Крик разбитых часов

You know I've seen a lot of what the world can do,

And it's breakin' my heart in two,

Because I never wanna see you a sad girl

Don't be a bad.

But if you wanna leave, take good care.

Cat Stevens — «Wild World» (1970 г.)

***

Мне бы кого-то с умом, сильным и острым, как опускающийся на колоду топор; кого-то, кто в пределе нелепости видит величие, и очарованье — в шнурках от ботинок.

Вирджиния Вулф, «Волны»

Лето, 1974

      Вечер опускался медленно, как тяжёлая штора из сумерек и сырости. Солнце, разбитое о зубцы далёких холмов, растекалось по небу ржавыми пятнами, а ветер, пропитанный запахом мха и влажной земли, шуршал в листве старых дубов, будто перебирая страницы забытой книги. Уэльс встретил Сириуса Блэка дождём. Не тем мелким, назойливым дождём, что моросит над Лондоном, а густым, плотным, словно сама земля выдыхала сырость сквозь трещины в камнях. Он шёл по грязной дороге, подняв воротник плаща (позаимствованного когда-то у Джеймса, да так и не возвращённого), и его кожаные ботинки, не предназначенные для сельских троп, хлюпали в лужах. Городок Блайнау-Фестиниог был крошечным, сжатым меж холмов, будто его случайно обронили среди зелени. Дома здесь стояли близко, почти касаясь крышами, а улицы петляли так, будто их прокладывали пьяные великаны. Сириус сверялся с записочкой, на которой Ремус два месяца назад небрежно нацарапал адрес: «Дом у старой мельницы. Если заблудишься — спроси кого-нибудь про Люпинов. Все знают, где мы живём». Он нашёл его без труда. Дом Люпинов оказался не таким, каким он представлял. Не убогим, нет — но живым. Он стоял на отшибе, в стороне от деревни, — небольшой, выбеленный известкой, с тёмной черепичной крышей и покосившимся дымоходом. Окна его, узкие и высокие, словно бдительные глаза, смотрели на мир с тихим, почти монашеским смирением. Сириус замер перед дверью, внезапно осознав, что совсем не продумал этот момент. А что, если они не ждут? Заняты. Уехали куда-то. А тут — он на голову, как снег в августе. Он не писал, что приедет. Лишь месяц назад, в последнем письме, обмолвился: «Если сбегу из серпентария — ты меня приютишь?» — и Ремус ответил: «Дверь всегда открыта». Но это же фигура речи, так? Сириус сглотнул, поднял руку, чтобы постучать, — и дверь распахнулась сама; Ремус Люпин стоял на пороге, широко раскрыв глаза. Его руки были заняты — в одной он сжимал ткань, в другой деревянную ложку, измазанную в чём-то тёмном. Пахло мёдом.       — Сириус?.. — Голос Ремуса дрогнул так, будто он шёл по лестнице и пропустил ступеньку.       Потом он выронил ложку. Ткань упала следом, а сам Ремус бросился вперёд, обхватив Сириуса за шею так резко, что тот едва удержал равновесие. Сириус резко выдохнул и мимоходом отметил: вытянулся. Теперь их подбородки почти сравнялись. Следом пришла и другая мысль: он промокнет из-за него.       — Приехал всё-таки, — прошептал Ремус прямо ему в ухо, и Сириус почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.       Он обнял Ремуса в ответ — снизу; его пальцы впились в его спину, в грубую ткань свитера, и Сириус вдруг осознал, что не хочет отпускать. Ремус первым отстранился. Его волосы стали длиннее, чёлка почти закрывала лоб — и Сириус мельком заметил красноватые следы подростковой сыпи, которую Ремус, видимо, старался скрыть. Но больше всего его поразили глаза: они казались глубже, не физически — просто в них появилось что-то новое, что-то паршиво-обаятельное.       — А я не верил, что ты правда приедешь. — Ремус попытался надеть маску спокойствия, но предательская улыбка всё равно расползалась по его лицу.       Сириус хмыкнул:       — А я не верил, что ты так обрадуешься, деревенщина.       Ремус поднял упавшие вещи и отступил в сторону, жестом приглашая внутрь.       — Заходи, — пробормотал он, отступая в коридор. — Только… тихо. Отец в кабинете. Лучше на кухню.       Сириус кивнул. Его интересовало только одно: Ремус скучал, — и даже его наигранное спокойствие, маска «взрослого» Ремуса, который уже научился скрывать всё, что болит, — не могло этого скрыть.       Сириус переступил порог, и дом Люпинов обнял его ароматами: воском для пола, травами, сушёными на кухне, слабым отголоском дыма из камина.       — Ты пахнешь шерстью, — сказал он вдруг, не глядя сбрасывая мокрый плащ.       Ремус замер, потом рассмеялся — тихо, мягко:       — Это мамин ланолин. Для шрамов.       У Сириуса снова дёрнулись ноздри.       — И ментолом ещё. Тоже для чего-то, я так понимаю.       — Угомонись, а!.. Это «от», а не «для». От прыщей.       — А я и не заметил.       — Врун.       Сириус швырнул чемодан в руки Ремусу и прошёл в дом, оглядываясь с преувеличенным интересом.       — О, так вот где ты прячешься летом. Настоящий медвежий угол.       — Тихо тут, — пробормотал Ремус, ставя чемодан на пол и не зная, что добавить. Несмотря на то, что его радость от приезда Блэка ещё не развеялась, под кожей, ставшей на размер меньше, как после неудачной стирки, вдруг зашевелилось что-то тревожное, крапивное.       — То есть скучно.       — Не для всех жизнь — карнавал.       Сириус повернулся к нему, и в его взгляде мелькнуло что-то неожиданно серьёзное.       — А тебе разве не хочется, чтобы было так?       Ремус не успел ответить. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Хоуп Люпин — женщина, чья красота, хоть и потускневшая от времени и тревог, всё ещё угадывалась в мягких чертах лица и тёплом, как осенний свет, взгляде.       — Сириус, верно? Прелестные у вас всё-таки имена. Рада наконец познакомиться. Наслышана. — Она улыбнулась, и в её голосе звучала та самая материнская нежность, которой так не хватало в холодных залах особняка Блэков. — Проходи на кухню. Скорей, скорей. Ты, наверное, замёрз.       Сириус замер на секунду, словно не знал, как реагировать на такую простую заботу. Потом кивнул и переступил порог кухни; половицы скрипнули одна за другой. Взгляд скользнул по выцветшим занавескам и комнатным растениям на окне. О стекло разбивались шарики дождя. На плите остывал луковый суп.       — Спасибо, миссис Люпин.       — Хоуп, пожалуйста.       — Хоуп… конечно… — Сириус с осторожностью распробовал это как что-то новое. — А у вас тоже красивое имя.       — Мам, не обращай на него внимания. Обороняйся, если потребуется, — бросил через Ремус перед тем, как скрыться с чемоданом Сириуса где-то в недрах дома.       Когда он вернулся, миссис Люпин уже разлила суп в чаши с тонко нарисованными жёлтыми цветами и с парой сколов.       У Поттеров всё сверкало как новое, даже если было старым. Здесь же вещи будто бы немного стыдились своей поношенности, но от этого становились только дороже.       Сириус поднёс к губам ложку, подул — и проглотил. Матери Люпина удалось невозможное: сделать луковый суп вкусным.       — Сдобу бери, в деревне пекут вкусно, — предложила она, подталкивая плетёную корзинку. — Ремус, ты тоже.       Мистер Люпин заглянул в кухню. Сириус, сидящий ровно напротив двери, невольно встретился с ним взглядом. Лицо Лайелла, обычно строгое, смягчилось на мгновение.       — Блэк.       Сириус по-чемпионски быстро прожевал и проглотил лепёшку, чтобы сказать:       — Сэр.       Они обменялись кивками.       Когда Хоуп Люпин ушла под предлогом шитья, оставив их одних на кухне с остатками пудинга, Сириус откинулся на стуле и выпустил долгий вздох.       — Твой отец… он всегда такой?       — Какой?       — Ну. Ты знаешь.        Ремус усмехнулся.       — Объяснил так объяснил.       — Серьёзно. Что не так?       — Он просто осторожный.       — Со мной?       — Да со всеми, Сириус. И со мной. И с тобой.       Сириус покрутил вилку в пальцах, затем неожиданно спросил:       — А тебе не кажется, что мы стали какими-то… другими?       Ремус почувствовал, как что-то сжимается у него внутри.       — Это называется взрослеть, Бродяга.       — Да ну блядь, фу!.. Значит, это навсегда?       — Надеюсь, что нет. Только до восьмидесяти-девяноста. А там — снова памперсы и глупые вопросы.       Они переглянулись, и вдруг — неловкость растаяла. Сириус ухмыльнулся, качнул стул назад.       — Тогда, если подумать, есть резон вести себя по-детски. Пока не поздно.       Ремус беззвучно рассмеялся.       — Ты себя иначе не ведёшь.       — И слава богу.       — Не ругайся при отце. Он не любит.       — Выставит?       — Выставить — не выставит. Но накормит мылом.       — Сказать ему, сколько раз я слышал от тебя…       — Сириус.       В этот момент, в тёплом свете кухонной лампы, всё упростилось. Лишь для того, чтобы снова стать сложным через один кузнечиковый скачок стрелки.       Они встали из-за стола в десятом часу. Миссис Люпин проводила их до спальни.       — Ты будешь спать в комнате Ремуса. Не смогла приготовить гостевую, но если хочешь, завтра…       — Не, не, это то, что надо. Мы всегда с Ремусом всегда спали рядом в общежитии. Без его сопения уж и не усну, наверное.       Ремус нахмурился.       — Я не…       — Нет, — с притворной солидарностью кивнул Сириус.       — Неподражаем!.. Боже.       Обои слегка пузырились у потолка, а в углах прятались тени. Но постель — боже, постель! — оказалась такой мягкой, что он утонул в ней, как в облаке. Перины, набитые гусиным пухом, прошитые аккуратными стежками, пахли порошком, паром утюга и лаванды.       Скрип ступеней оповестил, что родители Ремуса ушли отдыхать; свет везде погас, погрузив дом во мрак, но Сириус и Ремус, как полагалось четырнадцатилетним, ещё долго не спали, сидели на подоконнике. Сириус не столько видел, сколько помнил, что на пижаму тот надел свитер с протёртыми локтями, чтобы не было холодно. Дым вился колечками, уходя в щель окна, где воздух тяжелел от дождя.       — Давно начал? — спросил Ремус, стараясь звучать равнодушно, но его пальцы слегка постукивали по раме — нервно, не в такт.       Сириус поднял папиросу к губам и затянулся, выпуская струйку дыма в сторону.       — Главный вопрос не «как», а «зачем». Назло.       — Назло кому?       — Всем. — Он пожал плечами, хотя без включённой лампы это было просто движение темноты. — Матери. Отцу. Всем нашим.       — Это же вредно.       — Всё вредно, золотце. Дышать — вредно. Жить — вредно. Особенно с такими, как я. — Он сделал ещё одну затяжку и подул дымом прямо в лицо Ремусу, но тот даже не дёрнулся.       — Ты же не хочешь, чтобы твои лёгкие стали как у старика в семьдесят лет.       — А вдруг я до семидесяти и не доживу.       Ремус замолчал. Он не знал, что ответить. Всё, что он мог сделать, — это сжать губы и угадывать по теням, бликам и шорохам, как Сириус играет с пеплом, стряхивая его в пустую склянку, специально подставленную Ремусом.       — Ладно-ладно, не кисни, как молоко. — Сириус вытянул руку, намочив и сигарету, и руку и бросив сморщившийся бычок на дно. — Я и так знаю, что ты не одобряешь.       — Ты не обязан бросать из-за меня.       — Да? А если я захочу?       Сириус был почти уверен, что Ремус поднял брови.       — Тогда… не знаю. Скажи спасибо.       — Спасибо, мамочка.       Тишина снова опустилась между ними, но на этот раз в ней не пряталось электричество. Ремус потянулся к лицу, провёл пальцами по щеке. Он быстро отдернул руку, будто обжёгся.       — Ты опять за своё, — сказал Сириус, не меняя тона, но в его искрящихся от отблеска окна глазах появилась та самая острота, с которой он мог разбить человека на куски.       — Ты о чём? Как ты вообще видишь в этой темени?       — Вопросом на вопрос, Люпин, запрещённый приём. Ты трогаешь лицо.       Ремус сжал зубы. Надо же ему расковырять всё подряд.       — У тебя просто лицо чистое.       — Ага. Лицо. Только лицо.       В полумраке послышался шорох. Ремус неясно увидел, как Сириус расстегнул верхние пуговицы рубашки и резко оттянул воротник, обнажив шею и верхнюю часть груди, — а затем схватил ладонь Ремуса, заставляя дотронуться. Кожа там была усеяна россыпью мелких точек, как будто кто-то рассыпал на ней крупу.       — Это не…       — Не то же самое? — Сириус фыркнул. — Ну да, у тебя воспаление, у меня сыпь. Но оба мы выглядим так, будто нас обсыпали ядовитым порошком.       Ремус убрал руку.       — У тебя хотя бы есть оправдание.       — Ах да. Моя «великая семейная трагедия», — Сириус усмехнулся, но в голосе не было ни капли веселья. — Воспаление души, вылезающее наружу.       — Я не это имел в виду. Я хотел сказать «стресс».       — Конечно. А вот мать говорит, что это знак. Что моё тело отторгает себя.       — Она нездоровый человек.       — Наоборот. Она изумительно последовательна. Последовательный психоз опаснее всего. Посмотри на этих диктаторов!.. — Сириус закрыл глаза, и блеск погас. — А теперь слушай внимательно. Я скажу это только один раз, и мы больше никогда об этом не вспомним. Думаешь, у меня хорошая кожа? Допустим. Но знаешь, что ещё? Я каждое утро просыпаюсь и вижу в зеркале нового симпатичного урода. И мне плевать.       Ремус сидел, будто оглушённый, а Сириус уже прислонился к подоконнику, как будто ничего не произошло.       Они заснули после полуночи с интервалом в полчаса. Говорят, в неизведанных по обстановке местах время тянется иначе: новизна распрямляет его тугие кольца, точно под воздействием горячего пара, и кажется, что оно растягивается, становится почти двое длиннее. Сириус всецело ощутил на себе иррациональный и в определённой степени целебный эффект незнакомого дома. День в доме Люпинов с лихвой мог бы заменить два. Часы словно кто-то постоянно переводил на час назад, стоило отвернуться; и это совсем не походило на то, как тягостно и уныло утекали в воронку мгновения, проведённые на Гриммо, 12.       Бывают зыбкие, но от своей «рассыпчатости» не менее приятные сны, состоящие из череды маленьких пробуждений, случающихся от шороха, подобного робкому и боязливому скольжению лысого мышиного хвоста по полу; от чувства сноведенческого падения, заканчивающегося пружинящей и неожиданной мягкостью реальности; от скрипа половиц, по которым никто не ходил, но которые жаловались на свою старость лишь в полной тишине холодного утра. Сон Сириуса был именно таким; после колокола он несколько раз проваливался в нежащую темноту собственных век, а затем выкарабкивался из неё, не прикладывая никаких усилий, без верёвочной лестницы или каната, а так, словно его подбрасывало вверх, к красновато-розовому свету, какой дают капилляры под кожей и не сомкнутые до конца глаза.       