Крик разбитых часов

Daydream, I fell asleep amid the flowers

For a couple of hours on a beautiful day.

Daydream, come share a dream amid the flowers.

Wallace collection — «Daydream» (1969 г.)

— Когда соскучитесь по мне, можете завести граммофон, — по крайней мере без риска оскорбить чьи-нибудь чувства. — В граммофоне я не услышу вашей души. Оставьте мне вашу душу, а лицо и голос можете взять с собой. Они — не вы.

Бернард Шоу, «Пигмалион»

Весна, 1975

      Если представить, что демиург-гигант хранит мир в большом кармане, — то сегодня он раздавил в нём флакон концентрированной розовой туши — и выдал оплошность за закат. Шпаги, воткнутые в землю — силуэты стволов деревьев; длинные тени, — чёрные ножницы, — кроили землю на лоскуты. Джеймс шёл вдоль опушки Запретного леса, не торопясь, с палочкой, засунутой за пояс, и с мыслями, которые кружились в голове с той же бестолковой настойчивостью, с какой мошкара вилась вокруг его уже слегка запёкшегося от солнца лица. Он только что закончил тренировку — последнюю перед финалом, — и теперь его мышцы приятно ныли, а само тело казалось одновременно слишком земным и слишком невесомым. Джеймс, не отдавая себе в этом отчёта, насвистывая что-то бессвязное — мелодию, которую он слышал вчера в «Радио Волшебника», но запомнил лишь наполовину. Ветер шевелил его волосы, уже отросшие за лето до нелепой длины, и он ловил себя на мысли, что пора бы их подстричь (ему, в отличие от Сириуса, патлы не шли), но руки, как всегда, не доходили; ещё он думал о том, что завтрашний экзамен по трансфигурации мог бы пройти без его участия, и о том, что Сириус снова съел его последний бутерброд с ветчиной, даже не спросив (собственно, Джеймса инцидент нисколько не огорчил, — в общую вереницу мыслей он вставлял одну мысль о Сириусе скорее по привычке, по «блату»). Джеймс остановился на краю поляны, где трава, ещё не успевшая выгореть под майским солнцем, мягко прогибалась под его ботинками, и вдруг осознал, что его свист оборвался на полуслове, как будто кто-то невидимый резко перекрыл ему дыхание. В голове, по обыкновению переполненной, воцарилась тишина — не та благодатная пустота, которая бывает после долгой тренировки, когда тело устало, а ум спокоен, а какая-то другая, когда воздух становится густым и тяжёлым, а кожа покрывается мурашками от предчувствия. Он не мог назвать это сомнением — слишком уж абстрактным было ощущение, — но что-то грызло его изнутри, что-то неуловимое, как тень, мелькнувшая краем глаза, которую невозможно разглядеть, если повернуть голову. Может, дело было в завтрашнем экзамене, хотя он и знал материал назубок, и Макгонагалл не раз хвалила его за способности к трансфигурации; а может, в том, что завтра — финал Кубка, и он, капитан команды, должен был вести их к победе, но вдруг, впервые за долгое время, понял, что не чувствует привычного азарта, той лихорадочной дрожи в кончиках пальцев, которая обычно предшествовала важным матчам. Вместо этого в груди поселилось что-то холодное и тяжёлое, как камень, — не страх, нет, он не боялся ни проиграть, ни ошибиться. Но что, если победа не принесёт того, чего он ждёт? Что, если всё, ради чего он так старался, окажется не тем, чего он хотел на самом деле? Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Лили Эванс — не то, каким он видел его вчера в библиотеке, когда она, уткнувшись в книгу, даже не подняла взгляда, а то, каким оно было год назад, когда она впервые заговорила с ним после долгих месяцев презрительного молчания. Тогда, в тот миг, ему казалось, что мир наконец встал на свои места, что всё, что он делал — все дурацкие выходки, все попытки рассмешить её, все неуклюжие попытки доказать, что он не просто заносчивый болван, — наконец-то окупилось. Но сейчас, стоя здесь, на краю леса, с палочкой за поясом и с пустотой в груди, он вдруг