Крик разбитых часов

With ivory skin and eyes of emerald green…

Your smile is like a breath of spring,

Your voice is soft like summer rain,

And I cannot compete with you, Jolene…

Dolly Parton — «Jolene» (1973 г.)

***

Бессмысленно пытаться понять людей. Надо схватывать намеки — не совсем то, что говорится, однако и не вполне то, что делается.

Вирджиния Вулф, «Комната Джейкоба»

Весна, 1976

      Пыль, поднятая сотнями ног, кружила в воздухе, золотистая и невесомая, оседая на складках мантий, на волосах, на ресницах, — а Мэри Макдональд стояла у стены, прижав к груди потрёпанный томик с выцветшим корешком, и наблюдала; ступени лестницы, изъеденные временем, как зубы — кариесом, впитывали шаги, превращая их в глухие удары, в отголоски чужой жизни, которая кипела вокруг, но никогда не касалась её. Группа слизеринцев прошла мимо, их смех вызвал вибрацию в воздухе, а затем оставил за собой дрожащую тишину. Один из них бросил взгляд в её сторону, и Мэри почувствовала, как кожа на спине стала влажной, — но он уже отвернулся, даже не запомнив её лица. Окно в конце коридора рисовало на полу узор из света и тени, и Мэри шагнула в него, ощущая, как солнечные пятна скользят по её рукам, по страницам книги, по бледным, почти прозрачным пальцам. За стеклом клубились облака, белые и пушистые, как ощипанные перья гигантской гусыни, а где-то внизу, за пределами замка, зеленели холмы, такие далёкие, такие невозможные, что казалось — дотронься до стекла, и они рассыплются миражом. Где-то за спиной хлопнула дверь, и волна прокатилась по коридору. Мэри не обернулась. Она знала эти звуки, знала этот замок — каждый его камень, каждую щель, каждый взгляд, скользящий мимо, будто она — часть стены, часть пейзажа, нечто невидимое, не стоящее внимания. В книге, которую она держала, жили другие вселенные и измерения, там шумели леса, пели ручьи, смеялись герои, и никто не смотрел сквозь них; там можно было исчезнуть, раствориться в строчках, стать кем угодно — только не собой. Мэри прижала книгу крепче и закрыла глаза.       Коридоры Хогвартса в обеденный час пустынны, как вымершие галереи старинного замка. Мэри шла по ним медленно, почти неслышно, — боясь нарушить хрупкое равновесие тишины. Её шаги — лёгкие, будто у птицы, ступающей по тонкой ветке, — не оставляли следа. Её фигура — невысокая, с мягкими округлыми плечами и чуть полноватыми бёдрами — не могла заинтересовать. Волосы цвета пшеницы, выгоревшей на солнце, собраны в простую косу, которая лежала на спине, как верёвка, забытая на палубе галеры. Лицо — бледное, как выцветшие обои в доме её деда, с рыхлыми щеками, — не блистало ни яркостью черт, ни живостью выражения. Даже глаза, сизо-голубые, казались потускневшими от постоянного желания остаться незамеченной, но если бы кто-то потрудился взглянуть на неё пристальнее, он бы увидел другое, — что в её взгляде, устремлённом куда-то вдаль, за стены замка, таилась загадка — та самая, что бывает у людей, живущих в двух пространствах сразу. В одном она значилась в классных списках как Мэри Макдональд, тихая, незаметная пятнадцатилетняя девочка, которая сидела на задней парте и редко поднимала руку; в другом же — она обращалась героиней бесконечных историй, которые она рассказывала себе по ночам, лёжа в постели и глядя в потолок. Там её голос звучал громко и чётко, а люди оборачивались, чтобы посмотреть на неё. Здесь, в реальности, она предпочитала молчать.       Она не относилась к числу тех, кого замечали. Замечали кого-то вроде Марлин Маккиннон с её дерзкой улыбкой. А она?..       Её замечал только он. Он. Имя терзало сознание так же бесцеремонно, как аромат его одеколона — с чем-то металлическим, как монеты со столетней патиной, — терзал ноздри. Он. Беду кликать ни к чему — сама придёт.       Читальный зал Хогвартса походил на аквариум, наполненный золотистой пылью; солнце, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, раскладывало на дубовых столах световые прямоугольники, и в них плавали пылинки — медленные, сонные, бесцельные.       