Юному телу нужен сон, но не в такой день, когда ты, привыкший спать в одиночестве, делишь комнату с другом, которого не видел полтора месяца. Будто кто-то осторожно поднимал его за волосы из тёплой, мутной воды, — вот так Ремус проснулся; сначала он почувствовал лишь тяжесть — тела, одеяла, собственных костей, собственных обрывочных снов, — а потом, постепенно, начал осознавать себя: пальцы, сжатые в кулак на подушке, холодную щеку, прилипшую к наволочке, и странное, почти болезненное тепло в груди. Он лежал на спине, ощущая под собой прохладу простыни, чуть влажной от ночного пота. Он открыл глаза, и первое, что они, всё ещё воспалённые и искажающие мир, увидели, — Сириуса, спящего на соседней кровати. Сириус лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — на груди, пальцы, испачканные во вчерашнем никотине, слегка согнуты, будто он что-то держал, что-то невидимое; губы приоткрылись, и Ремус представил вплоть до каждой чёрточки, как они выглядят, когда Сириус заливается смехом: чуть влажные, обнажающие острые клыки, чуть кривые от привычки ухмыляться только левым уголком. Сейчас он не смеялся, — он спал. Прядь приклеилась ко лбу в форме завитка (какими украшали первые буквицы в книгах), лицо расслаблено, безмятежно; а кожа наверняка тёплая, как парное молоко. В его естественности виделась вопиюще невыносимая и несправедливая красота — в том, как его слипшиеся ресницы отбрасывали тени на скулы, в том, как его грудная клетка медленно поднималась и опускалась.       А потом — потом Сириус вздохнул глубже; розовые веки открыли дымчатый — как от летнего костра — взгляд, окантованный чернильным кольцом. Дым — в глазах. Дым — на губах. У Ремуса был миг для того, чтобы притвориться спящим. Он его сознательно опустил, чтобы встретить глаза Сириуса своими. Сириус не выглядел слишком сонным. Хотя шесть часов утра явно не были его временем, он только притворялся, что готов спать до обеда. Иногда — не по нужде, а из принципа «могу, и всё» — валялся в постели половину суток, а иногда легко высыпался за пару часов и сохранял бодрость дольше, чем Питер, Джеймс и Ремус вместе взятые. В этом смысле его организм демонстрировал удивительное непостоянство и такую же удивительную выносливость.       — Рыцари снились? — прошелестел сиплый предрассветный голос, и Ремус не сразу узнал в нём свой собственный.       — Бр-р. Ух. А… — Сириус потянулся, чувствуя, как мышцы его спины и плеч мягко сопротивляются движению, будто не желая покидать удобное положение. — А?.. Какие ещё к херам рыцари?       — Это примета. Всем чужеземцам в Уэльсе сняться рыцари. Они благо… — Ремус зевнул в кулак, — …словляют их и дают разрешение находиться на этой земле.       — Я почти купился. Нет.       — Богом клянусь, если не снились, я тебе не завидую. Теперь тебя каждую ночь будет преследовать отрубленная голова Зелёного рыцаря.       Сириус приподнялся на локте, и одеяло сползло. Он зевнул — широко, так, что хрустнули челюсти, — и потёр кулаком левый глаз.       — «Отрубленная голова» — это уже что-то новенькое. — Он провёл языком по нёбу, скривился от горечи. — Блядь. Язык будто выдёргивали и сушили на верёвке.       — А вот это, — Ремус тут же приподнялся, опираясь на локоть, — уже чисто твоих рук дело.       — У тебя есть повод быть мне благодарным. — В уголках его глаз собрались мелкие морщинки. — Иначе я бы сейчас был в прекрасном настроении и тебе пришлось бы терпеть меня целый день. Я был бы оптимистичнее Джеймса.       — Ох уж эти ужасы.       — Зелёный рыцарь… — Сириус нахмурился, потирая переносицу; его пальцы, тёплые от сна, оставили на коже лёгкие белые следы. — Звучит как что-то про Мерлина. Или про драконов.       — Почти. Это XIV век, рыцарь в зелёных доспехах, который бросает вызов рыцарям…       — О. — Сириус изобразил проблеск внезапного знания. — Так это тот, который предлагает им отрубить ему голову, а потом поднимает её и уходит?       Брови Ремуса медленно поползли вверх, а губы сами собой растянулись в ошарашенной улыбке.       — Ты читал.       — Что-то там.       — Что-то там, — передразнил Ремус, всё ещё не веря. — Ты читал.       — Проклятие Пентесилеи, проклятье… Да не то чтоб прямо читал!.. — Слово «читал» он выделил так, словно оно было слишком непристойным даже для него. Сириус откинулся на подушку, глядя в потолок с преувеличенной небрежностью. — Просто в библиотеке валяется старый фолиант с рыцарскими балладами и с ветхим переплётом. Страницы вечно выпадали. Иногда, когда меня запирали в чулане за… ну, всё, — он махнул рукой, — я тайком вытаскивал страницы из книги. Чтоб не свихнуться и не начать кричать выпью. Было занятно.       Он говорил легко, будто шутил, но Ремус почувствовал, как что-то ёкнуло у него под рёбрами. Он представил мальчика в тёмном чулане, склонившегося над пожелтевшими страницами при тусклом свете какого-нибудь пыльного фонаря, и вдруг ему захотелось — до безумия — обнять Сириуса. Но желание, не успевшее родиться, уже отпели, погребли, засыпали землёй. Нельзя. Ни за что.       — Итак. Ты читал, — повторил Ремус вместо этого.       — Грешен.       — Сириус Блэк читал средневековую поэму.       — А что в этом такого? — Сириус закинул руки за голову. — Я же не полный неуч.       — Совсем даже нет. Ты просто предпочитаешь, чтобы все так думали.       — Ну… я читал не всю. Полегчало? — Сириус тряхнул головой, приведя волосы в ещё более богемный беспорядок. — Зато теперь, благодаря тебе, я знаю, что если мне во сне явится зелёный мужик с топором и начнёт орать на своём древнем кельтском… Что ж, значит, я нелегально нахожусь в Уэльсе.       Ремус рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить родителей, но от души, и от собственного смеха ему вдруг стало боязно. Неужели между ними всё по-прежнему? Неужели всё, что, казалось, отдалило их друг от друга, — игра воображения? Лишь бы это были так. Лишь бы.       — О, на этот случай могу дать совет, — сказал Ремус.       — Ну?       — Учи валлийский.       Сириус закатил глаза и фыркнул.       — Твои сучьи шутки, Люпин. Ранишь тупым копьём.       — Пойдём залечивать раны, — Ремус сполз с кровати, потягиваясь. — Какао и сконы. Точнее, сконы будут позднее. Мама отлично их печёт. А какао с меня. Только тише, родители ещё спят…       В начале шестого в доме Люпинов царила та особая тишина, что бывает только перед рассветом — когда мир ещё не проснулся, но уже перестал быть ночью. Воздух в кухне был прохладным, пропитанным запахом старого дерева и молока, оставшегося с вечера. Окно над раковиной слегка подёрнулось паром, на котором Ремус машинально вывел пальцем спираль — она тут же потекла, исчезая.       Кастрюлька с молоком стояла на плите, и Ремус, прищурившись от сонливости, помешивал её деревянной ложкой, следя, чтобы оно не пригорело. Он знал этот процесс так подробно, что мог бы проделать всё с закрытыми глазами, — столько же движений, сколько в заклинании: сначала молоко, потом какао, потом сахар, и ни в коем случае не наоборот.       Сириус склонил голову, подбородок упёрся в ладонь. Он наблюдал, как Ремус медленно, почти ритуально, всыпает в молоко какао — не спеша, чтобы не образовались комки.       — Соль. Соль? — со скепсисом уточнил Сириус, когда Ремус взял шепотку.       — Чтобы подчеркнуть сладость.       — Священнодействуешь? — Сириус, развалясь на кухонном стуле, смотрел на него с насмешливым любопытством.       Ремус не ответил, слишком погружённый в себя. Какао должно быть именно таким — не слишком сладким, с лёгкой горчинкой, с едва уловимым оттенком соли, которая раскрывает вкус.       — Мне не по себе. — Сириус наклоняется вперёд, положив локти на стол. — Это какой-то культ? Ты же не просто какао варишь, ты на него молишься.       — Зато вкусно, — бурчит Ремус, всё ещё помешивая.       Сириус задумался, потом вдруг потянулся и схватил Ремуса за запястье.       — Ш-ш! Думаешь, я коллекционирую шрамы и хочу ещё один?       — Ты когда-нибудь замечал, какие у тебя руки? — не слушая возмущения, Сириус перевернул его ладонь вверх, его пальцы скользнули по линиям.       Щекотно. Ремус попытался выдернуть руку, но Сириус не отпускал.       — Что?       — Они у тебя… — Сириус провёл большим пальцем по сухожилиям, затем по костяшкам, — …ух ты.       — Что?       — Редкая красота.       — Как ты и сказал, «почти купился».       — Я серьёзен. — Сириус поднял глаза, и в них и правда не было привычных пузырьков насмешки. — Длинные пальцы, тонкие суставы. Видно, что ты много пишешь. И… Вот, смотри. — Сириус прижал его ладонь к своей, сравнивая. — У тебя линия сердца идёт прямо, без изгибов. Это значит… что ты упрямый.       — Боже, ну и чушь.       — А приметы о рыцарях — не чушь? Лицемер чёртов. — Сириус рассмеялся. — У моей бабушки была целая книга про это. Она могла по руке определить, кто из её гостей достоин сидеть за её столом. Это я к тому, что у тебя аристократическая рука, Люпин.       Ремус покачал головой, но не стал отнимать руку.       — Я не аристократ.       — А вот и нет. — Сириус ухмыльнулся. — Ты лучше. Потому что у тебя ещё и мозги есть.       Ремус не отнял руку. Ведь в противном случае тепло ладони Сириуса исчезло бы.       — Ты слишком много думаешь о ерунде.       — Эх, золотце.       Сириус внезапно подносит его ладонь к своим губам и кусает за мизинец.       — Ай! Чёрт! — Ремус дёрнулся, но Сириус уже рассмеялся.       — Вот. Теперь ты точно не забудешь, что у тебя потрясающие руки.       Ремус посмотрел на него — на самоуверенный, невыносимо живой образ, — и ему сделалось тоскливо от того, как всё это хорошо — будто бы не для него. Будто бы кто-то сказал: «На, подержи пять минут».       — Ладно, — Ремус вздохнул, скрывая дрожь и странную тоску по уходящему мгновению, — держи свою чашку.       Случаются моменты, когда время не течёт, а стоит — как вода в заброшенном колодце, покрытая плёнкой ила и опавших листьев. После какао — густого, с пенкой, оставляющей на губах горьковатый поцелуй, — в доме Люпинов воцарилось ожидание. Родители ещё не проснулись; за окном гематомная лиловость сменилась прозрачным, как газовая ткань, утром, и свет, просачивающийся сквозь занавески, лежал на полу бликами, которые словно не резали ножницами, а рвали руками, как ветошь. Сладкая густота осела на языке; Ремус поставил чашку на стол, следя за тем, как керамическое дно мягко стукнуло о дерево. Надо было вымыть её, но он не двигался. Сириус сидел напротив, балансируя на задних ножках стула (а как же иначе, как же без эквилибризма?). Но именно сейчас, в этой тишине, в этом уютном рассеянном свете кухни, напоминающем вычищенное серебро, Сириус казался почти обыкновенным, — и это пугало. Как относиться к тому, что Сириус — ураган, который врывался в любую комнату, заставляя воздух дрожать от смеха, — вот так просто сидит рядом и молчит, а его пальцы с розовыми ногтями просто лежат на столе?       