Крик разбитых часов

I've looked at life from both sides now,

From win and lose and still somehow,

It's life's illusions I recall,

I really don't know life at all…

Joni Mitchell — «Both Sides Now» (1966 г.)

***

— У нас, в Англии, Энн, трагедия не в ходу. — Почему? — Как тебе сказать, трагедия — это крайность; а мы не любим крайностей. Трагедия суха, а в Англии сыро.

Джон Голсуорси, «Сага о Форсайтах»

Осень, 1977

      К школьному свитеру липли ненужные ворсинки, — замучаешься счищать. Недавно он снял с рукава чёрный матовый волос, оставшийся после недавней шуточной бойни. На раме вагонного окна лежала пыль, и посеревший на подушечке палец Ремуса что-то чертил: то ли «S», то ли змею с высунутым языком; то ли «B», то ли бабочка. Так и не поймёшь. Одёрни его что-нибудь в этот момент, он бы сам изумился, что начал рисовать. Мысли его отдалились от настоящего, будто бы нырнули на дно, продираясь сквозь толщу ледяной воды к тёплому течению. В последнее время это происходило всё чаще; тепло там, где детство. Раньше всё в их мирке было так незатейливо, несерьёзно, понарошку. Сплошные игры. И что с того, что он притворялся беззаботным ребёнком, хотя никогда им не был? Ему нравилась эта ложь, и он поверил в неё. А теперь, — когда выдумка стала не просто опорой, а «протезом», — чей-то глубокий уставший голос, страшно похожий на голос отца, говорил: «Не ориентируйся на первый порыв, сынок. Поступай умно. Ориентируйся на второй. Не высказывай первой мысли. Высказывай вторую или третью — только не первую. Будь умнее». По сути ведь так оно и есть: человек взрослеет и скучнеет, когда начинает тщательнее подбирать слова. Отец ни в чём не был виноват. (Теория хаоса. Разве бабочка виновата в том, что от взмаха её крыльев началось цунами?) Хотя сам Лайелл, — Ремус это видел и знал, — двенадцать с половиной лет казнил именно себя. Честолюбие погубило их семью, — Ремус читал это в глазах отца. Боль и чувство стыда притупились с течением времени, но почему-то сам Лайелл начал их маскировать при помощи резкости и сварливости. Ремус его не осуждал и не считал, что отец должен был «замаливать грехи».       Про себя Ремус горько рассмеялся. Почему ему не легче от собственного великодушия? Всю жизнь он приспосабливался. Ждал, что кто-то придёт и освободит его от себя же самого. Ждал рыцаря, что ли. А в итоге он сам им стал: без герба, без чести.       Другой голос твердит: «Давай-давай, действуй! Забальзамировано всё уже будет после, а сейчас ты должен, ты обязан что-то делать, что-то чувствовать, с кем-то ругаться, на кого-то злиться, кого-то обожать, чтобы не сорваться с крючка жизни, не сожалеть и не посыпать голову пеплом, чтобы не превратиться раньше времени в мумию, которую выставят в стеклянной витрине с концептуальной табличкой о вере в завтрашний день!» Кредо молодости: жить настоящим. У других получалось, но он — не они: он всего лишь ряженый, он всего лишь обманщик, пусть и весьма неплохой, если говорить без ложной скромности, — навык оттачивался годами. Кажется, сделай он рывок — оступится и рухнет, как с башни Моргана; и рядом не окажется никого, кто схватит за руку. Впрочем, это всё лирика. Давно пора избавиться от сентиментальности. Разве он способен забыть, к чему его это привело на пятом курсе? Выводы сделаны, кожа утолщена.       Узкий коридор поезда рябил багровой дорожкой. Две девушки с шестого курса прошли мимо, шушукаясь и искоса поглядывая на старосту. Первая откинула волосы с плеча за спину, и Ремус вынужденно отклонился, чтобы его ненароком не хлестнули по подбородку. Девушки скрылись в тамбуре. Плитка шоколада сломалась в его ладонях трапецией, короткий ноготь поддел фольгу. Вкус пыли (из-за пальца, чертившего знаки), онемение щеки, дроблёный миндаль, следы аромата какао на пальцах; платок, смоченный его дешёвым одеколоном, бессилен. Извечная навязчивая лаванда, от которой клонит в сон. Почему её всюду добавляют? Больше подходит для благородных старых дев за пятьдесят. Что ж, всё сходится. А у одеколона Сириуса, — дорогого, само собой, ведь он лицемер, — запах, бьющий наотмашь: то ли сандал, то ли кожа, то ли перец с металлом. Острый, нервный и дразнящий, — словно тебе разбили нос, а затем засунули в ноздри перечную мяту.       