Крик разбитых часов

Life in the hive puckered up my night,

The kiss of death, the embrace of life.

There I stand neath the Marquee Moon,

Just waiting,

Hesitating…

Television — «Marquee Moon» (1977 г.)

***

Он безусловно самый красивый в семье; только выражение лица у него дерзкое и язвительное, манера держаться глумливая и вызывающая; одежда живописно небрежна. Но лоб и рисунок губ изобличают непреклонность духа поистине удивительную, а глаза горят фанатическим огнем.

Бернард Шоу, «Ученик дьявола»

Зима, 1979

      Лестница, ведущая в паб «Жало ехидны», была узкой, как горло бутылки, и такой же скользкой, будто от слюны, — ступени, выщербленные десятилетиями подошв, блестели от влаги. Сириус ступал осторожно, придерживая Доркас за локоть (с чем та смирилась только после того, как Сириус настойчиво повторил движение, стоило ей сбросить его ладонь); его пальцы ощущали дрожь, пробегавшую по её руке. В ноздри ударил тяжёлый коктейль запахов — перегоревшего жира, прокисшего вина, человеческого пота, пережаренного лука. Паб оказался просторнее, чем можно было предположить снаружи. Низкие сводчатые потолки, почерневшие от копоти, нависали над столиками, словно в тех пещерах, что полнились летучими мышами. По углам горели масляные лампы, но свет их был тусклым, будто стыдливым, и не решался пробиться сквозь дым, клубящийся в воздухе. В дальнем конце зала, на обтянутой выцветшим бархатом сцене пела обсыпанная блёстками и пудрой волшебница, напоминающая постаревшую Джейн Мэнсфилд; хрипловатым контральто она выводила балладу о потерянной любви; пышные волосы, некогда золотые, теперь отдавали желтизной старой газетой; губы, выкрашенные в ядовито-розовый, напоминали два кусочка арбуза; длинные перчатки до локтей делали жесты театрально-преувеличенными. Дым от трубок и сигар стелился по потолку, образуя призрачные фигуры. «Сюда», — прошептал Сириус, уводя Доркас в сторону от основного скопления посетителей. Его глаза, привыкшие ориентироваться в подобных местах, быстро выхватывали детали: за столиком у стены трое мужчин в потрёпанных мантиях играли в кости, бросая их с характерным щелчком о деревянную поверхность; у барной стойки пожилой волшебник с морщинистым, как у мопса, лицом что-то горячо доказывал бармену. Доркас заметила в дальнем углу человека, который явно их ждал. Переговорщик Малсибера сидел за столиком, заставленным пустыми кружками, и методично чистил ногти.       — Помни, что бы ни случилось, не показывай слабости, — предупредил Сириус, чувствуя, как участилось дыхание Доркас. — Эти стервятники чуют страх за версту.       — Ещё поучи меня, Блэк.       На щеках Сириуса заходили желваки; он знал, что спорить бесполезно. Доркас была упряма, как мул, и так же безрассудна, когда дело касалось её семьи.       Они подошли к столику; Сириус отодвинул для Доркас стул и сел на соседний, не снимая капюшон. Переговорщик — Сириус мысленно окрестил его «Щелью» за худое скуластое лицо, сильно выпирающие надбровные дуги и сощуренные, запавшие глубоко в череп глаза — даже не поднял головы, продолжая своё занятие.       — Вы опоздали на семь минут, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Мой заказчик не любит, когда его время тратят впустую.       — Ваш заказчик может идти к… — начала Доркас, но Сириус незаметно ткнул её в бок.       — Мы пришли выслушать условия, — сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя каждая клетка его тела кричала о желании схватить этого человека за горло.       Переговорщик наконец поднял глаза. Его взгляд скользнул по Сириусу, будто оценивая степень угрозы, затем перешёл на Доркас.       — Ваш брат жив, — сказал он. — Пока.       — Что вы с ним сделали?       — Мы? Ничего. Он сам себя изводит. Видения стали… интенсивнее. Он не может говорить. Когда пытается писать… — он достал из кармана смятый лист пергамента и бросил его на стол, — …получается это.       Доркас схватила листок; в свете тусклой лампы Сириус разглядел беспорядочные каракули, перечёркнутые линии, символы, которые могли быть рунами, а могли — просто плодом больного воображения. В углу листа кровью (или чем-то очень её напоминающим) угадывались странный иероглиф и ниже — надпись: «Крылья сломаны, но клюв остёр».       Ухватив взглядом эту деталь, Сириус нахмурился: напоминание о чём-то старательно вытравленном из головы ощущалось как спазм в давно отрезанной конечности.       — Ной… интересный мальчик. Видит вещи. Иногда слишком часто.       — Что он вам сказал? — спросила Доркас почти скучающе; не знай Сириус её достаточно хорошо, он бы и не заподозрил, что внешнее хладнокровие означает лишь то, что Доркас достигла той критической отметки, после которой последует чей-то сломанный и распухший нос; но Сириус знал её, поэтому с особой зоркостью фиксировал малейшее изменение в её мимике.       — Он говорил о конце. О том, что грядёт. Но кого интересуют пустые страшилки, правда? Прорицание — капризная штука. — Тусклый отблеск масляных ламп, словно подёрнутый дымчатым флёром, скользил по физиономии переговорщика, выхватывая из полумрака лишь отдельные черты. Он медленно и почти любовно разглаживал пергамент с каракулями. — Ваш брат, мисс Медоуз, обладает редким даром. Жаль, что он не умеет им пользоваться.       — Если вы думаете, что я поверю, будто он написал это, будучи здоровым, то вы либо глупец, либо считаете таковыми нас.       — Я не сомневаюсь в вашем уме, мисс. Поэтому надеюсь, что мы рассмотрим все альтернативы и придём к согласию. — Переговорщик откинулся на спинку стула, и в этот момент его взгляд снова задержался на Сириусе чуть дольше, чем следовало. — А вот вы… — Он прищурился, будто разглядывая картину в плохом освещении. — Вы не тот, за кого себя выдаёте. Ну и ну. Какая удача… Неужто уже Рождество? Паршивая овечка к праздничному столу.       — Если уж мы заговорили о парше, предлагаю начать с того, кто здесь держит невинного мальчика в заложниках.       — Право слово, я заинтригован. — Переговорщик скрестил руки. — Как же ты опустился, что шляешься с этой… — он кивнул в сторону Доркас, — …орденской швалью?       — Опустился? — Сириус удостоил его сухим смешком. — Милый мой, если бы ты знал, с какой высоты я начал падать, то понял бы — мне ещё есть куда.       — Один из наших очень хотел бы познакомиться с вами поближе. Говорит, вытрясет из вас душу, если получит шанс.       Сириус уловил, как Доркас напряглась рядом, но его лицо осталось невозмутимым.       — Не про его честь. Мою душу, как исподнее королевы Виктории, можно лапать только в перчатках. А его — по локоть в крови.       — Ваш брат, должно быть, гордился бы.       — Мой брат, — Сириус произнёс это слово с лёгкостью, будто оно не обжигало ему язык, — мёртв.       Доркас дышала часто, поверхностно, будто воздух вокруг внезапно стал ядовитым. Сириус же оставался неподвижным, лишь его пальцы слегка постукивали по столу — ритмично, как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. Он взглянул на пергамент — на эти безумные каракули, на странный символ в углу.       — Условия, — напомнила Доркас.       Переговорщик отхлебнул из кружки, оставив на верхней губе пену, которую не стал стирать.       — Ваш брат — прорицатель. Не просто гадалка на волшебном шаре, а настоящий. Такие… ценны. Особенно сейчас. — Он помолчал, давая словам осесть. — Мой заказчик готов отпустить его. За свою цену.       — Какую?       — Информацию. О местонахождении определённых лиц. Об их планах и слабостях. И информация будет достоверной. — Чуть опустившиеся веки превратили глаза переговорщика в тонкие прорези. — Вы должны понимать, что никто не станет полагаться на вашу честность. Если вы согласны, мы наложим обет.       — Вы просите предательства, — перевела Доркас.       — Я — лично — просил бы денег, если бы думал, что у вас они есть.       Сириус положил руку на запястье Доркас — лёгкое, едва заметное давление.       — Вы говорили об альтернативе… — пробормотала Доркас сухими, как почва в пустыне, губами. — В чём… в чём она заключается?       — Всё просто. Ты, дорогуша, приходишь к нам. Всё, что умеешь — отдаёшь. Помогаешь в дешифровке. А потом мы вернём тебе твоего братца. Целым. Или почти.       — И это, по-вашему, альтернатива? Одно предательство вместо другого?        — Это предложение, не более. — Он пожал плечами.       — А если я откажусь?       — Тогда, боюсь, его дарования будут для нас бесполезными. Как и он сам.       Сириус наблюдал, как Доркас медленно поднимает взгляд. В её глазах — не страх, не ярость, а нечто куда более опасное.       — Я согласна.       Сириус едва не подскочил.       — Нет.       Она повернулась к нему, и в её взгляде читалось: «Всеми святыми заклинаю, не мешай».       — Это мой выбор.       Сириус стиснул зубы.       — Твой выбор — глупость.       Переговорщик фыркнул.       — Ох, ох. Блэк играет в рыцаря…       — Мы принимаем первое условие. Информация, даты — всё, что угодно, — неожиданно заявил Сириус таким тоном, словно предлагал разделить счёт за пиво. — Доркас резко повернулась к нему, но Сириус продолжал: — Но нам нужны гарантии. Доказательство, что он жив и в сознании.       Переговорщик усмехнулся.       — Умно. Но мы предусмотрели и это. — Он достал из внутреннего кармана маленькое зеркальце в серебряной оправе. — Одноразовый образ. Смотрите.       