Мэри только вышла из библиотеки, когда услышала за спиной шаги — тяжёлые, нарочито громкие. Она не обернулась.       — Макдональд… — Его голос прокатился по коридору, как скользкий камень по льду.       Она сделала вид, что не слышит.       — Эй, толстушка, я с тобой разговариваю!       Он догнал её легко, будто она и не пыталась уйти. Его дыхание — горячее, с примесью мятных леденцов, которые он постоянно жевал, — коснулось её уха.       — Что несешь? Дневник с любовными стишками?       Он схватил верхнюю книгу и дёрнул. Мэри инстинктивно прижала остальные к себе, но одна всё же выскользнула и с глухим стуком упала на пол.       — Ой-ой, уронила! — он фальшиво ахнул, поднимая её. — «Волшебные твари и где они обитают»… Поздравляю. Ты наконец-то решила найти себе пару среди троллей?       Мэри молча протянула руку.       — Ах да, прости, как бестактно с моей стороны… — Он сделал вид, что хочет вернуть книгу, но в последний момент дёрнул её в сторону. — Неуклюжая ты, Макдональд. Всё роняешь.       Он бросил книгу на пол снова.       Мэри наклонилась, чтобы поднять её. В этот момент он резко шагнул вперёд — и наступил ей на мантию.       — Ой, опять?       Она не упала, но её лицо вспыхнуло — не от злости, а от стыда.       — Ты что, не умеешь говорить? Или ходить? Или думать? — Он наклонился, так близко, что она почувствовала запах — резкий, как уксус. — Или тебе нравится, когда на тебя наступают?       Мэри не ответила. Она знала: любое слово, любой взгляд только разожгут его.       Он ждал реакции. Не дождался.       — Ну и ладно.       Он толкнул её плечом, проходя мимо, и исчез за поворотом, оставив после себя лишь лёгкое эхо. Мэри стояла неподвижно, пока звук не растворился в тишине, а потом медленно подняла книгу. На обложке остался грязный след от его ботинка. Она провела пальцем по пятну, будто пытаясь стереть его. Не вышло. В её глазах, обычно таких спокойных, что-то дрогнуло: не слёзы, а что-то другое — твёрдое, как камень на дне реки, который вода не может унести. Она глубоко вдохнула, поправила сумку и пошла дальше — так же тихо, так же незаметно, но теперь в её шаге была лёгкая перемена. Будто она на секунду перестала бояться — хотя бы на секунду.       Она заметила его, когда повернула за угол: тот стоял у окна, застывший, как тень, втянутая в узкую щель между камнями, и его чёрные волосы, жирные и неопрятные, падали на остроугольное лицо, скрывая выражение. Он всегда видел — и не вмешивался. Они никогда не говорили об этом, но Мэри-то знала: он видел, как Малсибер и его друзья издевались над ней. Ещё бы не знал, они же приятельствовали. Он видел, как они толкали её в коридорах, как смеялись, когда она роняла книги. И каждый раз он просто стоял и смотрел — не с усмешкой, не с сочувствием, а с тем же пустым, нечитаемым выражением, которое он носил, как маску. Снейп поднял глаза, когда она прошла мимо, и на мгновение их взгляды встретились. Его глаза — дёготь, — в котором увязло нечто страшное, огромное, неназываемое. Мэри хотелось что-то сказать. Спросить: «Почему ты никогда не помогаешь?» Или: «Ты тоже считаешь меня никчёмной?» Словам не хватало смелости, чтобы сорваться с языка.       А он, — как будто угадав её мысли, — лишь слегка сжал губы и отвернулся, снова погрузившись в свои мысли.       Ночью, лёжа в своей постели (девочки с её курса уже спали или притворялись спящими), Мэри смотрела в потолок и думала: «Какая нелепость! Мир состоит из глупостей и парящих, — не имеющих под собой никакого основания, — чувств». Она перевернулась на другой бок, спиной к лунному свету, струившемуся через окно — к миру, который её не замечал.       