Крик разбитых часов

There's battle lines being drawn.

Nobody's right if everybody's wrong.

Young people speaking their minds

Getting so much resistance from behind. It's time we stop.

Hey, what's that sound?

Buffalo Springfield — «For what it's worth» (1966 г.)

…вдруг он понял, как хрупки дружеские отношения, даже самые милые отношения. Жизнь разводит. Снова он почувствовал угрызения совести. 

Вирджиния Вулф, «На маяк»

Зима, 1979

      Снег над Сомерсетом цеплялась за шерсть плаща. Кладбище Нокс-Холлоу не любило живых. Здесь покоились Блэки, Малфои, Лестрейнджи, Крауды — целые династии, упокоившиеся в семейных склепах, похожих на миниатюрные готические часовни. В отличие от магловских погостов, здесь не пузырились простые холмы. Надгробия претендовали на произведения искусства — мраморные плакальщицы с вечно влажными от магии лицами, грифоны, сложившие каменные крылья, обелиски, увенчанные хрустальными сферами. Деревья, посаженные в определённом порядке, создавали иллюзию бесконечных сводов. Могила Альфарда Блэка зеленела скромным пятном на лощёном поле тщеславия. Массивный гранитный блок — как бутылочное стекло. Ни статуй, ни патетических эпитафий. Только имя, годы жизни и короткая, ироничная строчка, которую, как знал Сириус, Альфард завещал выбить сам: «Отдыхаю. Не беспокоить». Снег почти не касался поверхности камня — старое заклятие отталкивало его, оставляя плиту чистой. Сириус стоял неподвижно, руки глубоко в карманах, воротник поднят. Дыхание вырывалось белыми клубами, тут же разрываемыми ветром. Он не приносил цветов — Альфард ненавидел мишуру. Вместо этого в кармане лежала плоская фляжка с односолодовым виски, та самая, инкрустированная опалами и серебряными русалками, — и пустая: Сириус выпил её содержимое полчаса назад, стоя у ворот кладбища, пытаясь согреться и набраться духа. В памяти он воскрешал не того пьяного циника на семейных сборищах, каким дядю знали остальные, а другого — его, Альфарда. Кухня в Бате, игра в карты при свете огня, вяленое мясо и взрослые разговоры. Под шумок Альфард вышел из игры, забаррикадировавшись в своём особняке с фляжкой и книгами. В пассивной и упрямой отстранённости оказалось больше чести, чем во всём рвении его сестры Вальбурги. Да, дядя заплатил. Одиночеством, отчуждением, бутылкой. Но он купил себе и крохи свободы, и Сириус никогда не спрашивал, о чём тот думал, глядя в потолок в предрассветные часы. Теперь уж и не спросить.       Ветер усилился, завывая в ветвях древних тисов. Холод поднимаясь по ногам. За рядом мраморных аркад начинался новый участок. Там были свежие могилы. Среди них… Сириус даже физически согнулся, сделал резкий, прерывистый вдох. Регулус. Тот, чью могилы здесь не было; его тело не нашли. Он просто исчез, превратившись в строчку в архивах Минстерства: «Регулус Арктурус Блэк, предположительно погиб». Предположительно. Как будто он мог просто взять и раствориться в воздухе. Сириус знал, что он мёртв. Знание это было интуитивным — на основании пустоты в том месте, где когда-то была слабая, но упрямая связь. Он знал. Но не знал как. Не знал где. Не знал, успел ли тот в последний миг пожалеть о своём выборе, испугаться, захотеть всё назад. Или он умер с каменным лицом истинного фанатика?       Сириус сжал кулаки в карманах. Крикнуть бы в этот промёрзший, равнодушный камень, под которым лежал единственный взрослый, показавший ему хоть какую-то альтернативу. Крикнуть бы на того мальчика, который стоял когда-то на лестнице, глотая слёзы. Крикнуть на себя нынешнего, который выжил, когда другие — более умные, более добрые, более чистые — нет. Но он не кричал. Блэки не кричат на кладбищах. А он, — как ни крути и не выделывайся, — один из них.       