В уэльском доме — доме, где любая комната напоминала келью монаха, — осталось мало мебели с более благополучных времён, но в маленькой комнате (два шага в одну сторону — стена; два шага в другую — стена) стояло глубокое кресло, обитое зелёного цвета плюшем, а рядом стояла потёртая тумба, которую, будто шляпка, венчал электрический торшер, — провод тянулся в другую комнату — к генератору. Генератор вечно выходил из строя, так что Ремус научился его чинить, — отец в этом вопросе был беспомощнее ребёнка. Хоуп Люпин тоже когда-то умела налаживать электричество. «Повезло вам, мальчики, что я из маглов», — шутила она, пряча невыносимую тоску за наносной весёлостью. К тридцати пяти у неё начались головокружения. Переутомление. Тремор. Набухание вен. Кровь из носа. «Нарушение венозного оттока» или «застой в мозгу» — два названия неумолимого диагноза. Врачи предупреждали, что теперь всё изменится. Что к этому нужно быть готовым. Но разве к болезни самого близкого человека можно подготовиться? Будучи искалеченным и изрезанным собственными когтями восьмилетним ребёнком, он подолгу лежал с ней в обнимку в постели, — она не торопилась уходить к отцу, — прижимался к её плечу, щекотал себе лицо её волосами, слушал её дыхание и её шёпот: «Ты моё солнышко… Солнышко моё, мой ангелочек… Я так тебя люблю, всегда буду любить, что бы ни случилось…» А Ремус глотал слёзы и думал только о нитке жемчуга, которую его мать заложила год назад; семья нуждалась в деньгах.       Мать постепенно отдалилась к тому времени, как ему исполнилось четырнадцать, — по понятным причинам. Он повзрослел, и влияние отца победило.       Порой Ремус находил удовлетворение в том, что на каникулах находился в полной изоляции от внешнего мира. Воскресло воспоминание одного летнего вечера: тени были разбросаны по стенам вперемешку с тускло-оранжевым светом лампы; он сидел в комнате, — в одиночестве, в том самом зелёном кресле, — и читал «Мориса» (дурновкусно, что ни говори). За последние несколько лет он стал отдавать предпочтение Эдварду Форстеру и Кристоферу Ишервуду, но знал, что гордиться тут нечем. Странно, что за чтения таких романов не предусматривается какой-нибудь штраф. Впрочем, содержание этих книг, как и имена авторов, знали только завзятые любители литературы; к счастью, агрессией они не отличались. Сложно представить, что какой-нибудь «образованный отморозок» решит проучить человека за его читательские предпочтения, а во время избиения будет цитировать Эзру Пауда, — такое возможно лишь в мире-перевёртыше. Романы Форстера и Ишервуда он тайно купил во время своего последнего визита в Лондон. «Мориса» он обычно прятал под матрасом. Прежде чем отец вошёл в комнату, Ремус успел сунуть книгу под подушку и взять вместо неё первый том «Истории Англии». Они в немой неловкости посмотрели друг на друга.       «Не скучаешь?» — спросил он.       «Нет, совсем нет. Спасибо, пап».       «История? Нравится?»       «Очень. Особенно глава о Ричарде III».       «Да, да»       Теперь он должен был уйти, — он, похоже и собирался, — но не ушёл.       «Мать говорит, что ты по-прежнему не ешь мясо. Это правда?»       «Да. Я… не люблю его вкус. Я же много раз говорил».       «Конечно. Да, говорил, кажется…»       Прошлым летом Ремус перебирал вещи в чулане, ища дорожный чемодан, и вдруг заметил что-то. Он вытянул это из-под груды поломанных игрушек и стёр пыль. Лампа в форме маяка. Не разбилась! Он вкрутил новую лампочку, вставил провод в розетку. Загорелась. Он тогда сильно удивился — неужели работает?       «Привет из прошлого, да? — с воодушевлением произнесла мать, когда увидела его находку. — Знаешь, ты придумывал истории о смотрителе маяка. Жаль, я не записывала».       