В тот день — день-знамение — каменные ступени, ведущие во внутренний двор, были скользкими от осеннего дождя. Мэри спускалась медленно, держась за перила, но её пальцы дрожали. Она понимала, насколько небезопасно идти этой дорогой — Малсибер и его дружки часто рыскали здесь после уроков, — но сегодня она опоздала на ужин, а идти через тёмный коридор казалось ещё страшнее. Она не услышала шагов; только резкий толчок в спину — и мир перевернулся. Она не успела вскрикнуть. Руки инстинктивно выбросились вперёд, но каменные ступени были неумолимы. Колени ударились первыми, затем локти, затем голова — с глухим, отвратительным стуком.       — Осторожнее, Макдональд! — Она не видела его лица, — только тени, скользящие по стенам, только смех — не один, а несколько, сливающихся в один ядовитый хор. — Ты что, не видишь, куда идёшь? Ты же знаешь, что толстые девочки падают громче всех.       — Слышал, маглы знатно закладывают за ворот. Её старикан тот ещё пьянчужка. Может, она пьяна?       — Или просто непроходимо тупа?       Мэри попыталась подняться, но ноги не слушались. В висках стучало, в глазах плясали чёрные точки. Она почувствовала, как что-то тёплое и липкое стекает по колену — кровь.       — Ой, разбилась!       — Кто-нибудь позовёт медсестру?       — Стой, стой!.. Зачем? Пусть сама ползёт.       Они ушли так же внезапно, как появились.       Мэри осталась сидеть на холодных ступенях; ногти впились в ладони.       Он появился из ниоткуда.       — Мэри?!       Джеймс Поттер остановился перед ней, широко раскрыв глаза. Его волосы, вечно взъерошенные, казались ещё более беспорядочными, будто он бежал.       — Что случилось? Что…       Мэри быстро опустила глаза.       — Ничего. Я просто споткнулась.       — Споткнулась? — Он присел рядом, осторожно касаясь её плеча. — Ты вся в крови, и… — Он инстинктивно поднял взгляд, замечая кого-то. — Стоять! — крикнул он, но те уже растворялись в коридоре, оставляя за собой шлейф сырого гогота.       Мэри дёрнула его за рукав:       — Джеймс, не надо. Пожалуйста. Это не страшно.       — Как это не страшно?!       Он уже достал платок (чистый, с монограммой «Ф.П.») и прижал к её колену. Кровь впитывалась, как в промокашку, но Мэри отстранилась.       — Не надо. Я сама.       Джеймс Поттер замер, его пальцы сжали ткань.       — Мэри…       Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент раздался новый голос.       — Что здесь происходит?       Лили Эванс стояла на верхней ступени.       — Мэри упала, — быстро сказал Джеймс.       — Я вижу. — Лили спустилась вниз, её глаза скользнули по разбитым коленям, по дрожащим рукам. — Кто это сделал?       — Никто. Я сама.       — Враньё, — сказал Джеймс. — Это Малсибер. Или Снейп. Или все они вместе.       Лили нахмурилась.       — Ты не можешь просто так обвинять людей.       — Попадись они мне сейчас, угрозами они бы не отделались…       — Ты вообще слышал себя? — Лили чуть не задохнулась от гнева. — Ты ведёшь себя как… как они!       — Люди просто так не падают, Эванс! И если ты выгораживаешь своего дружка и закрываешь глаза на его паскудство, это не означает…       Мэри зажмурилась, будто это могло повлиять и на её слух. Некстати вспомнились ссоры родителей.       — Пожалуйста… просто оставьте меня. Прекратите это.       Оба замолчали. Лили опустилась на колени рядом с ней.       — Давай я помогу тебе дойти до госпиталя.       Мэри хотела отказаться, но в её груди зарождалось что-то тяжёлое и тёплое — стыд, страх, а ещё благодарность. Она кивнула. Лили осторожно взяла её под руку, а Джеймс стоял рядом, сжав кулаки.       — Я разберусь с ними, — пробормотал он.       — Не надо, — прошептала Мэри. — Джеймс, умоляю…       Поттер уже не слушал, а Лили настойчиво вела её прочь.       День сменялся вечером. Тьма, жидкая, текла по коридорам Хогвартса, цепляясь за выступы каменных стен, за полустёртые барельефы, за потрескавшиеся от времени витражи, чьи стеклянные панно — некогда яркие, как тысячи колибри, — теперь лишь тускло мерцали в свете факелов. А утром — разноцветная картина вспыхнет. Сегодня сменялось завтра. Разбитые губы, гневные отповеди; их припугивали исключением, их пытались гнуть, не ломая, — не выходило, уж слишком твёрд сплав, из которого их отлили. Всё — не о Малсибере и его друзьях, — а о тех, кого слизеринцам не превзойти ни в этом столетии, ни в следующем; кому они и в подмётки не годились.       