В зеркале на мгновение появилось лицо — осунувшееся, с почти синими кругами под глазами, но несомненно принадлежащее брату Доркас; затем изображение исчезло.       — Удовлетворены?       — Почти. Обет, говоришь? — Сириус наклонился вперед, локти уперлись в стол, покрытый липкими кольцами от кружек. — Ну, это серьёзно. Особенно когда речь идёт о таких деликатных вещах… К тому же… я не уверен, что моя подруга вообще понимает, на что соглашается. Она — не я. Ты же знаешь женщин — эмоции, слёзы… Лучше дать ей время остыть. — Сириусу почудилось, что у него сейчас задымится висок, — так ошалело Доркас на него уставилась. — Дай нам хотя бы выпить, прежде чем подписывать смертный приговор.       Переговорщик на секунду задумался, затем кивнул.       — Пять минут. А я, пожалуй, и правда выпью. На посошок.       Он поднялся, направился к бару, оставив их одних.       — Что, мне очень хотелось бы знать, творится у тебя в этой штуке на шее?! Ты что, собираешься согласиться? — прошипела Доркас. — А тебя не посещало озарение, что я не хочу торговать чужими душами и тайнами Ордена?.. Блэк!       Сириус не ответил сразу, словно на минуту утратил слух; его пальцы медленно скользили по исцарапанной столешнице.       — «Крылья сломаны, но клюв остёр», — пробормотал он себе под нос.       — Что?       — Ничего. Не горячись, старушка. — Он резко встряхнулся и наконец поднял на неё взгляд. — Ты действительно готова отдать им всё, что они просят? Себя? То есть своей душой ты готова торговать?       — У меня нет выбора.       — Да. Или нет. Или он требует больше мужества, чем мы готовы признать.       Доркас хотела что-то возразить, но в этот момент со сцены донёсся хрипловатый голос певицы, исполнявшей последние аккорды баллады; ей вяло зааплодировали. Дива в перьях и блёстках спустилась со сцены и скрылась в уборной. Радужная оболочка с дымчато-чёрной окантовкой вдруг вспыхнула; Доркас не единожды видела, как это происходит с глазами Сириуса, — точно бы кто-то, сжимая спичку в ногтях, поднёс её к заиндевелому стеклу, надеясь с улицы разглядеть то, что происходит внутри, в тепле дома; Сириус быстро взглянул на возвращающегося от стойки переговорщика, затем посмотрел на то место, где ровно минуту назад стояла та, кого Доркас могла назвать разве что «потасканной куклой». Неожиданно Сириус наклонился к её уху, и его дыхание обожгло кожу.       — Нам скоро нужно уходить. Я всё объясню, когда выпутаемся.       — Блэк, чёрта с два, если ты…       — Доверься мне, — прошептал он. — И будь готова бежать.       Уборная паба оказалась такой же грязной, как и всё остальное, но Сириуса это мало заботило. Он прошёл мимо запотевшего зеркала, мимо раковины с ржавыми подтёками, и остановился у задней двери, за которой, как он знал, располагался чёрный ход, но прежде чем он успел сделать шаг, из-за угла появилась она; её блёстки поблёкли, макияж расплылся, но глаза почти флюоресцировали лиловатым светом. Сириус подошёл к ней, и её губы растянулись в узнающей улыбке.       — Альфардов птенец, — прошептала она, щёлкая кончиком ногтя по бело-розовой сигарете. — Прикуришь?       Сириус в два движения достал металлическую зажигалку с ребристой поверхностью и высек огонь. Наклоняясь к синеватому язычку пламени, она опустила подбородок так низко, что ей пришлось придержать светлую копну волос, чтобы та ненароком не загорелась.       — Я слышала, ты теперь на передовой. — Она кашлянула, прикрыв рот, а после выпустила дым. — Геройствуешь.       — Герои редко доживают до третьего акта. Это неизменно огорчает.       — На могилу-то к нему приходишь? Смотри, душка, не забывайся, а то ведь эти гниды, вогнавшие его туда, не снизойдут…       — Обязательно заскочу к нему на днях. Если, конечно, не придётся рядом закапывать. Он бы оценил иронию.       — Ага-а… Только не говори, что опять влип.       — По-другому не приучили. Мне нужна помощь.       — Все твои весёлые истории начинаются с этого. Была бы корыстолюбивой, давно драла бы деньги. Чего тебе надо, мальчик?       — Отвлечь того типа у столика… Да ты видела это пугало. На десять минут.       В её глазах мелькнуло что-то почти материнское.       — Десять минут. И потом я тебя не знаю.       Доркас ждала его на месте; её пальцы сжимали пергамент так, будто она хотела скомкать его, но не решалась.       — Ну? — спросила она, когда Сириус подошёл.       — Мы уходим, — коротко бросил Сириус, хватая её за запястье. — Сейчас.       — Руки, Блэк… — Она сунула пергамент в карман.       — Извините, ваше высочество, но вы сами не знаете, куда идти. Придётся потерпеть мою потную ладошку.       