Джеймс бывал в Уэльсе дважды, на третьем и на пятом курсе. Питер тоже дважды: один раз вместе с Джеймсом, один раз без него. Все вместе, втроём, они носились по окрестностям или, сидя на траве, любовались красными стенами замка Поуис, поедая дикую ежевику. «А ведь я люблю их, — с удивлением думал тогда Ремус, глядя на лица друзей. — Жизнь за них отдам». Он подразумевал и Сириуса. Его не было рядом, но это не имело значения. «Они» — «знак четырёх». Блэк удостоил их тихое захолустье своим посещением лишь однажды, но именно его визит оставил какую-то вмятину в памяти; им было четырнадцать, и тогда между ними произошло что-то такое, из-за чего Ремуса поташнивало, а его внутренний левиафан — первобытный хаос любой человеческой души — выгибал спину, готовый всплыть на поверхность. Память подводила Ремуса; он ловил себя на частичной амнезии. Что тогда произошло? Что конкретно? Они дурачились? Было, кажется, влажно и душно, и пахло их молодыми и уставшими телами. Слишком уязвимые. Слишком настоящие. Разбитые взаимной откровенностью.       Никогда — ни разу — они не обсуждали произошедшее. Ремус, — потому что не помнил и, возможно, не хотел вспоминать.       «Ты всегда можешь мне всё рассказать, — начала издалека Хоуп, присаживаясь рядом с сыном и — почти боязливо — сжимая его ладонь. — Пожалуйста, не держи в себе. Я всегда буду на твоей стороне. Если тебя что-то гнетёт…»       Газетные заголовки о преступниках-фанатиках. Новый законопроект о ликантропах. Окончание школы. Маячившая впереди гражданская война. Болезнь матери. Бедность.       Он ответил: «Ничего».       На пыльной раме — «S» и «B».       Нет, это всё-таки не змея. А это не бабочка. Инициалы.       Ремус разозлился на себя и, вернувшись к настоящему, стёр ладонью буквы. Теперь это представлялось глупостью. Есть вещи посерьёзнее.       Из их купе вышли Сириус и Питер. Питер выглядел встревоженным.       Сириус быстрым и решительным шагом направился по коридору к купе Лили и Марлин. Чуя неладное, Ремус откликнул его:       — И куда ты собрался?       — Спасательная, — он поднял сжатую в кулак ладонь над головой и, не оборачиваясь, завершил: — Операция.       — Марлин точно решит, что я надоедаю, — прошептал Питер. — Лунатик, на коленях прошу, ну хоть ты ему скажи, ради бога!..       Ремус провожал спину Сириуса взглядом. Язык коснулся внутренней стороны щеки. Надо раздобыть ментоловую конфету, перебить вкус.       — Извини, я запамятовал, когда он меня вообще слушался?       — Сегодня, — нашёлся Питер. — Когда ты уговорил его поесть.       — Пропади всё пропадом… — пробурчал он себе под нос.       Самое правильное решение — самое очевидное. И вот Сириус сидел на корточках возле купе Лили и Марлин и прижимался своей «пустой башкой» к двери, подслушивая. Ремус, — проклиная всю эту мизансцену, — стоял позади, скрестив руки на груди. Питер мялся возле окна; когда поезд вдруг резко дёрнулся, он чуть не свалился на пол.       — Парни, вы не думаете, что нам стоит…       — Тс-с, — одновременно шикнули на него Ремус и Сириус.       — Это так… — начал Ремус.       — Тупо? — Сириус опустил подбородок и прижавшись к двери уже лбом. — Ты это собирался сказать, мой мокрый носик?       — Ты ведёшь себя как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.       Сириус издал нехороший гогот.       — Повтори-ка. — Сириус поднялся на ноги и медленно развернулся. сделал шаг вперёд. Его запах стал ближе. Как бы Ремус ни был зол, ему стало не по себе. — Это Джеймс-то — моя игрушка? Какие очаровательные намёки. Вы явно не беспристрастны, Ваша честь.       — Ты раздуваешь из мухи слона.       — Так докажи мне это!       — Тебе просто скучно! Как и всегда!       — Парни…       «Погоди!» — снова в один голос одёрнули они Питера.       — Ты же староста? — сказал Сириус. — Так? Ну вот и зайди, представься, уведи оттуда его! Стряхни пудру с мозгов! Образумь как-то!       — Боже правый. Я тебе что, брат Лоренцо?       — Ещё одна ссылка на Шекспира, и я сдохну.       — Превосходно! А я следом за тобой заколю себя насмерть значком старосты…       Несколько мгновений, похожих на пробел между двумя важными фразами, они смотрели друг другу в глаза. Первым лопнуло терпение у Ремуса.       — Да пожалуйста, — огрызнулся он. — Ладно. Ладно!       Сириус посторонился, пропуская Ремуса. Ремус прочистил горло, поправил галстук.       