Мэри Макдональд не подслушивала намеренно, это из раза в раз, всегда случалось само собой — как внезапный приступ чихания; она просто оказывалась в нужном месте в нужное время, и слова, не предназначенные для её ушей, врезались в сознание, будто треугольные куски разбитого зеркала, отражая фрагменты чужих жизней, которые она не просила видеть. Вот так она и узнала о них. Не сразу, не целиком, — но она собрала другой «витраж».       Их голоса, перекрывающие друг друга, донеслись первыми.       — Ну и ладно, пусть думают, что хотят!..       Джеймс Поттер. Она узнавала его всюду, даже если он шёпотом говорил.       — Они и думают. И, между прочим, не без оснований…       Каждое слово он предварительно взвешивал на невидимых весах, отмеряя, сколько в нём иронии, а сколько — настоящей горечи. Люпин.       Мэри прижалась спиной к полке, чувствуя, как корешок какой-то древней книги впивается ей в лопатку. Она не хотела, но её уши, будто намагниченные, сами ловили обрывки, а память — раскладывала их перед ней, как карты таро, пытаясь сложить в осмысленный рисунок.       — …а если он снова полезет к Макдональд?       Сердце ёкнуло, будто кто-то дёрнул за невидимую нитку, пришитую к рёбрам.       — Тогда я ему лицо перекрашу. Окончательно. — Голос — с гравировкой глумления — звучал так, будто обладатель уже знал, чем всё закончится, и ему оставалось лишь наблюдать за тем, как другие догоняют его мысль. Блэк.       Мэри зажмурилась. Они говорили о ней. Не с ней — о ней. Как будто она была ещё одним пунктом в их бесконечном списке «что нужно исправить в этом мире» — между делом, после завтрака и до обеда.       — Она не захочет, чтобы ты лез. Ты же знаешь её.       Люпин.       — Знаю. Но это не значит, что я позволю…       — Позволишь.       Мэри приоткрыла один глаз и увидела — нет, не увидела, а почувствовала — как Блэк поворачивает голову, будто бы улавливая чьё-то присутствие; его взгляд, острый, — как плиссуар, — скользнул по полкам, по теням, по щели между книгами, — и на мгновение ей показалось, что он смотрит прямо на неё. Но нет. Он не видел её. Никто никогда не видел.       Да, Мэри Макдональд обладала даром, который не значился ни в одном учебнике по магии, не упоминался в списках исключительных способностей, не фигурировал в перечнях наследственных талантов, — даром, который она сама считала скорее проклятием, чем благословением. Она слышала то, чего не должна была слышать. Не в буквальном смысле — её уши не улавливали шёпоты сквозь стены, её слух не проникал сквозь запертые двери, но невидимый режиссёр намеренно оставлял её в углах коридоров, за колоннами, в тени арок, заставляя становиться свидетелем чужих разговоров, чужих ссор, чужих откровений…       Обрывки фраз, смех, шарканье подошв по полу. Мир, казалось, настойчиво подсовывал ей эти моменты, будто проверяя, заметит ли она, уловит ли то, что скрыто за словами, за интонациями, за паузами, — те крошечные трещины, сквозь которые просачивалась правда.       Поттер топал в авангарде — небрежной, размашистой походкой, — коридоры Хогвартса были ему чем-то вроде собственного сада, где он мог позволить себе растопыривать локти и задевать стены. Смех, громкий и заразительный, отскакивал от сводов, как мяч. За ним, чуть отставая, но не теряя шага, скользил Блэк. Люпин шёл рядом, его движение было таким, словно он боялся разбудить что-то спящее под камнями. Петтигрю семенил позади, то и дело спотыкаясь о собственные ноги; его тело никак не могло договориться с пространством.       — Ты видел его лицо? — Поттер обернулся, и в его глазах, за стеклами очков, прыгали весёлые блики. — Я думал, он взорвётся, как перегретый котёл!       — Ты перестарался, — Люпин покачал головой, но уголки его губ дрожали; он изо всех сил сдерживал улыбку. — Она могла пойти к Макгонагалл.       — А что он скажет? «Профессор, Поттер назвал меня слюнявчиком для великана»? — фыркнул Блэк, подхватывая шутку, но его взгляд скользнул куда-то в сторону, будто он искал кого-то — или чего-то — ещё.       Мэри замерла, поскольку понимала: не её это ноша, не должна она была этого слышать, не должна была знать, что за бравадой скрывается что-то ещё — что-то, чего они сами, может быть, не осознавали.        Она знала их всех — не так близко, как хотелось бы, но достаточно, чтобы составить мнение. Джеймс Поттер — мальчик из её детства, тот самый, что когда-то запускал с ней воздушных змеев в Плакли. Он вырос. Его забавы приводили к слезам — из любых глаз, кроме его собственных. Его шутки оставляли синяки — на его и чужих телах. Но Джеймс никогда не преследовал такой цели, просто «не рассчитывал комедийных сил». А вот Блэк — другое дело; он пугал её. Не потому, что был злым (хотя мог быть — о, как мог!), а потому, что в нём было что-то слишком настоящее. Когда он смотрел на тебя, казалось, он видел сквозь — все твои страхи, все слабости. И смеялся над ними. Или — что хуже — не смеялся. Ремус Люпин — глубокий колодец с глазами шестидесятилетнего. Его улыбка всегда достигала глаз с опозданием, проходя долгий путь. Он казался старше всех их, точно прожил не одну, а несколько жизней. Мэри видела, как он иногда сжимал кулаки, когда думал, что никто не смотрит. Питер Петтигрю… Бедный Питер. Он казался раненым — не физически, а как-то иначе. Его сердце было сделано из хрупкого материала. Он цеплялся за них — за Поттера, за Блэка, за Люпина.       Однажды Мэри сидела за дальним столом, уткнувшись в книгу, но не читая, а скорее растворяясь в тишине, пока её не нарушил голос — звонкий, насмешливый, знакомый.       — Ты серьёзно думаешь, что она тебя заметит?       Она подняла глаза и увидела их: Сириуса Блэка, откинувшегося на стуле, и Джеймса Поттера, который нервно теребил край свитка, оставляя на нём жирные следы от пальцев.       — Заметит. Должна.       — Почему?       — Потому что я… — Джеймс замолчал, будто слова застряли у него в горле, как рыбья кость. — Потому что я не могу больше так.       Сириус рассмеялся с надрывом, будто хохотал исключительно над самим собой.       — Ты не можешь? Ты? Джеймс Поттер, который всегда получает то, что хочет?       — Не всегда.       — Ну, тогда, может, тебе просто не хватает наглости?       Джеймс ударил его по плечу, и в этом мгновении Мэри увидела что-то странное — не просто дружескую подколку, а что-то глубже, что-то, что заставило её сердце сжаться.       Или вот ещё «карта из колоды». Общая комната Гриффиндора, заполненная смехом и криками. Мэри сидела в углу, когда увидела, как Марлин Маккиннон прошла мимо, даже не взглянув на Питера, который сидел у камина и смотрел на неё — на последний розовый луч перед наступлением темноты. Она видела, как его пальцы сжали подлокотник кресла, как его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не осмеливался. Она видела, как Сириус, проходя мимо, шлёпнул его по затылку и бросил:       — Перестань пялиться, Хвост. Она тебя не стоит.       Питер покраснел, но не ответил. А Мэри подумала: «А кто стоит?»       Блэк — в теории — мог бы вызывать в ней не меньший страх, чем Малсибер, прикладывая куда меньше усилий и всего-навсего оставаясь таким же, каким он был; его присутствие в комнате меняло воздух, делало его гуще, насыщеннее, как если бы в нём содержалось больше кислорода, чем во всём остальном мире. Однажды она видела, как он стоял у окна в Запретном лесу, куря что-то запрещённое, и дым вился вокруг него, как змеи, обвивающие статую какого-то забытого бога; и она невольно запомнила его в тот момент — не того Блэка, который кричал и смеялся с друзьями, а того, который был один, который смотрел куда-то вдаль, как будто видел что-то, чего больше никто не мог разглядеть.       