Сириус вынул руку из кармана и положил ладонь на холодный гранит надгробия. Спи спокойно, старый грешник. Он постоял ещё минуту, потом отдернул руку: пора было уходить. Он бросил последний взгляд на плиту, развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он отходил от хандры; горевать можно было позже или никогда. Сейчас надо было жить. Жить так, чтобы хотя бы часть той странной, уставшей честности Альфарда не пропала зря.       Спускаясь по гранитным ступеням к чёрным ажурным воротам кладбища, Сириус почти механически стряхивал с плеч налипший снег. Пальцы в кармане гладили выпуклых серебряных русалок на потёртой фляжке. У ворот, прислонившись к мокрому от сырости камню столба, стояла женщина. Длинное пальто, шляпа с опущенными полями скрывали волосы и половину лица; Сириус узнал её сразу — по особой, чуть усталой манере держаться, по тому, как она курила, заслоняя тонкую сигарету ладонью от ветра. Он замедлил шаг, остановился в двух шагах.       — Шпионите, леди? Или у вас тут личный некрополь для поклонников?       Женщина оторвалась от столба, подняла голову. Из-под полей шляпы на него глянули глаза — не те, лилово-наглые, под блёстками, а потускневшие, умные, с сеточкой морщинок у внешних уголков. Губы растянулись в улыбке, обнажив чуть неровные, но белые зубы.       — Воздухом дышу. Идёшь пешком до станции? Подбросить могу.       Она вынула из сумочки ключи на массивном брелоке.       — Полагаю, «подбросить» — на чём-то столь же винтажном и колоритном, как ваш сценический образ?       — «Ягуар». Семьдесят второй год. Всё ещё заводится с полоборота. — Она прикурила новую сигарету от старой. — Идём, промёрзнешь тут. А я заржавею.       Они вышли за ворота, на просёлочную дорогу, где действительно стоял длинный, низкий автомобиль. Она села за руль, наклонившись, чтобы открыть пассажирскую дверь.       — Садись.       Машина тронулась плавно, почти без шума. В салоне пахло кожей и дорогим табаком.       — Зря я, конечно, — начала она, глядя на дорогу, — но думала, ты можешь заглянуть. После той истории в «Ехидне»… Слава Мерлину, цел оказался. Хотя лицо… — Она бросила быстрый взгляд. — Надо же. Кто этот извращенец, что так разукрасил?       — Просто не все любят мою физиономию в первозданном виде.       — Напрасно. Она у тебя выразительная. Альфард говорил, что у его племянничка морда — хоть лепи. — За окном поплыли заснеженные поля, редкие огоньки ферм. Мэгги вела машину уверенно, одной рукой. — Я его здесь, знаешь ли, в первый раз и увидела, — сказала она вдруг, голос приглушён рокотом двигателя. — Не в Бате. Прямо тут. Мне тогда восемнадцать стукнуло, я из труппы бродячего театра магловского — мы «Бурю» ставили в амбарах. Платили гроши. А он… — Она сделала лёгкий, воздушный жест рукой, будто отгоняя дым воспоминаний. — Знаешь… эта ваша усталость, будто вы все родились сорокалетними и уже всё перевидали. Я тогда таких не встречала. Магловские лорды — те павлинятся.       — И чё? Разочаровалась, узнав его поближе?       — Обратное. Я пыталась его расшевелить. Помню, как рассказывал про сестру, про отца, про то, как его хотели женить на двоюродной кузине. Не сразу, конечно.       — И вы его… спасали?       — Спасать? Мужчину? Фи. Да, детка, в двадцать лет женщина думает, что может спасти кого угодно. Особенно если у «кого угодно» грустные глаза и полный погреб коньяка. А потом как-то сказал, я заслуживаю кого-то получше. И подарил мне этот «Ягуар». «Чтобы сбежала куда угодно быстро и в комфорте». — Она на секунду прикусила губу. — Глупый. Я бы и на телеге уехала, если бы он попросил остаться.       Дорога к станции Сомерсет-Холлоу вилась по заснеженным полям, то взбираясь на пригорки, то ныряя в ложбины; сугробы по бокам казались стенами из белого бархата.       — Итак, — наконец сказала она, — отсиживаться не собираешься, я смотрю. Охотиться будешь. Мстить.       Сириус, уставившись в тёмное боковое стекло, где отражался его расплывшийся профиль, хмыкнул, но не ответил.       — Меня когда-то один актёр спросил: «Мэгги, почему ты не замужем?» Я ему ответила: «Лапушка, я замужем за собой. И это самый требовательный муж на свете: вечно недоволен, ревнив и требует постоянных уступок». Он не понял. Альфард понял бы. Ты, думаю, тоже.       Сириус посмотрел на неё.       — Вы всегда выбирали себя.       — Выбирала. Гордилась этим. Сначала это забавляет. Потом начинает сводить с ума. Я теперь пою в прокуренных пабах, сплю до обеда, меняю любовников и притворяюсь, что мне всё равно. Великая свобода, да?.. А по ночам слушаю, как поскрипывает паркет в пустой квартире, и думаю: чёрт, а ведь могла бы завести кота. Хотя бы кота.       — Кошачья шерсть портит обивку.       — Именно! — Она рассмеялась. — Вот она, цена. Глупо, правда?       Они проехали мимо тёмного массива леса. Снег перестал, небо на востоке стало чуть светлее — не утро ещё, но уже и не ночь.       — Ты, наверное, думаешь, я всё про свободу и независимость, — продолжала Мэгги. — Насмотрелся на семейку, наслушался Альфарда — и решил: никого не подпущу близко. Буду-ка я независим, целен и… одинок. А любовь, привязанности — слабость для идиотов. Так?       — Примерно.       — Ну конечно. В твоём возрасте все так думают. Особенно если в детстве лаской не докормили. У тебя, — сказала она вдруг, меняя тон на более бытовой, почти грубоватый, — этот вид. Как будто ждёшь кого-то, кто постоянно опаздывает. И вроде злишься, и вроде уже плевать, а сам глаз не сводишь с часов. Знакомо?       Сириус нахмурился.       — О чём вы?       — Да брось. Я на сцене двадцать лет. Видела их. У них у всех один и тот же блеск в глазах. У тебя он есть, этот блеск. Кому охота признаваться, что внутри завелся щенок, когда ты годами притворялся волкодавом? Неудобно. Смешно даже. — Она свернула на площадку перед станцией, небольшое здание из тёмного кирпича с одним освещённым окном. Машина плавно остановилась. Мэгги выключила зажигание, и в наступившей тишине её голос прозвучал особенно отчётливо. — Чёрт с ними, с увиливаниями. Я говорю про то чувство, когда видишь человека — и сразу знаешь все его невысказанные шутки, все спрятанные страхи. Когда его молчание становится понятней чужих речей. Когда готов отдать последнее. И ненавидишь себя за эту готовность, но отдать всё равно отдашь.       Сириус сидел не двигаясь; он смотрел прямо перед собой, на покрытый инеем лобовое стекло.       — Холостой выстрел. И мимо.       — Как скажешь. — Мэгги вздохнула, достала из сумочки ещё одну сигарету, но не закурила, просто покрутила её в пальцах. — Поезд твой скоро. Иди, а то замёрзнешь тут со мной, старой дурой, ноющей про всякое.       Сириус медленно открыл дверь. Холодный воздух ворвался внутрь, заставив вздрогнуть.       — Спасибо. Что подбросила. И за… — Он запнулся, подбирая слова.       — Не за что. Альфард бы меня отругал за такие речи. Сказал бы: «Не порть парня, Мэгги, пусть набивает шишки сам». — Она улыбнулась, и на мгновение в этой улыбке мелькнула тень той девчонки с бродячего театра. — Береги себя, Сириус.       Он вышел, хлопнул дверцей. Через стекло видел, как она заводит мотор. «Ягуар» плавно тронулся с места, красные задние огни растворились в предрассветной мгле. Сириус стоял на пустом перроне, кулаки засунуты в карманы. Из трубы здания вокзала валил густой белый пар. Где-то вдали послышался гудок приближающегося поезда.       Час спустя Сириус сидел на подоконнике в гостиной и смотрел на лондонские крыши. Снег таял, превращаясь в чёрные потёки на кирпичах. Квартира Джеймса и Лили — временное убежище, но обжитое до мелочей: цветной плед на спинке дивана, фотография на камине, где они все вчетвером щурятся от солнца где-то на берегу озера. Затылком Сириус чувствовал молчание. Джеймс всё знал. Не Люпин, нет. Тот не проговорился. А вот Фрэнк решил уведомить. Сириус наслаждался последними секундами затишья перед бурей.       — Ну что, Бродяга, — раздался голос с порога, — раздавать автографы будешь или сам сознаешься?       Сириус не обернулся, но усмехнулся уголком рта.        — Зависит от суммы гонорара. И от твоего настроения.       Шаги приблизились; Джеймс остановился за его спиной. Сириус чувствовал его взгляд, жаркий, как от близкого костра.       — Моё настроение похоже на гремучую смесь пороха и бензина. Искра — и рванёт. Рискнёшь, едрить-твою? Так что давай, рассказывай, как ты, мой лучший друг, решил в одиночку штурмовать особняк своих же родственничков. С двумя Пожирателями внутри. Или я что-то пропустил? Может, ты теперь неуязвим? Патронусы из ушей пускаешь?       Сириус наконец повернулся, скинул пепел в подставленную склянку. Лицо Джеймса — бледнее обычного.       — Их было трое, — поправил Сириус. — Лестрейндж, Малсибер, Эйвери. Если уж точность тебе дорога.       Челюсть Джеймса напряглась.        — Прости, великий стратег. Трое. Трое обученных убийц. А ты — один. За компанию с Медоуз, у которой, прости Мерлин, мозги в тот момент явно отправились в оплачиваемый отпуск. Что, у тебя в голове вместо мозгов реквизит из школьного спектакля? Папье-маше и блёстки?       Сириус не отводил глаз от языков пламени.       — Мальчишку вытащили. Живого. Идеальный результат. Какие претензии?       — Претензии?! — Джеймс резко развернулся к нему. — Претензия в том, что тебя могли вытащить оттуда в мешке для трупов! Или вообще не вытащить! Ты думал хоть на секунду о…       — О чём? — Сириус перебил, наконец подняв на него взгляд. В его глазах горел тот самый дерзкий, язвительный огонь. — О том, как вы все будете горевать? Прости, не до меланхолии было. Там считали минуты. Или, может, я должен был собрать военный совет? Заполнить бумажки в трёх экземплярах? «Уважаемый Орден, разрешите спасти жизнь, а?»       — Не переводи это в сраный анекдот! А если бы Ремус с Лонгботтомом не подоспели? Если бы ты на секунду опоздал со своим сигналом? Если бы они тебя просто прикончили на месте? Что бы я тогда делал, а? Плакал на твоей могиле? Или носился бы по Лондону, вырезая им глотки, пока сам не сгинул? Ты думал хоть на секунду о других? О Лили? Обо мне? О Питере? О самом Ремусе, которого ты втянул в свою авантюру, даже не спросив? Или твоя драная гордость дороже наших нервов?       Дверь в гостиную приоткрылась. На пороге застыли Ремус и Питер. Люпин опирался на косяк, сохраняя выражение а-ля «хозяйка на кухне, ждущая сигнала таймера». Питер же мялся, его пальцы теребили край свитера.       — Джеймс… — начал Питер, — …он, наверное, хотел как лучше… Спасти того мальчика… Просто иногда Сириус… он не думает о последствиях, ему важно сделать…       Сириус резко повернулся к Питеру, и его взгляд, острый, как бритва, заставил Хвоста отпрянуть.        — Питер. Взрослые разговаривают. Иди лучше печенье поешь или ногти погрызи.       Питер покраснел, губы задрожали. Джеймс шагнул вперёд, закрывая его собой.        — Эй! Не смей на него рычать! Он переживает! В отличие от тебя, он ещё способен испугаться за друга! А ты — ты наслаждаешься этим, да? Тебе мало, что мы воюем? Что каждый день может стать последним? Тебе обязательно надо лезть на рожон!       — Скажи, у кого из нас есть опыт выживания в тех… кругах? Кто знает, как они думают?       — Ты не отмычка чёртова и не граната! Ты мой друг! — выкрикнул Джеймс. — Ты мой брат! И я не собираюсь хоронить тебя!       — Этот мальчик, Ной, он бы не дожил до утра! Его бы убили! Или превратили в послушную куклу! Ты бы предпочёл, чтобы я прошёл мимо?       — Я предпочёл бы, чтобы ты позвал на помощь! Не посылал дурацкий сигнал в последний момент, а составил план! Чтобы мы пошли вместе! Четвёркой, как всегда! Или твоё братство закончилось, когда ты решил, что только ты знаешь, как правильно?       — Не понял бы ты! Не обессудь, Сохатый, но не понял бы ни хера! — выкрикнул Сириус; впервые сквозь ярость прорвалось что-то ещё — хриплое, надорванное. — Ты не из нашей семьи! Ты не знаешь, как они думают, где могут прятаться! Ты бы только помешал!       Джеймс отступил на шаг, поражённый. Сириус стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. На его лице, рядом с жёлто-лиловым синяком, играли судороги.       Только тогда вмешался Ремус. Он не повысил голос. Не сделал резкого движения. Просто оттолкнулся от косяка и прошёл в центр комнаты, став живым разделителем между Джеймсом и Сириусом.       — Достало, — произнёс он. — Довольно. Обоих касается.       Он посмотрел на Джеймса.       — Твоя ярость оправдана. Но ты бьёшь уже по лежачему. Он вернулся. Он жив. Пусть и не в идеальной сохранности. — Затем повернулся к Сириусу. — А твоё показное одиночество — детский сад. Ты не один. Никогда не был. И пока мы живы — не будешь. Ты рискуешь не только собой. Ты рискуешь нами. Каждый раз, когда ты лезешь в пекло с мыслью «умру один — никого не заденет», ты рвёшь нас на части. Мы не можем не броситься за тобой. Так не бывает. — Он перевёл взгляд на Питера, который съёжился в кресле. — Питер прав в своём беспокойстве. Выражал он его, может, и неуклюже. — Наконец, Ремус обвёл взглядом всех троих. — Джеймс, он не хотел тебя обидеть. Он просто… забыл, как просить о помощи. Привык, что его просьбы заканчиваются пинком. Сириус, ты не одинок в своём аде. Перестань вести себя так, будто у тебя монополия на страдание. Питер, хватит извиняться за то, что ты чувствуешь. — Он вздохнул, переводя дух. — Мальчики, мы на войне. Враг только рад, когда мы грызём глотки друг другу. Так давайте перестанем доставлять ему удовольствие. Сириус спас Ноя. Результат — жизнь. А выяснение отношений — оставьте для мирного времени. Если оно наступит.       Молчание, наступившее после его слов, было уже другого качества — не взрывное, а уставшее, осевшее. Гнев Джеймса схлынул, оставив после себя горькую усталость. Он отвернулся, подошёл к камину, упёрся руками в полку.       Сириус опустился на подоконник, выдохнул; посмотрел на Ремуса — долгим, пристальным взглядом, в котором смешались благодарность и досада.       Питер несмело поднялся.        — Я… я приготовлю чай. Или что покрепче.       — И то, и другое, Хвост, — прохрипел Сириус, и в его голосе уже не было прежней колкости, только изнеможение. — Ты — наше сокровище.       Джеймс обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Сириуса.        — Ладно, — сдавленно сказал Джеймс. — Ладно, чёрт тебя дери. Но в следующий раз…       — В следующий раз позову тебя первым, — закончил Сириус. — Обещаю. Даже если придётся связать тебя верёвками.       Уголок рта Джеймса дрогнул.       Сквозь неплотно прикрытую дверь из гостиной доносился сдавленный рокот мужских голосов — вулкан, чьё извержение только-только завершилось. Питер стоял у стола, и его руки сейчас напоминали две отдельные, плохо управляемые единицы. Деревянный ящик с чаем заклинило: он дёргал ручку — но тщетно. Кипяток в заварнике шипел, выпуская струйку пара, угрожающе направленную в сторону его запястья.       Ремус появился в дверном проёме. Он молча подошёл, его ладонь легла поверх руки Питера.       — Дай-ка.        Он провёл пальцами по краю ящика, нащупали точку застревания — крошечную щепку, впившуюся в паз, — и вытащили её одним аккуратным движением. Ящик подался. Ремус достал жестяную коробку с чаем «Эрл Грей».       — Спасибо, — пробормотал Питер, не поднимая глаз. Он торопливо схватил заварник, и кипяток плеснул на стол, оставив мокрое, тёмное пятно на светлом дереве. — Ох! Чёрт!..       — Ничего страшного. — Ремус подхватил тряпку, висевшую на ручке духовки, и вытер лужу. — Всё хорошо, Питер.       