Они двинулись к чёрному ходу, и Доркас бросила последний взгляд на переговорщика, которого певица уже завлекала в разговор, положив руку ему на плечо.       — Ты знаком с ней?       — Не ревнуй. Исповедуюсь позднее.       Доркас последовала за ним в темноту.       Сириус и Доркас выскользнули в переулок. Холодный воздух ударил в лицо.       — Теперь объяснись, — потребовала Доркас.       Сириус огляделся, убедившись, что никто не подслушивает.       — Я знаю, где он.       — И где?       — В заброшенном особняке Блэков. Точнее, наших дальних, но недалёких родственников.       Доркас будто окаменела. Сириус кивнул, разделяя её чувства.       — Ты что, правда думаешь, что он там? — уточнила она.       — Да.       — Но… как? Какого чёрта?       — Потому что твой брат оставил подсказку.       — Что? Я же смотрела миллион… — Доркас вытащила пергамент и развернула его. — Где?!       — Это, — Сириус ткнул в надпись под иероглифом, — не просто бред того, кого пытают. Это шифр. «Крылья сломаны». Это не о птице. Неподалёку от особняка находится старая заброшенная мельница со сломанными крыльями. Её видно из окна дома. А клюв… Ты помнишь судью Джона Филдинга? Его ещё называли «Слепой клюв»?.. Неподалёку от особняка находится его мемориал. Особняк подходит. Это идеальное место. Кто станет искать заложника в доме, который все считают пустым? К тому же…       Он замолчал, и Доркас не понравилось это затишье.       — Что?       — Там есть комната. Та, о которой никто не знает. Там было панно с этим рисунком. И чучела птиц. Много-много чучел.       — Ты уверен, что сможешь туда войти?       — О, Доркас. — Сириус невесело усмехнулся. — Это же мой дом.       Тень, отброшенная высокими домами, сгущалась над узкой улицей, где снег уже успел превратиться в серую кашу под ногами редких прохожих. Доркас шла быстро, бесшумно, её длинный плащ колыхался за спиной. Сириус следовал за ней в двух шагах, его собственный капюшон натянут низко, скрывая черты лица, но не скрывая резкости движений — он шёл так, будто каждое его действие было выверено и отшлифовано на бесчисленных репетициях; будто он заранее знал, где оступится, где замедлится, где обернётся. Он знал весь район — знал слишком хорошо, поскольку когда-то, ещё мальчишкой, он сбегал сюда из дома, чтобы побыть в одиночестве, подальше от вечного порицания, звенящего в воздухе расстроенной скрипкой. Теперь же он возвращался сюда по куда более мрачному поводу. Особняк Блэков стоял в конце тупика, заросшего мёртвым плющом, цеплявшегося за кирпичи, словно пытаясь задушить здание; дом отличался огромными размерами, но не производил впечатление величественного, — скорее, было похоже, он сам тяготился своих размеров. Фасад, некогда белый, теперь покрылся серыми разводами, словно кожа, поражённая лишаём. Доркас остановилась перед чёрной дверью с массивной ручкой в форме волчьей головы. Клыки зверя блестели в слабом свете уличного фонаря.       — Итак? — Она оглянулась на Сириуса.       Тот медленно подошёл и провёл пальцем по одному из клыков.       — Здесь есть заклятие. Чтобы войти, нужно заплатить.       — Чем?       — Кровью.       Доркас тут же протянула руку.       — Колдуй.       Сириус посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то неожиданное: не ехидство, а скорее — уважение. Он взял её ладонь, перевернул, коснулся губами тонкой кожи у основания запястья.       — Не надо.       И прежде чем она успела что-то сказать, он выхватил палочку, выпустил из деревянного кончика красные искры и резко дёрнул ручку на себя. Раздался сухой треск, — дверь поддалась со скрипом.       — Ты… — Доркас замерла. — Ты солгал.       — Нет. Просто взломал. И немного разрядил обстановку.       — Однажды я устану терпеть твои выходки и убью тебя.       — Хочешь ещё одну клятву? Побереги кровь. Те, кто может нас здесь поджидать, захотят её пролить и так.       Он толкнул дверь плечом, и та, скрипя, поддалась. Спёртый воздух ударил в ноздри. Дыхание дремлющего зверя. Он шагнул внутрь, и тьма поглотила его; пыль висела в воздухе густыми хлопьями, оседая на плечах, на ресницах, на губах; дом пахнул затхлостью и разбухшей от влажности древесиной.       — Осторожно, — предупредил он Доркас через плечо. — Пол местами прогнил.       Она последовала за ним, её шаги были лёгкими, как у кошки, но каждый звук — скрип половицы, шорох плаща — казался оглушительным. Где-то капала вода, ветер шевелил занавески, в глубине коридоров что-то шуршало — вероятно, отощавшие крысы. Сириус шёл уверенно, но Доркас заметила, как его плечи напряглись, когда они миновали портреты на стенах. На одном из них — пожилая женщина с лицом, напоминающим высохшую грушу, — глаза вдруг ожили и проследили за ними.       — Не обращай внимания, — пробормотал Сириус. — Они все давно сошли с ума от одиночества.       Он повернул за угол, и Доркас едва не вскрикнула: перед ними зиял провал в полу, словно пасть. Сириус обошёл его, не глядя вниз.       — Здесь, — сказал он, останавливаясь перед узкой дверью в конце коридора.       Доркас посмотрела на него.       — Ты уверен?       — Да.       Он протянул руку, но в последний момент замер.       — Что? — прошептала Доркас.       Сириус не ответил; он вдруг стал выглядеть тем, кем был, когда впервые оказался здесь.       — Мы с Регулусом играли тут однажды, — сказал он с незнакомой Доркас интонацией. — Нас заперли. В этой комнате.       — Кто?       — Троюродный кузен. Шутки ради.       Дверь поддалась. Комната оказалось почти пустой. На обоях ещё сохранялись следы старинных гобеленов. В центре — стул. К нему был прикован человек.       — Ной…       Имя сорвалось с губ Доркас, прежде чем она успела обдумать этот порыв. Он сидел, склонив голову, волосы слиплись от пота, лицо истощённое, на губах — запёкшаяся кровь. Цепи на его запястьях были тугими, кожа под ними — воспалённой. Он поднял голову, которая до этого покоилась на груди.       — Доркас… — Его голос звучал едва слышным клёкотом, и Сириус (Моргана бы побрала эти ассоциации!) снова подумал о птицах.       Она упала перед ним на колени, схватив его за руки.       — Всё в порядке. Я здесь. Я здесь, слышишь?.. Я тебя вытащу.       Сириус стоял в дверях, его глаза скользили по комнате, выискивая ловушки, заклятия, чего угодно.       — Нам нужно уходить, — предупредил он.       Доркас кивнула, помогая Ною встать.       — Ты можешь идти?       — Да… — Он пошатнулся, но ухватился за её плечо.       Сириус подошёл ближе, поддерживая его с другой стороны.       — Тогда пошли.       Они двинулись к выходу, но в тот же момент дверь в дальнем конце коридора распахнулась. На пороге — в сгустке чёрных чернил (будто из пипетки их капнули в холодную воду) — стояли трое в мантиях, чьи намерения и личности были известны Сириусу за минуту до того, как они появились.       — Отойди, — прошептала Доркас, отталкивая Ноя за спину.       Её пальцы, лишённые изящества, но полные ярости, уже готовы были врезаться в ближайшую плоть; её глаза пылали, как головёшки, выпавшие из костра. Сириус Блэк, чуть отклонив корпус, держал палочку наготове. Перед ними, перекрывая выход, стояли трое: Малсибер, чьи губы растянулись в улыбке, напоминающей надрез; Эйвери, чьё купидоноподобное лицо, обрамлённое белыми, как хлопчатник, волосами, казалось самой сюрреалистичной деталью всего происходящего; и Рудольфус Лестрейндж, чья массивная фигура дышала неторопливой уверенностью.       — Ну-ну, — протянул Малсибер. — Без спешки.       Пальцы Сириуса сжали палочку крепче.       Вспышка. Ещё одна. Ближе… Намного ближе…       Доркас не стала ждать. Её кулак со всей силы врезался в лицо Эйвери — тот даже не успел моргнуть, лишь отпрянул, и кровь тут же брызнула из его носа.       — Вот так. — Она отшатнулась, не опуская руки. — Теперь мы квиты.       Эйвери прижал ладонь к лицу.       — Ты даже не представляешь, — прошептал он, и его голос, несмотря на кровь, стекающую по подбородку, оставался ровным, — как я люблю, когда сопротивляются.       Малсибер уже поднял палочку, но Сириус опередил его — взмах, и стена за спинами Пожирателей взорвалась, обрушив на них град обломков. Пыль взметнулась в воздух, и в этот миг Доркас рванулась вперёд, увлекая за собой Ноя, но Лестрейндж, не шелохнувшись, лишь вытянул руку — и невидимая сила швырнула её назад, будто ветер, вырывающий лист из пальцев. Сириус, не теряя темпа, метнул заклинание в сторону Малсибера — тот отпрыгнул, но не успел увернуться полностью: красная вспышка чиркнула по его плечу, оставив после себя дымящийся след.       Эйвери, тем временем, вытер кровь рукавом и не торопясь направил палочку на Доркас, ринувшейся было к брату: «Круцио!» Она успела отпрыгнуть, но заклятие задело её плечо — боль, острая, как укус осы, пронзила тело, и она стиснула зубы, не издав ни звука.       Сириус, увидев это, рванулся вперёд, но Лестрейндж преградил ему путь — его кулак обрушился на Сириуса с такой силой, что тот отлетел к стене, и мир превратился в хаос света и теней. Пол под ним дрожал, как живое существо, стены плыли перед глазами; воздух стал смолистым.       Мутным взглядом Сирус видел, как Лестрейндж подошёл ближе. Он посмотрел на него. А затем — ударил его ногой в лицо. Раздался глухой хруст.       — Сириус! — Доркас рванулась к нему, но Эйвери схватил её за волосы.       — Тише, тише…       Сириус лежал на полу, кровь текла из носа, губа распухла. Но он улыбался.       — Занятно… — прошептал он. — Ты бьёшь как магл. Хотя нет… Они в большинстве своём смелее. А ты — трусливый, жалкий…       Сириус попытался подняться, но чья-то нога наступила ему на грудь, прижимая к полу, и над ним возникло лицо Малсибера.       — Ну что? — прошептал он, наклоняясь так близко, что Сириус почувствовал его дыхание — горячее, с примесью мятных леденцов. — Где теперь твоя бравада? Я оставлю тебе один глаз, чтобы ты мог видеть, как они умрут…       Сириус попытался вырваться, но Малсибер лишь сильнее надавил, и боль, острая, как нож, пронзила рёбра.       — Думал, — продолжал Малсибер, — что можешь выйти сухим из любой воды?       Сознание затягивало в тёмную воронку, но даже в этом непроглядном мраке что-то горело, — подобно одинокому маяку, мерцала точка света — неяркая, но упрямая, не желающая гаснуть. Сириус лежал на полу, чувствуя себя Святым Себастьяном. Его лёгкие заполнили раскалённые иглы. Где-то рядом, словно сквозь толщу воды, доносились голоса — Малсибера, насмешливый и скользкий; Эйвери, с его фальшивой, словно натянутой на лицо, вежливостью. Сириус не слушал их. Его мысли, несмотря на боль, кружились вокруг одного — времени; он отсчитывал секунды, как пленник, знающий, что тюремщик вот-вот заглянет в камеру, и если он не успеет спрятать самодельный нож, то лишится последней надежды. Он знал, что должен продержаться ещё немного — ещё несколько ударов сердца, ещё несколько хриплых вдохов.       Потому что он не просто так позволил себя повалить.       Потому что он не просто так позволил увлечь себя в эту западню. Потому что ещё до того, как они переступили порог этого проклятого дома, он отправил сигнал.       И если он получил его… Если он понял… То сейчас… Сейчас…       — Ты всегда был слишком самоуверенным. Слишком…       Сириус не дал ему закончить. Его рука, до этого казавшаяся безжизненной, внезапно рванулась вверх, и палочка, которую он сумел удержать даже в момент падения, выпустила ослепительную вспышку. Малсибер отпрянул, но не успел — заклятие ударило его в грудь, отшвырнув назад.       В тот же миг дверь в дальнем конце коридора распахнулась с такой силой, что её створки ударились о стены.       — Простите, что вмешиваемся, — раздался мягкий голос, который заставил Сириуса выдохнуть: «Пунктуальность, храни её бог». Люпин стоял на пороге. Рядом с ним, чуть впереди, как щит, заслоняющий товарища, замер Фрэнк Лонгботтом — его поза, прямая и непоколебимая, напоминала крепкий вековой дуб посреди шторма.       Заклинания полетели, как стрелы, выпущенные из десятков луков одновременно; пространство дрожал от их ударов, стены содрогались: дом, наконец осознавший, что его летаргия больше не имеет смысла, решил обрушиться на головы тех, кто нарушил его сон. Сириус, стиснув зубы, поднялся на ноги. Его тело протестовало, каждая мышца, каждый сустав кричали о боли, но он не обращал на это внимания. Потому что сейчас не время было слушать своё тело; потому что сейчас было время действовать. Мир вокруг него разделился на сегменты, будто он видел мир фасеточным зрением: до Доркас, которая, прикрывая Ноя, отбивалась от Эйвери; до Люпина, чьи движения отличались особой стремительностью; до Лонгботтома, который, не теряя времени, присоединился к Доркас, помогая ей с братом, перекидывая его руку через свою шею…       Стены, обтянутые потрескавшимися обоями, впитывали всё. Сириус продвигался к выходу последним: спиной вперёд, палочка наготове. Кровь застывала у него на подбородке, губа распухла. Боль была чем-то далёким, почти абстрактным. Доркас, поддерживая Ноя, двигалась впереди, её шаги были твёрдыми, но плечи дрожали от напряжения. Ной едва держался на ногах, его дыхание было прерывистым, как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды.       Ночной воздух — свежий, резкий, смесь дыма и мороза.       — Трансгрессируем, — коротко бросил Фрэнк — приказом, а не предложением.       Один за другим они исчезли, сжимая в руках друг друга, чтобы не потеряться в небытии. Последним ушёл Сириус…       Они появились на пустынной улице где-то в восточном Лондоне. Ветер подхватил полуразорванный плакат на стене, закрутил его в воздухе. Доркас тут же опустилась на колени, проверяя, как чувствует себя Ной. Тот сидел на тротуаре, прислонившись к стене, его глаза были закрыты, но грудь поднималась ровно.       Люпин стоял неподвижно, руки в карманах, взгляд устремлён в никуда. Затем медленно повернулся к Сириусу.       — Ты чувствуешь своё лицо? — спросил он.       Сириус, всё ещё стоявший чуть поодаль, приподнял бровь (насколько позволял отёк).       — Нет.       