понял: он не знает, чего хочет. Не знает, зачем ему эта победа, зачем ему её внимание, зачем ему всё это, если в конце концов он останется таким же, каким был всегда, — Джеймсом Поттером, который умеет ловить снитч, но не умеет поймать то, что действительно важно. Джеймс встряхнул головой: нет, это не он. Не его стиль — копаться в себе, разбирать по косточкам каждую эмоцию, как это делал Ремус, или прятаться за сарказмом, как Сириус. Он — Джеймс Поттер, и если уж он за что-то берётся, то доводит до конца, будь то матч, экзамен или что-то ещё. А всё остальное…       Джеймс открыл глаза. Он услышал странный звук — нечто среднее между ворчанием и вздохом. Он обернулся, ожидая увидеть какое-нибудь лесное существо, возможно, даже кентавра (хотя те обычно не ворчали, а скорее философствовали), но вместо этого его взгляд заскользил по коре, выше, выше, затем по тонкой голени в белом гольфе, и наконец…       Нет, ему не мерещилось.       Лили Эванс, староста Гриффиндора, обладательница самых беспощадных комментариев в его адрес, сидела почти на самой вершине старого дуба. Её поза — одна нога поджата под себя, другая свисала вниз, — выдавала не столько удобство, сколько вынужденную неподвижность. Один в один — кукла, забытая ветром на ветвях. Её мантия, затянутая в узле вокруг толстой ветки, угрожающе скрипела при каждом её движении, напоминая, что одно неосторожное усилие — и ткань порвётся, а вместе с ней и последние остатки её гордости. Щеки её горели, будто ей надавали пощечин.       — Идеальный момент для тебя появиться, — буркнула она.       — Ты ж знаешь, я всегда рядом, когда ты забираешься на деревья. Это, видимо, моя судьба. Моё прокля-я-ятье… бр-р. Ух. Аж пробрало.       — Уходи. Пожалуйста.       — Сейчас же исполню. — Он скрестил руки на груди и прислонился к соседнему дереву. Только сейчас он разглядел, что Лили прижимала свободной рукой к туловищу крошечную сову, и вид у птицы был ещё более плачевный, чем у Лили. — Но перед этим попытаюсь понять, почему ты не просишь о помощи.       — Потому что мне не нужна твоя помощь!       — А кому-нибудь ещё здесь нужна?       Совёнок тихо запищал, и Лили машинально погладила его по голове.       — Я прекрасно справляюсь без тебя…       — Очевидно. Выглядишь как раз так, будто отлично разбираешься. — Джеймс вздохнул, опустился на траву и лёг, закинув руки под голову. — Ладно. Рассказывай, как ты оказалась в этой… ситуации.       — Тебе-то что?       — Потому что теперь мы оба здесь. Ты — на дереве, я — под ним. И если ты не хочешь моей помощи, то хотя бы дай мне насладиться бредовостью происходящего.       Лили посмотрела на него, пытаясь установить, издевается ли он.       — Мой сыч — бестолочь, — наконец сказала она. — Он подобрал мою заколку, когда я её уронила, и решил, что это блестящая игрушка. Потом залез сюда и запутался.       — А палочку ты оставила…       — В гостиной. Я думала, что быстро справлюсь и магия мне не потребуется. К тому же… нельзя применять «Акцио» к птицам.       Джеймс засмеялся с одобрением.       — Хрень какая-то. Смелая, но глупая хрень. Не понимаю я тебя, Эванс…       — Не смей ругаться. Что именно ты не понимаешь?       — Ничего. О тебе. Значит, ты рискуешь шеей ради птицы, но не ради себя? Ты скорее сломаешь себе всё, чем попросишь кого-то о чём-то… Мерлин… Не понимаю я тебя, Лили Эванс, хоть убей! Не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы я тебя снял! Это же плёвое дело!       — Потому что я не хочу быть тебе обязанной.       — А-а, вот оно что. — Джеймс перевернулся на бок, подперев голову рукой. — Значит, это всё ещё из-за Снейпа? Ладно, допустим. Но ты же понимаешь, что это глупо?       — Что именно?       — Сидеть на дереве из принципа.       — Я не из принципа. Я… — Она замолчала, потому что не могла придумать разумного объяснения.       — Ты слишком гордая, чтобы признать, что иногда даже Лили Эванс может попасть в дурацкую ситуацию.       — Не каждую проблему нужно решать с твоей помощью.       — Эй, это уже личное оскорбление!..       Лили вздохнула и откинула голову назад, глядя в небо.       Её уши — чуть оттопыренные, как у котёнка, — казались ему совершенными, хотя вряд ли кто-то ещё заметил бы в них что-то особенное; её колени для него выглядели так, словно на них можно писать стихи.       — Знаешь, Люпин тебя любит. — Джеймс подбросил камешек.       Лили моргнула.       — Что?       — Ремус. Он тебя любит. Не так, конечно, не в том смысле. — Джеймс усмехнулся. — Но он всегда говорит, что ты ему нравишься. Что ты умная.       — Он действительно так сказал?       — Да.       — О… — Лили окончательно растерялась.       — Хотя насчёт «умная», я бы не…       — Джеймс!       Джеймс сощурился от уходящего солнца.       — Ладно. Хорошо. Знаешь, я начинаю подозревать, что ты залезла туда, чтобы я мог полюбоваться твоим безнадёжно запутавшимся видом.       — Если бы я хотела, чтобы ты полюбовался, я бы повесила здесь своё фото. С подписью: «Дж. Поттеру — на память о том, как он не смог помочь».       — О, так вот как! — Джеймс приподнялся на локтях, и его тень удлинилась, ложась на траву чёрным пятном. — Значит, я должен помочь? А минуту назад ты кричала, что скорее просидишь здесь до выпускного, чем примешь что-то от меня.       — Я передумала.       — Ага. Потому что твой сыч выглядит так, будто вот-вот сдохнет от страха.       Лили бросила взгляд на маленькую сову. Птица, напуганная и растерянная, смотрела на неё круглыми глазами, в которых отражался всё тот же немой вопрос: «Как мы вообще сюда попали?»       — Он не умрёт, — пробормотала она, но голос её дрогнул.       — Он просто превратится в украшение для этого дуба. Будущие поколения первокурсников будут говорить: «Видите ту сову? Это призрак девочки, которая полезла за заколкой и забыла, как слезать».       Лили попыталась дёрнуться, но мантия скрипнула угрожающе, и она замерла, чувствуя, как кровь приливает к лицу.       — Нахальная пустышка.       — Зато я-то на земле.       Где-то вдали кричала птица; её голос разносился эхом. Лили закрыла глаза, чувствуя, как ветер шевелит её волосы, и вдруг осознала всю абсурдность ситуации: она висит на дереве, как перепуганная кошка, а внизу лежит Джеймс Поттер, который, кажется, наслаждается каждым её унижением.       — Ладно, — наконец сказала она, сдаваясь. — Допустим, я готова принять твою помощь. Что ты предлагаешь?       — Во-первых, ты могла бы начать с «спасибо».       — Спасибо за что? За то, что ты пялишься на меня, вместо того чтобы что-то сделать?       — Во-вторых, — продолжал он, игнорируя её, — ты могла бы признать, что я не такой уж идиот, каким ты меня считаешь.       Лили закатила глаза.       — Третьего не дано?       Джеймс рассмеялся так, будто они просто болтали в коридоре Хогвартса, а не решали её судьбу.       — Нет. Но я могу залезть и снять тебя.       — Ладно.       — Ладно?       — Я же сказала.       — Епископское дозволение? — Он поднялся, отряхнулся и подошёл к дереву. — Ну наконец-то.       Он схватился за нижние ветки.       — Стой! Что ты делаешь?       — Снимаю тебя.       — Я не просила тебя лезть сюда!       — Ты просила помощи.       — Я имела в виду заклинание!       — Эванс, — он покачал головой, — ты всё ещё думаешь, что без волшебства я беспомощен?       Лили наблюдала, как он карабкается, и вдруг осознала, что никогда не видела его таким сосредоточенным и ловким. Когда он оказался близко, Лили отпрянула, — и ветка под ней качнулась.       — Не дёргайся, — сказал Джеймс спокойно. Он осторожно взял её мантию, осмотрел зацеп и аккуратно высвободил ткань. — Вот. Теперь можешь слезать.       Лили не двигалась.       — Или ты хочешь, чтобы я тебя снял?       — Нет!       — Тогда давай.       Он спустился первым, потом протянул руку.       Лили колебалась.       — Лили, — вздохнул Джеймс, — я не укушу.       Она всё ещё смотрела на него с подозрением, но в конце концов осторожно соскользнула вниз, избегая его помощи.       Они стояли друг напротив друга.       — Спасибо, — пробормотала она неохотно.       — Не за что.       — Ты часто лазишь по деревьям? — спросила она, пытаясь отвлечь себя от странного ощущения в груди.       — Чаще, чем ты висишь на них. Твой сыч, кстати, — сказал он вдруг, — похож на Питера. Таким же потерянным взглядом.       — Питер хотя бы не забирается на деревья.       — Он падает с лестниц. Вот буквально два дня назад. Собирали и клеили всем нашим коллективом.       Сахарные крупинки звезд уже показывались у горизонта. Длинные тени от их фигур тянулись по тропинке, ведущей к замку, — невидимые спутники, не решающиеся ни обогнать, ни отстать. Джеймс шёл рядом с Лили; руки в карманах, взгляд устремлён куда-то вдаль. Его молчание звучало паузой в хорошо сыгранной мелодии, когда музыкант на секунду замирает, чтобы подчеркнуть следующую ноту. Лили, — прижимая к груди наконец-то утихомирившегося сыча, — ловила себя на мысли, что отсутствие их обычных перепалок создаёт странное ощущение: они оба осторожно ступают по тонкой корочке, не зная, выдержит ли она их вес.       — В сумерках всё кажется мягче… правда? — начала она, подбирая слова с неожиданной осторожностью. — Всё. Даже камни…       Джеймс повернул голову, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, рассыпался по его очкам золотистыми бликами, скрывая выражение глаз.       — Ты хочешь сказать, что даже я в этом свете выгляжу терпимым?       — Не настолько мягким.       — Справедливо. Мне нравится, как Хогвартс пахнет после дождя.       — Да, — согласилась Лили, удивлённая тем, что он заметил такое. — Особенно в апреле.       — Да.       — Да.       Обоим вдруг стало неловко из-за этого повторения.       — Знаешь… мне кажется, у тебя есть «пунктик».       — Нет у меня никакого…       — Ты боишься потерять контроль. Я прав? Я не осуждаю, просто, ну… Ты, вроде как, боишься, что если хоть что-то выйдет из-под контроля, всё развалится.       Они снова зашагали вперёд.       — А ты не боишься? — спросила Лили наконец.       — Чего?       — Что всё развалится.       Джеймс задумался. Очертания замка уже вырисовывались на фоне темнеющего неба.       — Иногда. Но знаешь, что я тут понял? Иногда самое интересное начинается именно тогда, когда всё идёт не по плану.

Лето, 1978

      Если бы Лондон семидесятых разрезали пополам, обнажив под тонкой кожурой улиц сочащиеся временем семена истории, то Блумсбери оказался бы той самой мякотью, где прошлое ещё не успело перебродить в ностальгию, но уже начало подёргиваться лёгкой плесенью забвения; здесь, в старинном доме с фасадом, выцветшим до оттенка чайного пятна, Марлин Маккиннон занимала квартиру под самой крышей — высокие потолки, украшенные лепниной в стиле ар-нуво, словно застывшие волны, навсегда захлебнувшиеся в гипсе, скрипучие половицы, хранящие отголоски шагов давно исчезнувших жильцов. Блумсбери конца семидесятых — место, где призраки викторианской чопорности ещё шепчутся в тени Британского музея, но их уже перекрикивают голоса студентов, слоняющихся по узким улочкам с пачками феминистских памфлетов под мышкой, художников, торгующих абстрактными холстами у Риджентс-парка, и одиноких профессоров, чьи квартиры пахнут лавандовым одеколоном и коньяком. Строгие георгианские особняки соседствуют с дешёвыми кафе, где подают греческий кофе и обсуждают марксизм, а под окнами Марлин, среди шума вечно недовольных таксистов и перебранок уличных торговцев, всё ещё можно услышать эхо довоенных времён. Полы из тёмного дуба покрыты «бабушкиными» коврами с