Питер замер, глядя на его согнутую спину, на чёткий пробор светлых волос. Потом выдохнул, и из его груди вырвался звук, похожий на сдавленный смешок-всхлип.       — Извини. За… за всё это. И за него. — Ремус поставив заварник на подставку. — Сириус не хотел тебя задеть. Он просто… он в такие моменты не видит ничего, кроме цели. Раньше время от времени задевал и меня. Теперь — тебя. Мне жаль.       Питер пожал плечами, разливая чай по кружкам.       — Да ладно. Привык уже.       Ремус отложил тряпку.       — Не должен ты к такому привыкать. Никто не должен. Его вспыльчивость, его язвительность… Они не твоя вина. И не оправдание. Просто… так выходит.       Питер поднял поднос с кружками, руки слегка дрожали. Он сделал шаг, затем остановился, губы сложились в нерешительную линию.       — Ремус… а… — он замялся, подбирая слова, — …а у него не было… ну… других причин так лезть вперёд? Кроме спасения Ноя?       Люпин нахмурился, поставив сахарницу на поднос.       — Других причин? Вроде чего?       Питер покраснел. Его уши стали розовыми, почти пунцовыми.       — Ну, я не знаю… Может… — он проглотил слюну, — …может, он в неё влюблён? В Доркас? Она же… красивая. И храбрая. И он всегда рядом с ней.       Ремус уставился на Питера. Потом, совершенно неожиданно для самого себя, он рассмеялся, — и звук этот вышел сорвавшимся, давно не использованным.       — В Доркас? — повторил он с неподдельной, почти детской потехой. — Сириус? Питер, он бы точно так же вломился в особняк, если бы Доркас Медоуз была троллем в юбке и с бородавкой на носу. Он бы поступил так ради любого из нас. Ради тебя. Ради Марлин. Ради Фрэнка. Дело не в личных чувствах. Дело в том, что он не способен пройти мимо. Его принципы не позволят.       Питер слегка насупился.       — Почему нет? Она же действительно… ну… Многие парни на неё смотрят. Даже Сириус, наверное, не слепой.       Ремус взял одну из кружек, ощущая жар фарфора сквозь тонкую стенку.       — Смотрит, возможно. Но я ничего такого в нём не видел. Ни к Доркас, ни к… кому бы то ни было. — Он сделал паузу, мысленно перебрав всех их общих знакомых девушек. Ни одна картинка не складывалась в целое. — Это его анатомия, Питер.       Питер молча кивнул, но в его взгляде задержалась тень неудовлетворённости; он явно ждал другого ответа.       — А Марлин… — начал Питер осторожно. — Она тоже красивая. И он с ней часто… ну, общается. Шутит. Может, она ему нравится?       Ремус взглянул на Питера уже с лёгким удивлением. Он понял направление мысли Питера — эти зигзаги, эти попытки нащупать почву.       — Марлин нравится почти всем. Но Сириус… — Ремус запнулся, внезапно почувствовав на языке странный комок. Он вспомнил взгляд Сириуса в момент их возвращения с кладбища — тот взгляд, смесь ярости и усталости, который заставлял Ремуса одновременно хотеть ударить его и обнять. Эффект Сириуса. Бесил. И из-за этого — из-за того, что бесил, — бесил ещё больше.       Питер аккуратно поставил поднос на стол, его пальцы выстроились вдоль края.       — Он изменился, — тихо сказал он. — После школы. После всего, что случилось с Регулусом, с его семьёй… Он стал… жёстче. Иногда кажется, будто в нём вообще не осталось ничего прежнего. Только колючки. И этот взгляд… как будто он постоянно ждёт удара в спину. Даже от нас.       Ремус смотрел на пар от чая, поднимающийся к потолку. Колючки. Да. Но ведь они выросли-то не на пустом месте. И под ними — всё тот же мальчишка. Ведь так? Так же?       — Он всегда был колючим, Питер. Он не ждёт удара в спину от нас. Он просто разучился опускать контроль. Совсем. И мы… мы должны помнить, что находится под этой бравадой. Даже когда он сам об этом забывает.       Питер кивнул, но в его глазах читалась усталость от постоянной необходимости понимать, прощать, приспосабливаться.       — Наверное, — просто сказал он. — Чай остывает. Понесём?

