась, словно вздулась над мелкими белыми зубами — знакомый симптом. Теперь его не сдвинешь даже конным экипажем.       — Я спущусь с тобой.       — Хорошо, хорошо… Сестрёнка, мы ведь уже закончили? — уточнил Сириус, обернувшись на Беллатрису. — Тогда я пойду, если не возражаешь. Ах да. Семейного счастья тебе! Рудольфус, кажется, отличный парень.       Сириус и Беллатриса полоснули друг друга взглядами напоследок. Сириус, схватив Регулуса за локоть, вышел с ним из комнаты и потащил его к лестнице. Всё покачивалось из стороны в сторону; цветные пятна плясали по пространству; сглатывать слюну не хотелось — от неё саднило горло.       На третьей же ступени Сириус оступился и чуть не упал.       — Осторожно! — ужаснулся Регулус, придерживая Сириуса своими тонкими детскими руками.       — Отвяжись ты… — прохрипел Сириус.       — Что между вами произошло? — не унимался Регулус.       …вдох…       …вдох…       — Обмен мнениями о пудинге…       — А почему у тебя шея красная?       — Смущаюсь от твоего внимания…       — Сириус!       — Какие вопросы, Реджи, такие и ответы.       — Она тебя?..       — Да что ж ты никак не уймёшься…       — Если Белла сделала тебе больно, то нужно сказать маме с папой…       — Идиот! Не вздумай!       — Но ведь, Сириус, можно же…       — Итак… — выдохнул Сириус, останавливаясь на середине лестницы с опущенной головой и уже не имея сил контролировать злость, — и вдруг он выкрикнул: — …мне не нужна твоя помощь!!! И ты сам мне давно не нужен!!! Усёк? Если ты решил поиграть в заботу, у меня для тебя плохие новости! Просто помолчи и не усложняй! От тебя и так тошно!       Челюсть Регулуса расслабилась, отчего лицо вытянулось, сделалось продолговатым, — в следующую минуту Регулус выглядел таким же белым, жёстким и неподвижным, как окоченевший труп. Глаза — две вправленные в череп стекляшки. Резкая перемена с живого на мёртвое напугала бы самого стойкого. Сириуса же она повергла в такой шок, что он почти отважился извиниться.       Регулус поднял запястье так, чтобы запонка с пауком оказалась перед носом Сириуса, — будто время показывал, — а затем сказал:       — Ладно.       Намеренно оттерев Сириуса плечом, Регулус сбежал по тёмно-красным, как брюхо блохи, ступеням.       В эту минуту Сириус не потерял сознание лишь каким-то чудом; его страшно затошнило, тело согнулось, и он сполз вниз, ухватился за резную балясину и дал себе минуту, чтобы, обхватив ладонью вздутую вену украшения, отдышаться.       Всем станет только лучше, если тебя не станет, Сириус Блэк, ты чёртово скользкое месиво из жалости и слабости…       Снег пах святостью и металлом. Метель давно улеглась, но лёгкие хлопья осыпали покрытые бархатом и войлоком головы. Гости почти разошлись, возле парадной двери толпились оставшиеся — в основном родственники. Обеспокоенный Рудольфус поглядывал на часы, дожидаясь невесту. Обручённые-обречённые почти не знали друг друга до того, как Рудольфус предложил своей избраннице, — как однажды сформулировал Альфард Блэк, никогда не смущавшийся «брать высокие барьеры», — худую руку, сердечную мышцу и, что, конечно, мелочь, — тысячи ежемесячного дохода. «Браки заключаются на небесах… только после смерти», — таким было его второе крылатое изречение. В каждой семье должен находиться хотя бы один «загадочный зрелый холостяк», которому, очевидно, доступно более полное и глубокое понимание всего происходящего в этой самой семье. Насчёт браков он несильно преувеличивал. Особенно с учётом того, что многие представители рода выбирали себе в спутники своих же родственников. «Пусть всё лучшее, что есть в семье, приумножается», — говорили такие, как Друэлла Блэк. «И вырождается», — каждый раз дополнял Альфард, на манер тоста поднимая инкрустированную опалами и серебряными русалками фляжку. С ней он почти не расставался. Как и с чувством юмора.       — Полагаю, у тебя есть достойное объяснение. Это в твоих интересах. — Орион Блэк, осмотрев набалдашник и не взглянув на сына, переложил трость из одной руки в другую. — Нам с твоей матерью и твоим братом пришлось тебя ждать лишние десять минут. Я бы потребовал их сейчас, но… — Он глубоко вздохнул. — Твой «modus operandi» мне давно кристально ясен. Твоя мать, похоже, никак не смирится. А вот у меня нет желания тратить на это время. Сделаем вид, что ты пришёл вовремя.       — Прости, па…       — Сириус.       — Простите, сэр. Это не повторится.       — Уж я питаю большие надежды по этому поводу.       Орион смахнул приставную снежинку с лацкана своей мантии-пальто и покинул Сириуса, чтобы что-то учтиво спросить у женщины в серебристой мантии поверх серебристого платья (с открытой спиной, как помнил Сириус), с которой он общался большую часть вечера.       Андромеда, завидев Сириуса, спешно направилась к нему, шурша длиннополой мантией по снегу.       — Где ты копался? Твои родители… Почему ты такой бледный? А что это?..       Не успел Сириус отшатнуться, как она деловито, по-сестрински, отогнула ворот мантии Сириуса; её лицо в этот предночной час казалось неправильным до последней черты, уставшим, но зато глаза — блестящие и яркие — напоминали две сломанные ампулы с болеутоляющим эликсиром.       — Меда, ну пусти, отстань… — Разозлившись, он попытался сбросить её руки. Примени он больше силы — и ему бы удалось. Он стал крепче за последний год.       — Надо смазать календулой и ливерным корнем, — произнесла она с такой сосредоточенностью и спокойствием, что весь пыл Сириуса был приглушён. Она не собиралась обличать Беллатрису. Слава Мерлину.       — Спасибо.       — Дядя Альфард предложил вам, братьям, и мне остаться у него. Это избавит тебя от проблем. Не благодари.       — Серьёзно?       — Да.       — Как тебе удалось?       — Я его любимица, ты же знаешь.       — О, женщины, как это похоже на вас, как самонадеянно!.. Как типично!.. — сказал Альфард, не вполне твёрдой походкой приближаясь к ним аккурат перед последней фразой Андромеды и ласково смотря на неё; за Альфардом, опустив голову, семенил насупленный Регулус. — И как правдиво!.. Это тоже типично для женщины. Ну что, ползающий под столами, — он перевёл взгляд на Сириуса, — принимаешь моё приглашение или это «ниже» твоего достоинства?       Сириус пытался поймать взгляд Регулуса, но тщетно: брат избегал этого.       — Принимаю, сэр.       Сириус всегда любил небосвод за городом; звёзды щедро рассыпаны по густо смешанной, чернильной синеве, а долька луны — что долька срезанного по диагонали марципана. Трижды холодно, но Сириус, на удачу, редко простужается — и почти никогда не замерзает сильно. Несмотря на то, что все называли нордической внешностью, руки у Сириуса сохраняли тепло круглые сутки — об него можно было греться, что и делал однажды Джеймс, когда они ночевали в лесу, ожидая возвращения Ремуса из хижины. «А я-то думал, что вам кровь из айсберга сцеживают!.. Пит, иди-ка сюда, оцени!» «А вот у тебя лодыжки-ледышки, отстань!» — смеялся Сириус, отпихивая Джеймса.       Тёплый — значит живой. Пока что. Сердце бьётся — это как-то утешает.       — Альфард. — Вальбурга натягивала перчатки; к её вуали прилипли снежинки, а лицо, проглядывавшее сквозь неё, было неподвижно и мрачно. — Уверен ли ты, что пребывание моих сыновей у тебя не обернётся никакими неприятностями?       — Драгоценная моя, это исключено.       — И я знаю твои истинные выражения. Будь добр, следи за своим языком при детях.       — Конечно, любезная моя. А ты за моим зятем, а то он дружелюбен непомерно в последнее время.       В воздухе, помимо белого пара их дыханий, застыло взаимное недовольство.       — Забирайтесь, парни, — сухо произнёс Альфард, открывая дверцу экипажа, запряжённого невидимыми для Сириуса фестралами.       Сириус смутно запомнил путешествие. Колёса катились по дороге гладко, покачивание убаюкивало, а горячая, липкая усталость сказывалась на самочувствии: Сириус даже задрёмывал несколько раз, ненароком опуская щёку на плечо Андромеды, которая сидела посередине, между ним и Регулусом; она и не возражала и даже старалась не ёрзать, чтобы кузен не проснулся. Некрепко засыпая и утопая в жидком бульоне сваренного в кипятке воображения, Сириус видел образы, чреватые головной болью по пробуждении. Регулус душит его. Нет. Беллатриса душит его. Нет. Огромная чёрная змея обвивается вокруг его шеи. Её глаза — глаза его матери.       ещё?..       ещё?..       ещё?..       — Приехали, — рука Андромеды потормошила его, — Сириус!       Сириус бывал в особняке дяди Альфарда лишь однажды до этого, но почти не запомнил это место. Теперь же у него появилась возможность наверстать.       Встав коленями на ковёр и на собственную гордость, Сириус, — уже переодетый в пижаму, — поставил локти на ледяное скользкое покрывало и сложил покрытые мурашками ладони. «Я сейчас, — думал он, — наверняка выгляжу жалко. Ну и пусть!» Молиться его научил Ремус. А того научила набожная мать. Сам ритуал Сириус долго не понимал, считая его неудобным, длительным и лишённым какой бы то ни было интриги (Бог не ответит, никогда не отвечает) — проще говоря, скучным; он, притворяясь спящим, исподтишка наблюдал, ничего не предпринимая, как по ночам Ремус отбрасывает одеяло, вылезает из нагретой постели, как летний мотылёк из кокона, встаёт на острые и наверняка неудобные колени возле кровати в их общей спальне. Что там такое рабски-робкое шептали те тонкие одиннадцатилетние губы? О чём просили? Знал ли Ремус, ещё к тому времени не ставший для Сириуса по-настоящему близким другом (Джеймс — Сириус из прямодушия этого никогда не скрывал — нравился ему в сто крат больше; ни с кем другим Сириус не умел так свободно говорить и так от души хохотать), что на него смотрят? Нет, скорее всего, даже не подозревал. Сириус не мог сообразить, когда, в какой день, в какую минуту унылые повторяющиеся действия — молитва Ремуса и подсматривание его самого — вдруг приобрели ценность, будто бы без этого бы не дожил до утра. Только сердце при звуке знакомого шороха вылезающего из кровати Ремуса поднималось всё выше и выше — как воздушный шар от горелки; и Сириус, облизывая пересохший рот, думал: «Вот сейчас…»       Потом, значительно позже, спустя целый год, Сириус признался Ремусу, что шпионил. Ремус, кажется, не обиделся, ничто в лице его не выдало огорчения, но уши от притока крови прямо-таки загорелись. Сириус попросил научить его — и Ремус не задал ни одного вопроса. Он — их «тёмная лошадка» — вообще был не из тех, кто любопытствует. Наверное, потому что сам не любил расспросов.       — Дорогой и милосердный Бог, — начал он, зажмуриваясь до боли («У Ремуса получалось органичнее, что ли»), — я не знаю, должен ли перечислить все свои плохие поступки. Мне почему-то кажется, что, раз ты великий, ты должен их и так знать. Я не хотел дерзить, прости, ты же не мать… Бог, если ты правда есть — сделай так, чтобы Регулус понял, что он идиот. Прости… И пусть маман больше не бьёт меня по лицу рукой в перчатке. Почему в перчатке? Ей жаль даже руку ушибить о моё лицо?.. Знаешь, милый Бог, иногда я даже рад, что отец её давно разлюбил, — может, она тоже страдает? Мне было бы легче от её страданий. Прости. Я знаю, что так говорить нельзя, но ты же всё равно знаешь, что я так думаю. Я не хочу любить родителей, потому что мне противно от того, что я хоть чем-то похож на них. Бог, я чувствую боль, но она для меня это уже ничего не значит. Я к ней привык, и меня это пугает. Мне кажется, она делает меня хуже, чем я есть. Может, я и правда злой? Милостивый Бог, я…       — Кх-кх. Не спится? Приступ религиозности?       Сириус вскочил; голос был негромким и осторожным, но всё равно застал его врасплох. Дядя Альфард стоял на пороге в полумраке. Развязанный галстук-бабочка уныло свисал с шеи.       — Кто тебя научил этому? — спросил он.       — Чему?       — Молитве.       — Мой друг. То есть я… он не знал, что я знаю. Но потом узнал.       — Тот друг, за которого ты плюнул мальчишке Эйвери в рожу?       — Нет, это за другого. За него я бы ещё и врезал ему, сэр. Просто не успел. Извините.       — Очень глупый был поступок, парень, и очень недальновидный. — Он помолчал. — Но я бы в твоём возрасте поступил так же. Как зовут этого юного протестанта?       — Это не важно, сэр. Его имя вам ни о чём не скажет.       Если отбросить подальше сентиментальную чушь, в семье дело обстоит элементарно: есть две породы родственников — с одними можно иметь дело, с другими лучше не связываться даже под страхом выдернутых ногтей. Впрочем, встречается и промежуточный вариант, — для Сириуса таким человеком оставался Альфард Блэк. Их встречи случались редко, в основном на семейных сборищах в загородных особняках. Почти всегда Альфард — угрюмый, отстранённый, не вполне трезвый (но при этом и не вдрызг пьяный), немного похожий на Фиделя Кастро, который зачем-то маскировался под англичанина, — подходил к Сириусу, чтобы узнать, как он поживает. После короткого формального ответа «Хорошо, сэр» он обычно с минуту топтался рядом, не зная, что ещё сказать своему крестнику (а именно крестником Сириус приходился ему, хотя это не значило, по мнению племянника, ровным счётом ничего), а затем, произнеся многозначительное: «Гхм, м-мда, что ж», — наконец отходил, избавляя их обоих от неловкости. Со временем Сириус заметил, что он и дядя находят нелепыми и скучными одни и те же ситуации. Например, оба не могли спокойно слушать пресные и монотонные речи тётушки Друэллы Блэк — у той напрочь отсутствовало чувство юмора или хоть малейшее понимание того, интересно её слушать или нет. Она привыкла, — ибо слово «любила» с ней никак не сочеталось, — проповедовать о родовой преемственности и о силе кровных уз: рассказывала, как важно держать детей в строгости, чтобы из них «не вышло конфуза». При слове «конфуз» Альфард обычно начинал громко кашлять, маскируя сардонический смех.       Чем взрослее становился Сириус, тем чаще он ловил выражение лица Альфарда на чествованиях кого-то из родственников. Скука. Смертельная скука — вот чем было подёрнуто его лицо.       Графство Сомерсет, где располагался прославленный город Бат, излюбленное пристанище тех, кто поправляет здоровье, стало также местом, в котором зажиточные чистокровные волшебники возводили свои поместья с эпохи королевы Анны Стюарт. Альфард Блэк, не любивший столицу за её политичность и интриганство, переселился в здешние провинциальные края в ту пору, когда его размытая, абстрактная, таинственная молодость, — напоминающая тест Роршаха, поскольку каждый из сплетников видел и выдумывал что-то своё, — осталась далеко позади; никто из родственников, за