вытертым восточным оранжево-синим (тем самым кобальтовым синим) узором, по которым она ходит босиком даже в январе, когда сквозь щели в рамах задувает ледяной ветер, — пальцы ног розовеют от холода, коленки и икры на виду, но она лишь смеялась, закутываясь в украденный у отца огромный свитер с вытянутыми рукавами. Стены, выкрашенные в терракотовый оттенок, почти не просматривались за плакатами — Пол Ньюман и Роберт Редфорд в культовой сцене из «Буча Кэссиди и Санденс Кид», Дэвид Боуи в образе Зигги Стардаста, «Бонни и Клайд», «Таксист» и несколько чёрно-белых фотографий Парижа, сделанных её матерью в пятидесятые. На книжной полке мирно соседствовали «Уловка-22» Хеллера и «Полное руководство по защите от Тёмных искусств», подаренное ей Минервой Макгонагалл на выпускной. На полке над проигрывателем стоит фотография её отца в лётной форме, снятая где-то в конце сороковых, и странный магловский сувенир — миниатюрная модель истребителя, подаренная ей в детстве. Запах в квартире — смесь лака для волос (которым она иногда смазывает ботинки) и чего-то вроде кардамона, потому что на кухне вечно валяется открытая пачка индийского чая, купленного в ближайшем магазине.       Он появлялся обычно ночью, без предупреждения, стуча в дверь тем ритмом, который они придумали ещё в Хогвартсе — три быстрых, два медленных. Он распахивал дверь так, что та билась о стену, и Марлин бросала ему под ноги полотенце — «вытри хотя бы сапоги». Сириус игнорировал просьбу, но скидывал мокрый плащ на вешалку.       Диван, на котором Сириус не раз просыпался с жестоким похмельем, был обит потёртым бархатом цвета охры, а на спинке висела шаль с вышитыми драконами — подарок матери, привезённый из Марокко. На низком столике стояла пепельница в форме лотоса, полная окурков — гостевых, не её, — и потрёпанный томик Камю в французском оригинале. Марлин читала его медленно, с трудом, потому что язык матери для неё всё ещё чужой, но упрямо возвращается к книге снова и снова, пытаясь что-то доказать самой себе. Она могла бы жить где угодно — в чисто магическом квартале, в уютном коттедже на окраине, — но выбрала Блумсбери. Здесь она чувствовала себя свободной — не полукровкой, не членом Ордена Феникса, а просто молодой женщиной, которая может позволить себе выпить лишнего и заснуть под утро, раскинувшись на полу в обнимку с пластинками.       Сириус приходил к ней, потому что знал: здесь его никто не будет осуждать за откровенность. Он мог, захлёбываясь смехом, рассказывать о вчерашней девушке, о её странной привычке шептать заклинания во время секса, о том, как Джеймс и Лили целуются на кухне, словно вокруг никого нет, — а Марлин, развалившись в кресле с бокалом дешёвого бордо, лишь поднимала бровь и бросала что-то вроде: «Ну, хотя бы кто-то из вас утешается не только руками». Она не краснела, не морщилась, не отворачивалась — просто слушала, иногда вставляя едкие комментарии, иногда лишь хмыкая, и в этом было что-то невероятно успокаивающее; секс, по её мнению, был чем-то вроде хорошего ужина: приятно, но не обязательно. «Ты когда-нибудь просто попробуешь не трахаться хотя бы месяц?» — спрашивала она, а он, закатывая глаза, отвечал что-то вроде «Зачем, если можно не пробовать?», — и они оба фыркали, потому что знали: это игра. Отец Марлин обожал её за упрямство и независимость, а мать научила её не стесняться ни тела, ни мыслей. Когда в тринадцать лет подруги шептались о мальчиках, а Марлин лишь пожимала плечами, мать не стала ничего навязывать — просто сказала: «Если захочешь — попробуешь, а если нет — ну и чёрт с ним».       