Весна, 1975

      Сквозь полуприкрытые веки, горячие и сухие, будто обожжённые песком, свет просачивался позолоченными нитями, дробился на ресницах, рассыпался по щекам мелкими искрами, — кто-то разбросал осколки разбитого зеркала по его лицу. Первое, что он увидел, сумев всё-таки открыть глаза, — свою руку: она лежала перед ним, как отрезанная, бледная, с синеватыми прожилками под кожей, с ногтями, обгрызенными до мякоти, будто он пытался вцепиться во что-то невидимое, но удержал лишь собственное тело, которое теперь казалось чужим, случайно прилипшим к нему за ночь, словно мокрая одежда, которую не сняли вовремя. Кожа на костяшках была содрана, будто он скребся о камни, о деревья, о собственные зубы — он не помнил, никогда не помнил, и в этом была особая жестокость: не знать, что именно сделал, но чувствовать последствия каждой царапины, каждого вывиха, каждого надрыва мышц. Боль нарастала от кончиков пальцев к локтям, от коленей к бёдрам.       Ремус застонал.       — Ты… ты в порядке?       Питер. Слишком громко, слишком близко. Кто-то кричал в его ухо через тоннель, и эхо возвращалось с опозданием. Ремус медленно повернул голову — шея хрустнула, словно пересохшие ветки под ногами, — и увидел его: маленького, с глазами, похожими на две вымытые монеты. Питер сидел на краю кровати, его пальцы беспокойно перебирали край одеяла, оставляя на ткани морщинки, следы от прибоя.       — Воды, — прошептал Ремус. — П-пожалуйста…       Питер метнулся к тумбочке, налил воду из кувшина в стакан, но рука его дрожала, и несколько капель пролилось на пол. Ремус поднялся на локтях — мышцы взвыли протестом — и сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом металла, но он пил жадно, пока в горле не перестало першить.       — Где… — он кашлянул, — …где они?       — Джеймс… Джеймс в лазарете.       Ремус замер.       — Что?       — Нет-нет, ничего серьёзного! — Питер замахал руками, отгоняя невидимых ос. — Просто… ну… он упал с метлы во время тренировки. Вывихнул плечо. Мадам Помфри сказала, что к вечеру отпустит.       Ремус кивнул, но не расслабился. Оставалось что-то недоговорённое. Запах гари.       — А Сириус?       Питер сглотнул. Его пальцы сжали край одеяла.       — Он… э-э…       — Питер.       — Он… он сделал что-то глупое.       — Понятное дело. Что именно?       Питер заёрзал.       — Ну… он… он рассказал Снейпу, как… как попасть в хижину. Во время полнолуния.       Кто-то ударил в колокол прямо у виска.       — Он что сделал?       Питер потупился, его губы дрожали.       — Он… он сказал Снейпу, что знает, как попасть в… в хижину. Когда ты…       Ремус не дослушал. Кровь отливает от лица, оставляя после себя пустоту и лёгкое головокружение.       — Но… но Джеймс остановил его! В последний момент! Снейп не… не успел…       Ремус не слышал остального; в его голове звучал только один голос — его собственный. Больше всего его поразило не то, что Сириус мог так поступить, а то, что он не был удивлён. Как будто часть его всегда знала, что Сириус способен на это. Он закрыл глаза, чувствуя, как что-то внутри него медленно, но неумолимо разламывается.       — Ремус… — Питер потянулся к нему, но Ремус отстранился.       — Всё в порядке.       — Ты… ты не злишься? — Питер смотрел на него с недоумением, будто ожидал криков, слёз, чего угодно, но только не этого.       — Зачем? — Он повернулся к окну, где солнце медленно поднималось над горами. Красиво. Безмятежно.       Как забавно, — подумал он: завести друзей, чтобы страдать ещё больше. Физической боли он больше не ощущал — всё уже перекочевало внутрь. Тени выползали из-под кровати, цеплялись за его босые ноги, обвивали лодыжки.