Страница перевернулась…       — Питер, ты уверен?       — Да. Я видел.       Она замедлила шаг. Боже, за что ей это? В комнате сидели Люпин и Питер, склонившись над чем-то, что лежало на столе.       — Они собираются сделать это сегодня ночью.       Люпин прижал ладонь к лицу.       — Боже.       — Мы должны их остановить.       — Мы?       — Ты же знаешь, что они тебя послушают.       Люпин вздохнул.       — Или не послушают.       Питер потёр ладони, будто мёрз.       — Ты боишься?       — Я не боюсь. Я просто… — Он замолчал. — Я просто устал быть медиатором…       Слова цеплялись за неё, как репейник; впивались в кожу и оставались там; жужжали в голове, даже когда она пыталась их забыть.       Мэри обладала талантом, о котором никто не знал. Так уж выходило, что она улавливала обрывки историй, которые не предназначались для посторонних. Она знала, что миссис Норрис ворует у поваров сливки, что профессор Слизнорт прячет в кабинете бутылку сливочного пива, что у Флитвика и Стебль был роман двадцать лет назад; она знала, что Питер Петтигрю боится темноты, что Марлин Маккиннон — олицетворение уверенности! — плачет в душе, когда думает, что никто не видит; она знала, что Лили раз в месяц не может найти в себе сил выбраться из постели — на неё находит хандра. И иногда Мэри слышала его: того, кто не вмешивался и кто стоял в стороне. Его голос — с хрипотцой, явно протёртый наждаком, — всегда выделялся среди других. Он говорил мало, но каждое слово казалось выверенным. Мэри слышала, как он спорил с Розье о зельях, как шёпотом ругал Поттера, как бормотал заклинания себе под нос, будто повторял молитву.       Северус Снейп стоял в тени дуба, его длинные пальцы сжимали и разжимались, будто пытаясь ухватить что-то невидимое. В нём — тонкая леска.       — Я не хотел… Она не понимает… Она должна понять…       Мэри замерла за углом. Она шла в оранжерею, но теперь не могла свернуть с тропинки, — её бы всё равно заметили.       Снейп говорил с кем-то — или с самим собой. Его речь выходила обрывистой, бессвязной, но в ней сквозила такая боль, что у Мэри в горле встал ком. Она не осознавала, что делает шаг вперёд, пока не оказалась в лунном свете. Северус резко обернулся, его глаза расширились.       — Ты… Почему всегда ты?.. Ты что-то услышала?       Он выглядел так, будто вот-вот растворится в темноте. Мэри не знала, что сказать. Она могла солгать и сделать вид, что ничего не застала, но вместо этого кивнула.       — Да.       Снейп сжал потные ладони.       — И что теперь? Побежишь рассказывать? Будешь смеяться?       Мэри покачала головой.       — Нет.       Он смотрел на неё, пытался разглядеть подвох.       — Почему?       — Потому что… это не смешно.       Его дыхание стало чуть ровнее.       — Она не хочет меня видеть, — прошептал он. — А я… я… — Он не сумел закончить.       — Я могу передать ей что-то. — Она не размышляла ни секунды, прежде чем предложить.       Снейп уставился на неё.       — Ты… Ты сделаешь это?       Мэри кивнула.       — Да.       Он вытащил из кармана смятый пергамент, на котором чернила растеклись от влажных пальцев.       — Скажи ей… скажи, что я жду у Чёрного озера. После ужина.       Мэри взяла записку.       — Хорошо.       — Спасибо.       Одно слово, — но оно звучало так, точно прежде он никогда его не произносил; точно для него никто ещё не делал ничего более ценного. Мэри улыбнулась — совсем чуть-чуть (улыбнулась бы больше — оскорбила бы ненароком его, ведь он — именно такой).       — Не за что.       Мэри Макдональд больше не подслушивала Северуса Снейпа. Только иногда, проходя мимо, она ловила его взгляд. А что же Снейп? А он, продолжая дружить с Малсибером, больше никогда не оказывался рядом, когда тот дразнил её.       Лили же проплакала полночи после разговора со Снейпом, — чтобы затем проснуться во втором часу ночи со слегка опухшим лицом, умыться, причесаться — и лечь под одеяло, хлюпая носом.