Он уже собирался постучать, как дверь чуть отодвинулась и из купе выпорхнула Марлин Маккиннон; изнутри доносились голоса Джеймса, Лили и ещё один — незнакомый. Дверь задвинулась. Взгляд Марлин отрекошетил от каждого из трёх стоящих перед ней.       — У-у, — понимающе вздохнула она. — Мда.       — Это не то, что ты… — оправдывался Питер. — Мы просто… шли… мимо, и мы…       — Петтигрю, ты такой лапочка, — Марлин улыбнулась. — Так и скажи, что жить без меня не можешь и минуты! Привет, ребята. — Она снова посмотрела на Ремуса и Сириуса. — Вы за своим принцем? Боитесь, что дракон Лили его сожрёт?       — Марлин, — сказал Сириус, почти нависая над ней.       — А?       — Будь ты парнем…       — …я была бы в твоём вкусе?       Сириус уставился на неё. А затем невольно усмехнулся.       — Погоди до выпускного, Маккиннон. Сдашься, как все.       Питер опустил голову, жуя губы.       — Как зовут нового преподавателя? — перевёл тему Ремус.       — Профессор Имоджен Фортескью.       — С ней можно иметь дело? — спросил Сириус.       — Лично я от неё в восторге. Лили тоже. Но мне кажется, что после того зануды Тоббса, который был у нас в прошлом году, кто угодно справится лучше. Даже я могу вести магловедение интереснее! В программе точно будут Beatles…       — Не стоит, — предупредил Сириус. — У Ремуса до сих пор рана не затянулась.       — Восемь лет спустя?       — И никогда не затянется, — подтвердил Ремус.       — А в вашей четвёрке кто Леннон? — полюбопытствовала Марлин. Она хитро сощурилась и оперлась спиной на дверь купе.       — Это же очевидно, — сказал Сириус.       — Разве?       — Да.       — И кто?       — Питер.       У Питера расширились глаза. Ремус фыркнул, подумав: «Какой цирк».       — А ты наша Йоко.       — Сириус, какая неприкрытая лесть!       Где-то в другом мире и на других условиях Марлин и Сириус уже давным-давно сошлись просто на основании их общего «презрения к отношениям», — так однажды пошутил Джеймс. «Ной, голубчик, ты ли это?» — съязвил в ответ Сириус. Вероятно, они даже были бы хорошей парой. Марлин — с её острыми плечами и лёгким акцентом кокни, с начёсанной, точно поднятой статическим электричеством, соломенной чёлкой — никогда не лезла за словом в карман и могла заломить обидчику руку за спину при необходимости. Её густо рассыпанные по рукам и плечам веснушки возбуждали фантазию о том, где ещё они есть; её рот, обнажавший выпирающие зубы с щербинкой посередине, не требовал помады. Марлин следила за модой и вне стен Хогвартса иногда носила вязаные жилетки с бахромой и широкие ремни с пряжками. Она слушала всех новых музыкантов, обменивалась пластинками с теми, кто знал толк в музыке, и с полной откровенностью говорила, что «парни подождут», а ей «хочется пожить». В общем, их «Ханни-пай», — они прозвали её так из-за медового цвета волос и песни «Beatles», — была «той ещё штучкой». Детство её прошло в Шотландии. Мать Марлин родилась во Франции и училась в Шармбатоне («Oh la la!» — как охарактеризовал в своё время этот факт Сириус). Воспитанием девочки занимался отец — военный лётчик, магл. Именно благодаря его влиянию Марлин всегда окружали приметы поп-культуры, — она гордилась тем, что имела смешанное происхождение, и в её речи постоянно, будто сыпь на подростковом лице, выскакивали названия популярных фильмов и групп. Марлин была склонна к нарочитой откровенности, но её признания лишь вводили в заблуждение; они напоминали брошенные в ручей камни, мешающие чёткости отражения. Получилось бы у них с Сириусом что-то? Чем больше Ремус об этом думал, тем менее вероятным выглядело такое развитие событий. И всё-таки, надо отдать Марлин должное, к ней Сириус относился дружелюбнее, чем к Лили и ко многим другим девушкам.       — Питер, не слушай этого дурака, ты лучше Леннона! Хочешь, купим шоколадных лягушек? — спросила Марлин, бессердечно проводя ладонью по его плечу.       Питеру, кажется, жал воротник.       — Я… я…       — Ты там у него какой-то рычаг нажимаешь? — сказал Сириус, едва сдерживая смех. — Минуту назад была членораздельная речь, а тут…       — Не издевайся, мерзкий циник!       Марлин взяла Питера под руку.       — Мы удаляемся, мальчики. А вам удачи в борьбе с драконом. Развлекайтесь!       — Не переусердствуй с ним, Ханни-пай. Он нам нужен живым.       Когда Марлин и весь розовый, как свиной пятачок, Питер ушли, — Сириус ещё некоторое время ничего не предпринимал и просто смотрел в сторону тамбура.       — Лучше б Джеймс выбрал её, честное слово, такие ножки…       — Ты мерзко себя ведёшь с Хвостом, ты знаешь? Тебе же известно, как он к ней…       Сириус провёл ладонью по горлу.       — Как раз кстати. У меня без твоих назиданий обезвоживание. — Он посмотрел Ремусу в глаза. — С тобой я веду себя ещё хуже, но раз ты прощаешь, то Питер — и подавно.       — Не боишься потерять нас обоих?       — Хвост в курсе, что я так шучу.       — То есть обо мне ты не беспокоишься?       — Смешной ты, Лунатик. — Тон Сириуса утратил беспечность, а зрачки его стали похожи на негатив полной луны: — Ну как же я могу тебя потерять?       — Ты очень стараешься, изо дня в день, — сказал Ремус.       — Неправда. И ты это знаешь. Может, мне страшно, Лунатик, а? Допускаешь? Может, я просто стараюсь сделать так, чтобы обо мне не забывали? Не хочу быть невежливым… Нет, на самом деле очень хочу. У нас с тобой всё серьёзно и надолго. Кровавый ритуал, и всё такое прочее…       — Ещё слово на эту тему…       Вспышка памяти.       Нет, нет, нет!..       Искажённое ужасом, облепленное грязью и чёрными волосами лицо…       Сердцебиение — общее…       Нет, нет, нет!..       Это было слишком жестоко: заставлять переживать подобное заново.       — Ладно, замяли. — В выражении Сириуса промелькнуло что-то очень ему несвойственное. — Меня заносит, ты же знаешь, как бывает.       Ремус знал, хотя и он, и Сириус не считали это оправданием.       Они зашли в купе. Три головы обернулись к ним.       Сама ситуация не перестала бы быть нелепой пои любом раскладе. Они, сдавшие собственный экзамен С. О. В.(«Сохатому обломится ва… не важно»), пожаловали на огонёк, чтобы «регулировать пламя».       — Здрасьте, — сказал Сириус, изображая непринуждённость.       — Ребята? — Лили приподняла брови. — Всё в порядке? Питер только недавно от нас ушёл.       — У нас смена караула. Здравствуйте, профессор, — отдельно поздоровался Сириус, изучающе рассматривая женщину, сидевшую ближе всех к двери.       Профессор Фортескью выглядела моложе сорока. Фигура — плотная, широкая. Тугие кольца тёмных волос разделял прямой пробор, и одна сторона мерцала от середины больше, чем другая; тонкие бескровные губы намекали на стойкий и сдержанный характер, небольшой второй подбородок, длинная шея и задумчивые черешневые глаза добавляли своеобразия. Мужской брючный полосатый костюм был покрыт мантией. Даже пока она находилась в сидячем положении, не оставалось сомнений в её высоком росте — около шести футов. На груди её покоился кулон в форме серого ночного мотылька, сложившего крылья.       — Кажется, мы не знакомы, молодые люди, — произнесла она.       — Староста, Ремус Джон Люпин, профессор, — представился Люпин, чуть склонил голову. — Извините за вторжение. Мы просто искали друга, вот и всё. Мы уйдём, если вы не…       Сириус сел на место возле Джеймса, тем самым оказавшись напротив профессора. Лили и Джеймс таращились на него, как на счётчик, отмерявший секунды до конца света.       — Сириус Блэк, мэм. Мы со старшего курса.       — Блэк? Что ж, ваша фамилия мне известна, но сомневаюсь, что вам это льстит. Ваш друг мистер Поттер кое-что рассказал мне о вас.       — Могу представить. Он наверняка ещё и обелил меня.       — Ага, как же, держи карман… — фыркнул Джеймс.       — Профессор, вы будете вести… — начал было Сириус.       — «Профессор», а дальше?       — Простите?       — Сомневаюсь, молодой человек, что вы запомнили мою фамилию, поскольку вы явно питаете некоторое презрение к иерархии, не балуете учтивостью и стремитесь производить впечатление при помощи своей напористости.       Сириус с чувством присвистнул.       — Ого!       — Счастлива, что произвела на вас благоприятное впечатление, мистер Блэк.       Вся фигура и весь облик Сириуса внезапно переменилась: теперь в нём не было ни язвительности, ни начальства, — осанка и выражение лица выдавали воспитанного человека.       — Извините за моё поведение, профессор Фортескью. Поверьте, я буду самым вашим старательным учеником. Я почти отличник, — присутствующие не дадут мне соврать. Я раскаиваюсь.       — Это лишнее.       — Прошу меня простить, но вы мне до боли кое-кого напомнили…       Лили похлопала по дивану рядом с собой.       — Ремус, может быть, ты тоже сядешь? Так удобней.       Ремус осознал, что в самом деле застыл, как гипсовая статуя; они с Лили точно поладят в ближайшем будущем.       — Так вы будете вести у нас магловедение? — спросил Сириус.       — Совершенно верно. Мы с вашими друзьями как раз обсуждали задание до конца семестра.       — Да, и это крутое задание, — сказал Джеймс. — Мы должны будем изучить одного героя английской культуры, чтобы потом изобразить его на маскараде.       — Именно. Подробности я сообщу вам уже на наших занятиях. А теперь извините. — Профессор поднялась в полный рост, оправила мантию на плечах и вышла из купе, плотно закрыв дверь.       — Я уже любимчик? — выронил в пустоту всеобщего молчания Сириус. Из всегда такого экспрессивного лица вмиг исчезла вся бравада. Теперь он был уставшим и неожиданно состарившимся.       Лили и Ремус случайно переглянулись, как инстинктивно переглядываются близнецы.       — Бродяга, — простонал Джеймс, — я тебя люблю, но ты такой придурок…       — Держу вас всех в тонусе. — Сириус проделал свой любимый жест: вяло отсалютовал и откинулся назад, на мягкую спинку дивана.       Он намеренно уставился на Ремуса долгим испытующим взглядом, точно бы хотел проверить, на какой шкале застыл прибор, измеряющий его терпение. Ожидания обернулись разочарованием: у Ремуса уже не осталось энергии на какую бы то ни было вовлечённость. Сириус его допил досуха.       Лили отвернулась к окну; легчайший сквозняк шевелил волосы у мочки её уха, украшенной стеклянной серёжкой, отражающей свет и отбрасывающей его разноцветное сияние на подбородок. Ремус увидел, как как Джеймс смотрит на неё. Цвет настоявшегося чёрного чая, цвет горячей смолы. У Ремуса скрутило живот, словно он натощак выпил литр сливочного пива. Неловко оказаться слишком внимательным свидетелем чужой влюблённости, тем более такой сильной и беззаветной. Нельзя было не задаться вопросом, как далеко простираются чувства самой Лили и что они повлекут за собой. Когда-то она его терпеть не могла, но тогда подле неё всегда, точно на привязи, топтался Снейп, — Ремусу даже иногда казалось, что между ними что-то было. Ненависть, не находя новых поводов вспыхнуть, имеет свойство быстро тлеть и превращаться либо в равнодушие, либо в презрение. Лили явно не питала по отношению к Джеймсу ни первого, ни второго. К чему это всё приведёт? Знать бы заранее.       Давай-давай, действуй! И Ремус подумал: «Да, вот у Джеймса жить получается».

Лето, 1979

      Выложенное медузами небо нависало над серым пустынным пляжем города Дувр; стояла холодная погода, не соотносящаяся с сезоном, и ртутный блин солнечного света, мерцавший иногда сквозь облачную завесу, напоминал потускневший серебряный кулон, брошенный в складки шёлка. Порывы крепчали и прилепляли одежду к телу. Кожу будто бы кусали насекомые. Обсыпавшие берег чайки кричали и выдёргивали друг у друга остатки рыбьих хвостов, запутавшихся в порванных сетях. Чёрные бакланы с инкрустированными бирюзой глазницами наблюдали за копошением с прибрежных скал, оберегая укутанные сухой травой гнёзда от прожорливых плотоядных птиц. Двое, одетые в обыкновенные магловские дождевики, шли вдоль береговой линии; она придерживала капюшон от сильного ветра, он держал её под руку. Дойдя до нагромождения из больших камней, они остановились. Она прищурилась. Они стояли по ветру. Её глаза слезились. Его шершавая щека не знала бритвы уже четыре дня. Она сняла его запотевшие очки, выдернула из-под ворота кончик шарфа и принялась их протирать. Закончив, она попыталась надеть их ему на нос, но промахнулась и задела его веко.       — Ох, ё… Стоп, стоп. — Джеймс схватил её за запястье. — Так ты меня только без глаза оставишь. — Он часто заморгал, но скорее притворно, чем взаправду испытывая боль.       — Прости, прости, дай я…       — Хорош же я буду на нашей свадьбе. «Леди и джентльмены, поприветствуйте Грозного Глаза Поттера…» Не звучит!       — Помолчи.       — Ты пойдёшь за меня, если я стану пиратом? Буду носить повязку, грязно ругаться?       — Да, пойду.       — Если стану Квазимодо? С горбом и всем таким прочим?       — Да.       — А если я перестану членораздельно говорить?       — Я бы предпочла, чтобы ты совсем перестал говорить.       Лили всё-таки ухитрилась надеть ему очки и тут же взъерошила ему волосы, — ей это почему-то нравилось.       — Что ты так вытаращился на меня? Разглядел недостатки? — спросила она с улыбкой.       — Не двигайся. У тебя что-то на лице.       — Что? Жук? Оса?.. Что?! Джеймс!       — Это.       Джеймс сгрёб её в объятия и поцеловал, сначала в нос, потом в губы. Лили ударила его по плечу ладонью («Дурак!») — и ответила, чувствуя, как эйфория момента хлынула по венам. У неё заложило уши от стука собственного сердца. Её голова окунулась в холод; сильный ветер стащил с неё капюшон.       Кто-то мог бы посчитать их побег за четырнадцать дней до торжества вопиющей нелепостью. Но какой умник постановил, что «медовый месяц» — то, что происходит только после свадьбы? Подготовка отнимала у них много времени и нервов. Они постоянно были рядом, но почти никогда не оставались наедине; по-детски невинное прикосновение пальцев, когда они шли мимо друг друга по коридору, и поцелуи украдкой, пока кто-то из родственников или друзей не нагрянет, — вот всё, чем они довольствовались. Устав от такого положения дел, они придумали маленький план. Подвенечное платье Лили висело в шкафу; костюм и мантия Джеймса лежали в сундуке; приглашения с бумажными голубями, вылетающими из конверта, были разосланы. Когда, если не сейчас?       — У тебя нос холодный, — сказал Джеймс. — Ты сейчас о чём-то думаешь.       — Да, думаю.       — О чём?       Она прижалась к его груди; вдали кружили птицы, и она видела, как в тумане маячат их чёрно-белые крылья. Какой далёкой в эту минуту казался оставленный ими суетная жизнь.       — Я очень тебя хочу… очень…       — Лили, что ты со мной…       Шёпотом на шёпот.       Серые облака будто подгоняла пастушья собака.       — Идём. — Лили потянула Джеймса от берега. — Пожалуйста, а то мы оба простынем. Я не хочу произносить свою клятву гнусаво и прерываясь на кашель.       — Зато с «в болезни и здравии» срастётся. Как сказать, докажем на практике.       — Ну пойдём, Дже… Стой, стой, поставь меня на землю! Поставь меня сейчас же! Псих!       Джеймса уже было не остановить. Он подхватил Лили на руки и побежал к морю…       Среди магов есть старинное поверье, что в первые мгновения после наступления смерти душа, отделившаяся от тела, облетает все прекрасные места, которые она полюбила во время земной жизни. Джеймс думал, что портовый город Дувр, — «замочная скважина» Англии для путешественников, — с этими неправдоподобно белыми скалами, песчаными дюнами и сине-зелёным морем, станет одной из обязательных «остановок» в его случае. Из окна очаровательного маленького гостевого домика, который они сняли на три дня, был виден клочок Па-де-Кале. Небо, разделённое пополам белой деревянной рамой, по-прежнему было чумазо-графитовым.       — Если честно, — Лили завязала пояс махрового халата, — ты единственный известный мне человек, который вместо того, чтобы уединиться с девушкой, тащит её к воде.       — Я же тебя не уронил.       — Спасибо и на этом, Поттер. Ты в душ собираешься?       — После тебя пойду.       Джеймс лежал на застеленной кровати, не сбросив уличную одежду, слушал шум воды в ванной комнате и, ощущая в мышцах лёгкую усталость, смотрел в потолок с чувством полнейшего счастья.       Он, видимо, задремал, но проспал совсем недолго, поскольку разбудил его дразнящий аромат теплого и влажного тела Лили; от неё пахло мылом — обыкновенным мылом. Благоухающая пудровая чистота, не перекрывающая родной запах Лили.       — Твоя очередь, соня. — Горячие губы коснулись его щеки. — Иди быстро. Или мне отчитать тебя за сон в одежде?       — Сейчас, Лили, ты просто… — осипшим голосом пробормотал Джеймс и шумно сглотнул. — …дышишь на меня.       Он принял душ быстрее, чем следовало бы, потому что не мог перестать думать о Лили. Это были знакомые внутренние мурашки. Казалось бы, давно пора привыкнуть. Но нет.       — Пожалуйста, Джеймс… Пожалуйста… — Он слышал, что ей трудно дышать. Он сам едва глотал нагретый ими воздух — так хотелось затеряться в ощущениях, чтобы ничего не отвлекало. Он зарылся в её волосы, насыщаясь запахом. Её голос дрожал, почти вибрировал; гласные превращались в судорожные вдохи. Её сердце билось о его грудную клетку, как птица бьётся клювом и лапами о стекло. «Впусти меня… впусти…»       — Лили-и…       Планирование. Резко вниз. Рассечённый ветер.       Всё исчезает, кроме них. А потом мир возвращается.       Спустя полчаса Лили, закутанная в халат, вернулась с подносом: горячий чай, две чашки, булочки с изюмом.       — Ух… С меня ужин. Фирменный омлет «Не обессудьте». — Джеймс удивился: — Откуда такое сокровище?       — Хозяйка мне всё показала. Эрл грей был. Молоко тоже. Твоё счастье!       — Надеюсь, она не вернулась пораньше, чтобы проверить, насколько у неё образцовые съёмщики.       — Очень смешно, Джеймс. Нет, показала ещё вчера. Думаешь, я бы стала встречать её полуголой?       — Мне нравится. Меня будешь так встречать?       — По особым случаям.       Лили поставила поднос на прикроватный столик и залезла под одеяло. Джеймс передал ей чашку.       — Знаешь, — Лили отпила чаю, — я помню, как разговаривала с сестрой о платье. Она тогда сказала, что я не имею право надевать мамино, белое… Было смешно. И немного стыдно за неё. Не за себя.       — Ты расстроилась? Часто думаешь о ней?       — Да. Я, наверное, замечталась, но я так надеялась, что между нами всё наладится рано или поздно. Если бы мама не настояла, она бы ни за что не согласилась приехать на свадьбу… Прости. Наверное, не стоило об этом говорить.       — Спасибо, что сказала. Вообще, она немного…       — Джеймс Поттер выбирает слова?       — О’кей! Она самая непроходимая ханжа из всех, кого я когда-либо встречал.       Лили улыбнулась.       — Но я люблю её. Мама рассказывала, что, когда я родилась, она была счастливой маленькой девочкой. И она даже не ревновала первое время. Просилась поиграть со мной. Жаль, что я этого не помню, хорошее было время.       — Лилс, я… — Джеймс смотрел на дно пустой кружки. Он подался вперёд, ссутулившись. — Я никому раньше об этом не рассказывал, даже ребятам.       — О чём?       — Мои родители очень хотели ребёнка, но у них не получилось. Они старались, обращались к колдомедикам, моя мать пила всякие настойки, отец даже обращался к врачу-маглу. Потом подкрался возраст, сама понимаешь. Они не сдавались, потому что очень-очень хотели, но… Мерлин!.. — Несмотря на то, что речь изначально лилась свободно, выдержка изменила Джеймсу: он замолчал, погрузившись в себя; выждал минуту-другую. — У меня мог быть старший брат. Или сестра, не знаю. И не одна.       — Джеймс… — Лили с силой сжала его плечо.       — Отца всегда интересовало зельеварение. У него были знакомые в этой области. И он… раздобыл Феликс Фелицис. Один флакон. И у них была только одна попытка.       Лили поняла, что Джеймс имел в виду.       Он прочистил горло и усмехнулся:       — Мать до сих пор хранит флакончик в ящике своего стола. Вот поэтому я — «чудо». В моём случае это не просто детское прозвище.       — Твои родители тебя любят. Больше всего на свете. — Лили знала, что давать волю эмоциям нельзя, но едва сдерживалась. — Разве имеет значение, как долго они тебя ждали и как помогли себе?.. Мне это безразлично…       — Мне тоже, наверное. Я просто… Извини меня, извини… — Джеймс зажмурился. — Я иногда думаю: эффект зелья же временный. Может… а вдруг он переходит на ребёнка, и, может, ребёнок тоже долго-долго будет везунчиком?.. Но однажды же это должно закончиться. Всё кончается! И тогда — все непрожитые несчастья вернутся…       — Ну что за глупости… Ты флиртовал со мной — сколько?       — Хороший аргумент, Эванс.       — Почти Поттер, Джеймс.       — Скорее бы.       Он забрал у неё чашку — только для того, чтобы поцеловать.