исключением, может быть, самых близких членов семьи, не знал, чем именно Альфард занимался восемь лет — именно столько продлились его путешествия по миру: он побывал в Испании, в Греции, в Индии, поговаривали, что наведался в Штаты. Зачем? К чему стремился или от чего бежал? Вопросы не обрели ответов и по сей день. По возвращении он — раскрепощённый и не идущий на компромиссы — стал вести замкнутый образ жизни, распустил всех эльфов, вместо этого наняв пару добросовестных слуг, отдалился от прежних знакомых и особенно нарочито начал пренебрегать семейными узами. Причём как теми, которыми его наградили по праву рождения, так и новыми — он так и не женился, не завёл детей. А ещё пристрастился к спиртному. На основании этого порока родственники и злопыхатели строили теории. Сам Альфард не позволял лезть в своё сердце никому.       — Наглости тебе не занимать. Понятно, почему ты не нравишься некоторым людям. Рановато ты начал наживать врагов.       — Сэр, я всего лишь…       — Помолчи. Ты есть-то хочешь? Я видел, что ты крошки не проглотил за весь вечер. На кухне есть вяленое мясо и апельсиновый мармелад. Я могу пить в одиночестве, но не есть. Будешь?       — Буду, сэр.       — Никаких «сэр». Значит, решено? И какое кому дело, что уже второй час ночи, да? Ведь верно?       — Да.       — Именно.       — Точно так, сэр.       Неожиданно Сириус понял, что так больше продолжаться не может, что всё это выше его сил, — и громко расхохотался тем тревожным и нервным смехом, каким смеются только обезумевшие приговорённые к смерти.       Следовало бы выдумать слово для ночного приёма пищи. Пост-ужин? Пред-завтрак?       В чёрном камине, возле которого стояли на задних лапах две химеры с головами львов, трещал огонь; искорки, крупные мушки, вылетали из огня стайками, обгоняя друг друга. Узкий и затёртый, но бесспорно дорогой ковёр с восточным рисунком лежал на полу и служил напоминанием о странствиях хозяина дома. Пол состоял из серо-сливовых ромбов. Вместе с дядей Альфардом Сириус сидел на кухне; она — с её чёрным чугуном котелков, чёрным столом, чёрными стульями из эбенового дерева — производила аскетичное впечатление, не беря в расчёт помпезные статуи у очага. Обычно на кухне хозяйничала кухарка — Мэриголд Квик, сквиб с даром к кулинарии. Её муж служил в доме слугой. Альфард — в его помятом костюме-тройке и в шлафроке цвета бургонского, наброшенном поверх, — выглядел здесь комично.       — Ну и как тебе живётся, студент Гриффиндора, среди своих прекрасных родственничков?       — Вы тоже мой родственник, сэр.       — Верно. — Альфард прожевал кусок вяленого мяса. — И лишь вопрос времени, когда твоя драгоценная мать решит отречься от своего беспутного брата.       — Что вы такого сделали, сэр? — выпалил Сириус, не подумав.       Альфард как будто бы не придал этому значения.       — Чувствовал слишком много, — сказал он. — Думал слишком много. Понимал слишком много. За это дорого платят. Тебе по моим стопам идти ни к чему! Ты, кажется, бойкий. Соображаешь кое-что. И, кажется, ты выносливее, чем я. Но тебе это не поможет. Поэтому завязывай с этим — с плевками в лицо сыновьям богатых семейств и с ползаниями под столами на помолвке своей неуравновешенной кузины. Завязывай, слышишь?.. Если выжить хочешь. Всякий раз я тебя спасать не смогу. Мой век — усечённый.       — Сэр, а если я не хочу выживать в этой…       Альфард ударил ладонью по столу.       — Глупый… глупый… — сокрушался Альфард, — какой ж глупый…       — А вы — умный? Поэтому пьёте постоянно?       Сириус ждал, что на этот раз рука дяди опустится ему на голову, но вместо этого с изумлением понял, что Альфард улыбается ему.       — Кроешь неплохо, сынок. В карты бы тебя научить играть…       — Я умею.       — О-о, а это нам предстоит проверить.       Альфард встал, подошёл к камину, достал с полки колоду лоснящихся по краям карт и бросил её за спину наугад, будто кожуру. Сириус поймал.       — Тасуй, — приказал Альфард. — Выиграешь — будешь иногда прятаться тут от матери, если она захочет воспитать из тебя настоящего Блэка. Думаешь, я не знаю, что она не щадит своих детей? Как она тебя наказывает? Наш отец так поступал с нами. Она всего лишь переняла.       — Так себе оправдание, сэр. — Сириус перемешивал карты, оставлявшие липкость на пальцах. Он встал со стула, подошёл ближе к камину и стоявшему возле него Альфарду.       — Как и у меня с огневис-ски. Это не оправдание, а объяснение. Это разные в-вет-щи… — Язык впервые не послушался его. — Ты х-хоть знаешь, почему вам позволили остаться у меня в эту ночь?       — Нет. — Сириус и правда не избаловал себя предположениями. Его мать никогда так не поступала прежде.       — В Лондоне, в вашем доме, планируется одно… собрание. Вы с братом ещё слишком малы, чтобы на ней присутствовать. А вот через пару лет ты… вполне можешь им пригодиться.       Сириусу не понравились эти слова.       — Кому «им», сэр?       — Это так же не важно, как имя твоего друга-протестанта. Важно лишь то, что твоей кузине Беллатрисе очень хотелось поприсутствовать на этом собрании… Кстати, твоей бедной-милой кузине Андромеде однажды предстоит то же, что и Беллатрисе.       — Стать чокнутой, сэр?       — Выйти замуж по давней договорённости родителей, сопливый остряк.       — Разве она не может… ну… влюбиться? Она же, типа, девчонка. Да, лучшая из них, но… девчонка.       Заметив тень брезгливости на лице племянника, Альфард фыркнул.       — Тебя послушать, сынок, так влюбляются только женщины.       — А что? Я вот не собираюсь. За каким хреном надо? Я даже не представляю, как это вообще. По-моему, влюблённые все дураки. В смысле… почти все. — Сириус остановил тасовку на даме червей, и, рассматривая её анфас, внезапно для себя самого вспомнил, с каким непонятным выражением Джеймс таращился на Эванс; ему стало муторно — только этого им не хватало.       — Дай сюда свои запонки. — Альфард протянул распахнутую ладонь.       Сириус отложил карты, отстегнул от манжетов двух пауков и передал их дяде.       — Так-то лучше. Теперь у твоего сердца есть шанс.       Сириус ничего не понял и посчитал, что дядя просто перестал ясно соображать.       — Никаких срывов, говорят, да? Никаких эмоций? Ну гляди.       Альфард опустился на одно колено и бросил запонки в огонь.       — Мать меня убьёт, — с апатичным обертоном сказал Сириус, не отводя глаз от огня; нагревал их ртуть с ляписом. Пауки корчились, расплавляясь.       — Не в ближайшее время. Я скажу, что сам их у тебя взял. С пьяницы станется. А ты — не меняйся, сынок. Не меняйся.       Уже на рассвете Сириус, — вернувшись в спальню и повинуясь иррациональному порыву, — достал с полки том сонетов Шекспира. Пролистав и наугад заложив пальцем страницу, он прочёл:

Ты говоришь, что нет любви во мне.

Но разве я, ведя войну с тобою,

Не на твоей воюю стороне

И не сдаю оружия без боя?

Вступал ли я в союз с твоим врагом,

Люблю ли тех, кого ты ненавидишь?

И разве не виню себя кругом,

Когда меня напрасно ты обидишь?

Какой заслугой я горжусь своей,

Чтобы считать позором униженье?

Твой грех мне добродетели милей,

Мой приговор — ресниц твоих движенье.

В твоей вражде понятно мне одно:

Ты любишь зрячих, — я ослеп давно!

      «Ты любишь зрячих, — я ослеп давно». Что ж, пусть это будет его молитвой.