Зима, 1980

      Трудовой вечер в больнице Св. Мунго выдался изматывающим, без конца и края, — веки то и дело болели, как от колючих песчинок; руки ныли. Горько-апельсиновый закат с длинным красным «мякотным» пятном — будто небо от души полоснули ножом, — медленно угасал за высокими окнами; запах антисептиков и сушёных трав висел пологом, под которым копошились людские жизни, разрушенные и собранные заново по частям. Мэри Макдональд стояла у окна в палате третьего этажа и наблюдала, как последние лучи солнца скользят по крышам Лондона, превращая их в позолоченные щиты древнегреческих героев. Внизу, на улице, редкие прохожие торопились домой, их силуэты растворялись в сумеречной дымке. Бас диктора звучал отстранённо, почти механически: «…повторяем экстренное сообщение. В районе Даймонд-сквер зафиксирована активность Пожирателей. Всем гражданам рекомендуется оставаться в помещениях…» Сегодня ей предстоит идти одной. Пальцы её задумчиво перебирали склянки в кармане, проверяя, всё ли на месте: окопник, кровоостанавливающий порошок, флакон с успокаивающим зельем. Она знала их на ощупь, знала их вес, их текстуру. В палате за спиной тихо посапывал пациент — старый волшебник с переломанными рёбрами, которого привезли после неудачного падения с метлы. Она уже обработала раны, наложила повязки, дала успокоительное. Теперь оставалось только ждать, пока зелье подействует, и следить, чтобы его сон не нарушили кошмары.       За окном вспыхнул и погас свет — то ли фонарь, то ли заклинание, брошенное где-то вдали. Мэри не вздрогнула. Она лишь глубже вдохнула, ощущая, как прохлада вечера проникает сквозь тонкую ткань халата, касаясь кожи лёгкой дрожью. В коридоре раздались шаги — быстрые, но не торопливые, уверенные. Она узнала их сразу: сюда шёл Хэмфри Боун, старший целитель ночной смены, — сутулая фигура появилась в дверном проёме, очерченная мягким сиянием лампы.       — Всё в порядке? — спросил он так, чтобы не разбудить пациента.       Мэри кивнула, не отрывая взгляда от окна.       — Да. Он спит.       Боун вздохнул, поправил очки.       — Хорошо. Ты уже можешь идти. Остальное я беру на себя.       Она повернулась к нему, и в её глазах, — поверхность озера в безветренный день, — не задержались ни страх, ни сомнение.       — Спасибо. Но я ещё закончу записи.       Боун хотел что-то сказать, но лишь покачал головой на её упрямство.       — Тогда хотя бы не задерживайся. Сегодня ночь… не лучшая для долгих прогулок.       — Я знаю.       Когда шаги Боуна затихли в коридоре, она снова осталась одна. Тишина, густая и почти осязаемая, обволакивала палату, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего. Мэри подошла к столу, взяла перо и аккуратно дописала последние строки в журнале наблюдений. За окном окончательно стемнело. Она сняла халат, сложила его аккуратно на спинку стула, поправила платье. Перед уходом ещё раз проверила, всё ли в порядке у пациента, поправила одеяло.       Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.       Грязная вата забила переулки Лондона; туман наползал на город. Мэри шла быстро, почти бежала. Пальцы сжимали сумку так крепко, что ногти впивались в ладонь. Идти через этот район ночью — безумие, но после смены в больнице Св. Мунго другого пути не было. Улицы, обычно оживлённые, теперь казались пустынными, — лишь редкие прохожие спешили домой. Она шла быстро, но не торопясь. В кармане пальто её рука сжимала палочку — на всякий случай. На углу переулка её остановила пожилая пара — маглы, судя по растерянному взгляду.       — Простите, мисс, — заговорила женщина, — мы никак не можем найти Грейт-Портленд-стрит…       Мэри указала направление, даже сделала пару шагов вместе с ними, чтобы убедиться, что они не заблудятся, но, когда они скрылись за поворотом, она почувствовала — что-то не так.       Тишина. Слишком тихо. Даже ветер стих.       