Наконец Сириус встал, отодвинув стул с резким скрипом.       — Ладно. Пойду приведу себя в порядок.       Ремус машинально кивнул, не отрывая взгляда от того места на столе, где только что лежали пальцы его лучшего друга.       Сириус вышел из кухни, и его шаги по деревянным ступеням звучали громче, чем нужно. В ванной он умылся ледяной водой, стараясь не смотреть на своё отражение — ему казалось, что если он посмотрит слишком пристально, то увидит не себя, а кого-то другого: того, кто — на беду — позволил себе разжать душу и влить в неё немного медового тепла. Он не хотел подобного чувства. Оно напоминало ему о слабости, а слабость каралась пуще любого. Слабость проложила маршрут из жалкого детства, словно будто он снова стал тем малышом, который плакал в чулане, прижавшись лбом к коленям. Только ведь унижения здесь не было. Да. И боли? Верно. Он вспомнил, как минуту назад Ремус улыбался, разливая какао, а затем его лицо снова стало сложным, с тенью усталости в уголках глаз. Почему он всегда так делает?       Он закрыл глаза.       В голове — Джеймс. Мысль о нём пришла сама собой — как согретая солнцем волна.       Джеймс — его лучший друг — смеялся, когда делалось невмоготу, потому что смех — противоядие. Джеймс не прятал эмоции, не превращался в загадку, не заставлял его чувствовать себя слепым котёнком, тыкающимся носом в стену. Джеймс не боялся сказать: «Ну и ладно» — и двигаться дальше. С Джеймсом было просто. Но даже эта мысль вызвала волну раздражения. «Ты же знаешь, что это не так. Ты же знаешь, что и он не такой уж простой».       Он сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони.       Он задержался. Нарочно.       Завтрак прошёл в молчании. Лайелл Люпин читал «The Daily Prophet», изредка комментируя новости — не столько для собеседников, сколько для самого себя.       К вечеру Сириус понял, что день в доме Люпинов — череда маленьких ритуалов. Утро — кофе, газеты, работа в огороде. День — обед (обязательно вместе, за одним столом), потом чтение или прогулка. Тихие разговоры. Никаких излишеств. Аскетизм и порядок.       Горящий золотом торшер тонул в синеве сумерек за окном, и тени от посуды на полках тянулись длинными, дрожащими пальцами. Запах тушёных овощей и свежего хлеба всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с горьковатым ароматом чая, который Хоуп разливала по фарфоровым кружкам с потрескавшимися ободками. Сириус сидел за столом, подпирая щёку ладонью, и барабанил пальцами по деревянной столешнице в такт музыке, которую никто, кроме него, не слышал. Его чёрные волосы, ещё влажные после вечернего душа, падали на лоб, а глаза блуждали где-то под потолком.       — Ты всё время что-то напеваешь, — заметила Хоуп, ставя перед ним чашку. — Мне кажется, или это что-то из магловского радио?       Он вздрогнул, словно пойманный на чём-то запретном.       — Возможно.       — Более чем. — Она села напротив, обхватив ладонями свою чашку. — Я узнаю этот ритм. Что это?       — «T.Rex», — пробормотал он, отводя взгляд. — Глупости, в общем-то.       Хоуп приподняла бровь.       — Разве?       — Ну да. Всё это «детонатор любви» и «металлический господин»… Полная чепуха. Но зато звучит… — Он замялся, подбирая слово. — Звучит так, будто в уши вливают патоку.       Она рассмеялась — таким очаровательным женственным смехом (который она явно позволяла себе редко), который заставил Сириуса на мгновение забыть, что он вообще-то должен стесняться.       — Значит, ты слушаешь это не только из-за ритма?       — Да нет же! Просто… — Он вздохнул, сдаваясь. — Ладно. Это Ремус мне втюхал. Кассеты подсовывал. Сначала я думал — ну, маглы, что с них взять, но потом… — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от собственного признания. — Чёрт, да они просто взрывают мозг. Вот и всё.       В глазах миссис Люпин — таких же, как у Ремуса, только ещё мягче, — мелькнуло что-то понимающее.       — Он всегда любил музыку. Ещё маленьким мог часами сидеть у патефона.       — У… чего?       Она встала, подошла к буфету и выдвинула нижний ящик. Оттуда она достала что-то, завёрнутое в пожелтевшую газету, и бережно развернула.       — Вот.       Перед Сириусом предстал старинный патефон — деревянный ящик с медным раструбом, покрытым паутиной мелких царапин. Винтажный, потрёпанный, но всё ещё целый.       — Твою ж… Простите. Бог мой! — Сириус потянулся к нему, но в последний момент остановился, словно боясь сломать. — Это ж антиквариат.       — Почти. Его ещё мой отец купил. — Хоуп провела пальцем по крышке, смахнув пыль. — Ремус обожал его в детстве. Включал пластинки и представлял, будто внутри живёт маленький оркестр.       — Вы шутите?       — Ни капли.       Сириус засмеялся — не свойственным ему глупым, почти детским смехом.       — Боже, Люпин, какой же ты…       — Какой я? — раздался голос из коридора.       Ремус стоял в дверях, мокрый после душа, с полотенцем на плечах. Его взгляд скользнул с матери на Сириуса, потом на патефон.       — О нет.       — О да, — Сириус сиял. — Ты что, скрывал от меня, что у тебя дома есть музейный экспонат?       — Он не работает.       Но Сириус уже крутил ручку, проверяя механизм.       — Хоуп, у вас есть пластинки?       — Конечно, — она достала из того же ящика стопку потрёпанных конвертов. — Вот.       Сириус схватил первую попавшуюся, водрузил на патефон, завёл ручку и опустил иглу.       Из раструба полилась музыка — трескучая, далёкая, но всё ещё живая. Джазовые трубы, томный саксофон, голос певицы, будто пробивающийся сквозь время.       — «I’m in the Mood for Love»… — прошептала Хоуп, и вдруг её глаза засияли. — О, я обожала эту песню в молодости.       Сириус встал.       — Потанцуете со мной?       — Я… подожди, что?       — Потанцуете. Со мной. Не отказывайтесь, Хоуп.       — Сириус, я же…       — Вы только что сказали, что любили эту песню. У меня хорошая память. Только поэтому я сдал экзамены по истории магии в том году.       — Что ж, наглец…        Ремус стоял у двери, стиснув полотенце, и смотрел. Его мать — такая обычно сдержанная, осторожная — смеялась, поправляя волосы, позволив этому чёртовому выскочке кружить её по кухне, как на балу. Ремус тихо скользнул в тень коридора, но не ушёл. Он прислонился к стене, слушая их смех, музыку, голос матери, рассказывающей Сириусу о том, как маленький Ремус пытался дирижировать воображаемым оркестром, стоя на табуретке. И в этот момент он понял две вещи. Первая: Сириус Блэк — единственный человек на свете, который мог заставить его мать танцевать. И вторая: он, наверное, никогда не простит ему этого…       На следующее утро Сириуса разбудил колокольный звон. Сириус открыл глаза и увидел, что Ремус уже сидит на своей кровати, прислушиваясь.       — Это церковный колокол, ветер доносит, — пояснил он. — Каждое утро.       Они молча смотрели в окно.       Ремус сгорбился.       — Показать тебе кое-что?       — Да.       — Тебе может это не понравиться.       — Пускай.       Он встал, и Сириус последовал за ним — босыми ногами по холодному полу, мимо кухни, вниз по узкой лестнице, которая скрипела, словно предупреждая: не ходи.       Глубокие борозды шли от самой ручки до нижнего края подвальной двери, будто что-то рвалось наружу, царапая, кусая, отчаянно. Замок — маленький, хлипкий, — висел криво, будто его уже вырывали пинками.       Сириус открыл было рот, но с губ не сорвалось ни звука.       — Да, — сказал Ремус. — Я.       Он толкнул дверь, и та открылась с противным скрипом. Подвал дышал сыростью, железом и чем-то мускусным. На стенах — царапины. На полу — стружка.       Сириус почувствовал, как по спине пробежали мурашки.       — Раньше этого не было. Раньше я просто… терпел. Но теперь…       Он повернулся, и в его глазах стояло что-то новое — не страх, нет. Скорее, усталость. Сириус хотел сказать что-то, — но слова застряли в горле. Вместо этого он шагнул вперёд и нащупал руку Ремуса. Та была холодной, с шершавыми костяшками.       — А твой отец?.. — начал он.       — Он думает, что я не справлюсь… могу не справиться, — резко сказал Ремус. — Что мне нужны поблажки.       — А тебе не нужны?       — Мне нужна новая дверь.       Сириус сжал его пальцы. «Наш человек. Наш».       Мельница с покосившимися лопастями, застывшими в немом ожидании ветра. Зелёный хаос Уэльса окружал повсюду: кусты, оплетённые плющом, трава, высокая, некошеная, в которой прятались жуки и ящерицы; дальше — холмы, мягкие и неровные, как спина спящего медведя. В голове невольно рождались ассоциации со старой рубашкой, которую надеваешь не по размеру, но в которой всё равно тонешь с удовольствием. Туман висел над озером. Ветер шевелил осоку, и вода, чёрная и вязкая, лениво лизала берег. Они переобули резиновые сапоги и взяли с собой дождевики. Солнце только начинало подниматься.       — Здесь красиво, — прошептал Сириус.       Ремус кивнул.       Они опустились на сырую траву спиной к спине.       — Давай сыграем, — предложил Сириус.       — Во что?       — Если я угадаю что-то о тебе правильно — ты поворачиваешься к озеру. Если нет — к лесу.       — Ладно.       — Ты ненавидишь сливочное масло в каше?       Ремус повернулся к лесу.       — Ты целовался?       Ремус — к лесу. Сириус — к озеру.       — С кем? — вырвалось у Ремуса.       — Не по правилам. На этот вопрос нельзя ответить «да» или «нет».       Они продолжали так, пока их лица не начали поворачиваться так часто, что щёки стали соприкасаться.       — Ты хотел бы остаться здесь навсегда?       Сириус повернулся к лесу. Ремус — к озеру. На секунду воцарилась тишина.       Сириус сглотнул и всё-таки спросил:       — Ты когда-нибудь врал мне?       Ремус замолчал. Потом его голова медленно повернулась к озеру.       Болотная вода сочилась сквозь камыши, образуя мелкие плёнки на поверхности, похожие на чешую. Тропинка, по которой они возвращались обратно, то и дело терялась в зарослях осоки, и тогда им приходилось пробираться наугад, ощупывая почву сапогами, чтобы не провалиться в скрытые водой ямы. Воздух набух от кисловатого запаха торфа, — гниющих листьев и болотных трав, — вызывающего дурноту и головокружение. Ремус пробирался сквозь заросли первым, осторожно ступая по кочкам, покрытым скользким мхом; ему в нос ударил железистый аромат. Сириус шёл за ним, ступая след в след.       — Тут надо перейти ручей, — через плечо бросил Ремус, для подстраховки цепляясь за ветки низкого кустарника. — Смотри, где я наступаю, пожалуйста.       — Мы не заблудились? — послышалось позади, но уже близко, — Сириус сократил расстояние; его быстрое дыхание почти дотягивалось до шеи Ремуса.       Собираясь ответить, он чуть повёл подбородком, но в то же самое мгновение его стопа вдруг ушла вниз — вязко, как сырое тесто, и внезапно, как скоропостижная смерть, — и он почувствовал, как холодная жижа заливается в ботинок. Прежде чем он успел вскрикнуть, его ноги уже поехали вниз по скользкому склону, прямо к мутной воде. Лишённый согласных звуков выдох: «Осторожно!» Сириус успел схватить его за руку; его пальцы впились в запястье Ремуса так сильно, что боль тут же отозвалась в костях; Ремус почувствовал, как его тело на мгновение зависает в пустоте, а затем — рывок, — но инерция подвела, и они оба полетели не в воду, но на мокрую траву, сплетаясь руками и ногами, как будто их тела вдруг решили завязаться в один тугой узел. Сириус проявил ловкость и успел перевернуться, чтобы принять удар на себя, и Ремус рухнул на него, выбив из его груди весь воздух. Сириус зашипел, но не от боли, а от неожиданности.       — Цс-с… Цел? — прошептал он, глотнув спасительный кислород, будто кровь из собственного горла.       Ремус чуть сместился в сторону и кивнул, собираясь напомнить, что не Сириус должен такое спрашивать, но губы не разомкнулись, — их точно склеили. Он запоздало смутился, осознав, что минуту назад буквально придавил собой Сириуса.       Они оба застыли, тяжело дыша, и Ремус заметил, что пальцы Сириуса всё ещё сжаты тугим браслетом вокруг его руки — почти болезненно, словно тот опасался, что он исчезнет, если ослабить хватку. Тишина размножалась спорами; только их дыхание, прерывистое и тёплое, и шелест травы над головой. Он увидел, что Сириус смотрит на него — не так, как обычно, а будто впервые разглядел по-настоящему; солнце, пробиваясь сквозь туман, упало на лицо Сириуса, и Ремус вдруг заметил то, чего раньше не замечал: крошечную родинку под левым глазом, едва заметный шрам на подбородке, пятнышки-искорки в радужках, похожие на запятые из ртути; в зрачках отражались небо, трава, сам Ремус — маленький, словно жук, пойманный в клейкую каплю воды; его кожа, испачканная грязью, казалась бледнее, прозрачнее, а губы — чуть приоткрытыми, как если бы он хотел что-то сказать, но слова — необъятные и обжигающие нёбо — не могли выйти. И в этот миг Ремус понял, что видит его не просто Сириуса — а Сириуса, каким он был в семь лет, в одиннадцать, каким будет в тридцать, в пятьдесят. Будто время спрессовалось до состояния одного концентрированного вдоха, и все их встречи, все ссоры, все случайные или намеренные столкновения рук и локтей в коридорах Хогвартса, все сегодняшние соприкосновения щёк — всё это сосредоточилось и заспиртовалось здесь, прямо здесь — во взгляде. Сириус, должно быть, почувствовал то же самое — потому что его пальцы вдруг разжались, но не отпустили, а лишь слегка сдвинулись, скользнув по ладони Ремуса, как будто проверяя: ты ведь настоящий, да? Трава под ними — влажная; земля — холодная. А там, где их тела соприкасались, текло тепло, почти будоражащее, почти дымящееся. Сириус не отводил глаз. Ремус тоже. Их пальцы сплелись — неловко, по-детски, — но в этом сплетении оказалось что-то настолько острое, что оба едва не закричали.       Благодарность? Преданность?       Но если так — то почему им обоим было так страшно?       Они лежали, дыша в унисон, и в этом дыхании было что-то древнее, чем они сами, — сама земля дышала через них.       А потом Сириус приподнял свободную руку и стряхнул с лица Ремуса комочек грязи.       — Ты весь перемазался. Вот… чёртова… неуклюжесть…       — Ты тоже, — сказал Ремус, не понимая смысла ни собственных слов, ни слов Сириуса.       Сириус улыбнулся — не обычной ухмылкой, а как-то по-другому, как-то ласковее.       — Ладно. Пошли. А то скоро стемнеет.       Они поднялись, отряхнулись — и продолжили прокладывать путь к дому.