Люпин кивнул. И затем — резко, без предупреждения — дал ему пощечину. Сириус даже не дрогнул. Он лишь медленно повернул голову обратно; в его выражении не было ни гнева, ни обиды — только лёгкое удивление, как у человека, который вдруг обнаружил, что привычная картина мира слегка видоизменилась.       — Интересно, — произнёс он.       Люпин не ответил, в уголках его глаз дрожала странная тень.       Фрэнк, наблюдавший за этим, тяжело вздохнул.       — Вам всем нужно где-то перекантоваться.       Доркас вздёрнула подбородок. Чёрные курчавые волосы взметнулись спутанной длинной шерстью.       — Квартира Эммелины. Она под защитой.       Фрэнк кивнул.       — Хорошо. Я отправляюсь в другое место.       Люпин, не говоря ни слова, сделал шаг вперёд, к Сириусу, и тот, не сопротивляясь, позволил ему взять себя за руку. Они переместились, оставив после себя только тишину и холодный лунный свет, струящийся по асфальту.       Занавески, тяжёлые, цвета выгоревшего индиго с дамасским узором, были задернуты, пропуская лишь тонкие полоски света, падающие на паркет. Кедровые панели на стенах касались обоняния ароматом шершавой добротности. Полумрак гостиной, смягчённый светом настольной лампы с зелёным абажуром, окутывал мебель: диван с выцветшей обивкой, кресло с подлокотниками, облезлыми от частого касания локтей. Доркас сидела на диване, её смуглая кожа блестела от остывшего, но ещё не стёртого пота. Ной дремал, укутанный в плед, и хотя он всё ещё выглядел не лучшим образом, дыхание младшего Медоуз стало ровнее. Сириус стоял у камина, спиной к комнате. Ремус вышел из ванной с влажным полотенцем в руках; под джемпером — белая рубашка с расстёгнутым воротом, манжеты закатаны до локтей для удобства, обнажая тонкие, но жилистые предплечья. Он подошёл к Сириусу.       — Садись.       Сириус обернулся: левый глаз заплыл, губа распухла и треснула, а по скуле тянулся тёмный синяк, уже начинающий отливать фиолетовым. Кровь запеклась в уголках рта, и одна из бровей была рассечена — тонкая красная линия, будто кто-то провёл по ней карандашом.       Он сел в кресло, не проронив ни звука. Ремус наклонился, приложил полотенце к его лицу. Сириус вздрогнул, но не отстранился.       — Ты мог бы позвать нас с самого начала.       Сириус усмехнулся, тут же поморщившись от боли.       — А ты бы пришёл?       Ремус на мгновение замер. Потом резко дёрнул полотенцем, заставив Сириуса вскрикнуть.       — Вот чёрт!       — Прости, — сказал Ремус без тени сожаления. — Не удержался.       Тусклая утомлённость. Больше ничего.       — Ты злишься.       — Блестящее наблюдение.       — На меня?       — На себя. — Ремус отложил полотенце, достал склянку с зелёной жидкостью. — Потому что я знал, что Доркас что-то задумала. Что ты что-то задумал. И не остановил.       Сириус молчал, пока Ремус наносил мазь на его раны. Ремус чуть наклонился, чтобы удобнее было рассмотривать его разбитое лицо, и Сириусу ничего не оставалось, кроме как смотреть, смотреть, смотреть: отросшие волосы, не то песочные, не то цвета льняного поля после дождя, мягко падали на лоб, слегка вились у висков, будто не поддавались ни гребню, ни дисциплине; брови чуть темнее, с лёгким рыжеватым отливом, и одна из них всегда чуть приподнята, — видимо, шутит про себя Сириус, от привычки скептически оценивать происходящее; под светлыми ресницами — мох на старых камнях, с лёгкой желтизной у зрачков, особенно заметной при свете лампы; в них нет ни капли магии, но Сириусу иногда грезится, что они как бы переливаются разводами нефти. Под левой мочкой уха у Ремуса есть тонкий рубец — неприметный, если не знать, где искать. Сириус знал и мог бы найти вслепую, будто читая кожей ладоней.       Жидкость шипела, впитываясь в кожу, и Сириус зажмурился, процедив:       — Ты не мог предсказать это.       — Должен был.       — Не твоя эта работа — следить за мной.       Ремус отстранился.       — Нет, конечно. Ты же взрослый человек. Совершенно самостоятельный. Способный принимать разумные решения. Например, отправиться в логово Пожирателей смерти без подкрепления.       Сириус вскинул голову.       — Я не мог ждать! Они бы убили этого мальчика!       — А ты у нас, значит, неуязвимый? — голос Ремуса дрогнул. — Они бы убили тебя, Сириус. И что бы я сказал Джеймсу? Что бы я сказал Питеру?       — Ты думаешь, я не понимаю риска?       — Иногда я думаю, что не понимаешь.       Тишина покрыла их плотным коконом; только огонь в камине щёлкал искрами.       Доркас смотрела на них, не вмешиваясь. Её костяшки побелели. Наконец она поднялась и тихо удалилась на кухню, — к Эммелине, — аккуратно прикрыв за собой дверь.       Сириус вздохнул.       — Чего ты от меня хочешь, Люпин?       — Хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто твоя жизнь ничего не стоит.       Голос его сорвался, и в комнате стало ещё тише. Сириус уставился на него.       — Это не так.       — Тогда почему ты постоянно рискуешь?       — Потому что кто-то должен! Кто-нибудь! Не «ждать», не «рассчитывать»! Просто делать что-то! И кто? Тот, кому нечего терять…       Сириус встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску; предрассветная улица внизу была почти пустынна, лишь редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в пальто.       — Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? — прошептал Сириус. — Что ты боишься потерять нас? Но мы тоже боимся.       — Ты мог бы позвать кого-то ещё. Гидеона. Джеймса.       — Джеймс бы меня прибил.       — И правильно бы сделал.       Сириус прищурился — здоровым глазом.       — Ты уже сделал это за него.       Ремус побледнел, будто только что задели все его нервы разом.       — Прости.       — Не надо. Котята бьют сильнее.       — Я не должен был.       — А я заслужил. Представляешь? Признал.       Они смотрели друг на друга — один с холодным бессилием, другой с усталым вызовом.       — Ты мог бы ударить меня в ответ, — предложил Ремус. — Чтобы мы были квиты.       Сириус медленно поднял руку. Ремус не отпрянул. Но вместо удара подушечки пальцев Сириуса коснулись его щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Потом он наклонился и быстро, сухо поцеловал его в ту же щёку — жест, который можно было счесть братским, если бы не то, как дрогнули его губы.       — Не стоит, — прошептал он.       Он ушёл в соседнюю комнату, оставив Ремуса с зельем, которое вдруг стало ледяным в его руках…       Медный чайник на плите — единственный яркий предмет на кухне. Комната наполнилась её присутствием прежде, чем она произнесла хоть слово. Окно за её спиной запотело, и лондонское утро размазалось, замаралось в оранжевом свете электричества; воротник серой рубашки из грубого льна был застёгнут под самым подбородком, поверх неё — жилет, потёртой на сгибах, цвета древесного угля; брюки — широкие, почти мужского кроя — она всегда выглаживала безупречно, со стрелками; на поясе цепочка с медальоном и выгравированными цифрами — она никогда не комментировала дату. Нос Эммелины — выступающий треугольником, с лёгкой горбинкой — придавал лицу нечто геометрически не выверенное до конца, но располагающее именно неправильностью. Скулы, высокие и широкие, словно выточенные из известняка, не смягчались ни округлостью щёк, ни нежностью кожи. Стоило ей сжать и без того тонкие губы (а делала она это часто), как её лицо становилось ещё строже, ещё недоступнее; глаза цвета скорлупы грецкого ореха смотрели без попытки понравиться, без просьбы о снисхождении. Волосы словно были отлиты из меди, — той же, что и чайник, — но уже потускневшей, старинной, не знавшей ни щётки, ни щёлочи. Она собирала их в тугой узел на затылке. Всё в ней говорило о том, что она не тратит времени на то, что не имеет смысла. И всё же в ней просматривалась порода. Не та, что определяется гербами или генеалогическими древами, а та, что формируется годами молчаливого достоинства.       Когда Доркас вошла, Эммелин даже не подняла головы, но края её рта дрогнули: она уже заранее приготовилась к разговору, который ни к чему не приведёт. Она не относилась к тем женщинам, которых можно обнять без разрешения; не была той, у кого ищут утешения; но давала куда больше, не спрашивая дозволения.       — Ага. Спасибо, это кстати, — пробормотала Доркас, когда она поставила перед ней чашку чая, крепкого, как чифирь, без сахара. Такой Доркас и любила.       Эммелин взяла со стола нож, начала чистить яблоко; кожура сходила длинной спиралью, падая в раковину.       — Как он? — Эммелин кивнула в сторону гостиной, где Ной сопел во сне.       Доркас сделала первый глоток.       — Ты знаешь, что они с ним сделали? — снова спросила Эммелин.       — Догадываюсь.       Нож на секунду замер, затем снова задвигался. Она разрезала яблоко пополам, вынула сердцевину и протянула половину яблока Доркас.       — Я не просила о многом в жизни, — прошептала Доркас, чувствуя липкость от сока.       — Знаю.       Эммелина отвернулась. Доркас будто наяву увидела старую рану, которую лучше не трогать — из милосердия.       — Эмма, слушай…       — Вы останетесь на ночь, — перебила та. — Утром решим, что делать дальше. — Иди. Успокой своих. А лучше — прими душ.       Доркас встала, но всё-таки задержалась в дверном проёме, глядя, как Эммелин снова берётся за нож.       — Спасибо, — повторила она.       Когда Доркас вышла, нож со звоном упал в раковину.