Она замедлила шаг, прислушиваясь. Где-то вдали скрипнула вывеска, качнувшись на ржавом креплении. Из переулка донёсся шорох — кто-то осторожно переступил через разбитую бутылку. Она свернула на более освещённую улицу, стараясь идти ровно, не ускоряясь. В витрине магазина мелькнуло отражение — чёрный силуэт, скользящий за ней в нескольких шагах.       Она свернула в узкий проулок — ошибка, тупик. Кто-то стоял там, за углом, не двигаясь, лишь слушая, улавливая малейший звук. Она не видела его, но знала — он знал, что она здесь. Пальцы сжали палочку крепче. Затем — скрип подошвы по мокрому камню; он вошёл в переулок. Сначала она различила лишь силуэт — высокий, широкоплечий, с неестественно плавной походкой. Он застыл в двух шагах, его лицо скрывал серебряный блеск, но она знала, что это он. Просто знала, и всё. Движение руки, — маска снята; он не такой, каким она его помнила, — не тощий мальчишка с узким разрезом глаз и полными губами, которые он вечно облизывал, — черты заострились, словно кожа натянулась слишком туго, обнажая скулы; кожа приобрела сероватый оттенок; зрачки впитывали свет, как чёрные дыры.       — Ну-ну, Макдональд… — Он сделал шаг вперёд. — Скучала? Уверен, что да.       Мэри отпрянула, спина ударилась о кирпичную стену.       — Ты… ты не смеешь…       — Не смею? — Звук рвущейся ткани — его смех. — Кто мне запретит? Ты?..       Его пальцы — жёсткие, суставчатые — скользнули по её щеке.       — Ты знаешь, я всегда думал… каково это — потрогать тебя. Ты ведь не против, да? — Он прижался губами к её шее — влажно, липко, как слизняк. Его дыхание пахло мятными леденцами. Как тогда. Как в школе. Мэри рванулась в сторону, но он поймал её за волосы. — Куда? — Он заговорил тише: — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты всерьёз так думаешь? Помнишь, как славно мы проводили время в школе? Я всегда думал — почему ты не кричала?       — Потому что… это бы только раззадорило тебя.       — Соображаешь. — Его рука опустилась на её талию, сжала. — Ты знаешь, что я могу сделать с тобой?       Она знала.       — Да… — прошептала она. — А ты не знаешь, что я могу сделать с тобой, если ты…       — У-ух! Характер!       — Если ты… меня… Я…       Он приставил палочку к её лбу.       — В тебе есть что-то жалкое, Макдональд. Как у щенка, которого все пинают.       Где-то в тумане раздался шорох. Малсибер замер.       — Кто там?       Никто не ответил. Мэри почувствовала: кто-то ещё был здесь, кто-то наблюдал.       Малсибер отпустил её, резко развернулся.       — Эй? Это ты?       Тишина. Потом — шаги. Удаляющиеся.       Малсибер фыркнул.       — Трус… Как самое веселье, — так он смывается, прячется, как последний…       Он снова повернулся к Мэри, но она уже рванула вперёд, толкнув его плечом.       Дыши…       Дыши…       Дыши…       Она бежала — не оглядываясь.       Она свернула за угол, споткнулась о мусорный бак, упала на колени, поднялась. «Дыши. Дыши. Дыши». Но воздух не шёл. И тут — тень. Перед ней. Мэри подняла голову. Человек в чёрной маске. Не Малсибер. Другой. Второй. Он стоял неподвижно, будто ждал. Мэри попятилась, выхватила палочку.       — Не… не трогай меня.       Маска молчала. Потом — медленный жест: он снял её. Снейп смотрел на неё без выражения.       — Что ты делаешь здесь одна? — Мэри не ответила, поэтому он тяжело вздохнул. — Малсибер теперь с ними. Он не остановится. Если поймает тебя снова…       — Зачем ты…       — Закрой рот и слушай.       Он шагнул ближе.       — Больше не ходи этой дорогой. Не задерживайся после смены. Если увидишь их — беги. Не оглядывайся.       Мэри сжала кулаки.       — Почему ты…       — Потому что в следующий раз я не буду рядом.       Он повернулся, чтобы уйти. Мэри вдруг вскрикнула:       — Ты с ними! — Снейп остановился. — Ты один из них! Как ты можешь?.. Как… Почему ты… почему ты предупреждаешь меня?       Он не обернулся.       — Потому что ты всё ещё дура.       Он растворился в тумане.