Между ними никогда не существовало ни напряжения, ни намёка на романтику, — вместо них лишь лёгкая, почти братская близость, которая позволяла Сириусу валяться на её диване почти голым, а Марлин — ходить по квартире в одной рубашке, не задумываясь о том, что кто-то может счесть это приглашением. Она смеялась над его похождениями, шутила, что рано или поздно ему придётся переключиться на мужчин, раз уж он так отчаянно ищет внимания, — и он лишь корчил гримасу, но не злился, потому что с ней это было по-другому — не так, как с остальными девушками.       В тот вечер Сириус сидел на подоконнике, вытянув ноги на радиатор отопления, а пластинка King Crimson крутилась на проигрывателе с потрескивающим шипением. Марлин, склонившись над гитарой, перебирала струны — ловила сочетания нот.       — Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что если бы все твои любовницы вдруг встретились в одной комнате, тебе пришлось бы бежать через окно? — спросила она, не поднимая глаз.       — А я бы не побежал. Я бы устроил конкурс — кто лучше всех меня помнит. — Сириус очаровательно ухмыльнулся, показав зубы, и затушил окурок в пепельнице. — Победительнице — поцелуй в лоб и вечное разочарование.       Марлин фыркнула:       — Отвратителен… как же ты отвратителен…       — Дыши глубже, Маккиннон. Я честен. Не вижу смысла притворяться тем, кого хотят видеть рядом. Всё равно же рано или поздно разочаруешь.       Пальцы Марлин замерли на струнах.       — Значит, ты не веришь, что есть кто-то, кто тебя не разочарует? Или кто-то, кого не разочаруешь ты?       Сириус на секунду замялся, глядя в окно, где по улице шла пожилая пара с капризной собакой, сильно тянущей поводок.       — Не в этом дело. Неделю — да, месяц — возможно. Но всю жизнь?       — Ты же не думаешь, что все нормальные отношения — это два человека, которые копаются друг в друге, как в мусорном ведре?       — Пардон, я запамятовал, что ты — великий гуру, знаток-теоретик. — Сириус хмыкнул. — Ты вообще когда-нибудь хотела кого-то?       Марлин откинулась назад, опираясь локтями на сиденье дивана.       — Нет. Меня это не тревожит. Но почему-то всех вокруг — да.       — Вот именно. Все думают, что без этого — ты ненормальная. Или что-то скрываешь. Прячешь семидесятилетнего волокиту.       — Или просто я не похожа на их жалкие фантазии. Меня бесит, когда люди смотрят на нас и думают: «О, они просто дружат? Значит, он её не хочет, а она его дожидается?» Как будто не может быть просто… этого.       Она махнула рукой, очерчивая невидимую границу.       — Знаешь, кто тебя точно не дожидается? Питер. Он до сих пор краснеет, когда ты входишь в комнату.       — Пф. Питер краснеет от любого дуновения ветра. — Марлин скривилась.       — Ну, он же не я. Не всем дано. — Сириус подмигнул.       Где-то за стеной громко спорили два голоса; Сириус принялся напевать под гитарный бой Марлин, но сбивался на каждом втором слове.       — А если… — вдруг сказала Марлин, — …если завтра ты встретишь человека, с которым не захочешь разочаровываться?       — Кроме Джеймса, Ремуса и Питера?       — Ты же с ними не спишь?       — Меня отвергли.       — Да. Кроме.       — Тогда, наверное… я перестану болтать и просто рассмотрю его как следует. Без шуток.       — Страшно?       — Честно? — Он повернулся к ней, и в его взгляде мелькнула внезапная серьёзность. — Да. И угомонись на этом с расспросами, любовь моя.       Марлин кивнула и показала средний палец, а Сириус опустил чёрные ресницы, запрокидывая голову во внезапном трансе и принюхиваясь; пудра, грейпфрут и можжевельник — цилиндрический флакон с таким духами мать привезла из Парижа, когда Марлин исполнилось восемнадцать и она окончательно решила, что ваниль — для тех, кто боится собственной кожи.       Они оба понимали, что идиллия продлится недолго. Лето этого года стало для них странным временем, когда казалось, что война ещё далеко, что у них есть право на глупости, на бессонные ночи, на разговоры под утро. Марлин как-то пошутила: «Если жизнь даёт тебе лимоны — брось их кому-нибудь в голову и сбеги с места преступления».