Весна, 1974

      Прогулка по залу скульптур превращалась в пытку; Регулус шёл на полшага позади Вальбурги и Ориона, его новые туфли начинали натирать пятку, а шёлк галстука давил горло. Весеннее солнце, просачиваясь сквозь стеклянный потолок музея Орсе, превращало облака пылинок в золотую взвесь, оседающую на мраморных плечах нимф и атлетов. Он ненавидел Париж в пасхальные каникулы; едва переносил молчаливые обеды, строгие планы и пустоту в кармане пальто, где обычно лежал сложенный вчетверо листок с синим, знакомым до боли, почерком. В этом году его не было. Сириус остался у Поттеров. Снова. И снова мать говорила «тем лучше» с таким ледяным спокойствием, от которого Регулуса затошнило. Год назад, после той «помолвки-размолвки» (так он, не мудрствуя, окрестил её), он решил уйти в себя — поглубже, до самого нутра, где всё тихо и безопасно, — но всё же выход наружу оказывался неизбежным. По крайней мере, для прогулок по музеям. Отстав от родителей, Регулус замедлил шаг у огромной, покрытой сетью трещин статуи — изваяние некого героя с обломанной рукой и пустым взглядом. Рядом, у постамента, стоял мальчик. Невысокий, в отглаженной рубашке с отложным воротничком и клетчатых брюках, он склонился над блокнотом, быстро набрасывая что-то карандашом. Светлые, с блёклым рыжеватым отливом, волосы лежали идеальной волной, зачесанные вбок. Лицо, миловидное и невыразительное, напоминало рисунок на дешёвой открытке — мягкий овал, маленький аккуратный рот, вздёрнутый носик. Ангел из мастерской третьестепенного подмастерья Боттичелли. Ничего особенного.       Регулус собирался пройти мимо, но мальчик вдруг поднял голову.       — Анатомия — ерунда полная. Фуфло, — прозвучало без тени сомнения. — Посмотри на это плечо. Мышцы крепятся неправильно. Если бы он попытался поднять руку, вся конструкция развалилась бы. Отец считает, что искусство обязано придерживаться гармонии. Иначе это не мастерство, а шарлатанство.       Регулус замер, непроизвольно оглянувшись — к нему ли обращаются? Рядом никого не было.       — Ты… говоришь об этой статуе? — Он кивнул на героя.       — Груда претенциозного мусора. — Мальчик закрыл блокнот и сделал шаг вперёд. — В Лувре, знаешь, есть две работы, где мышцы спины проработаны с идеальной точностью. Именно по ним Гриндельвальд, кстати, писал свою работу о магико-анатомических соответствиях… Ах, да. Не… Мы не знакомы. Прости. — Он говорил стремительно; слова выскакивали, как перепела из кустов. На последней фразе он запнулся, сглотнул и намеренно замедлил темп, выпрямив плечи. — Меня зовут Бартоломью. Барти Крауч. Младший. Отец — глава Департамента международного магического сотрудничества. Мы здесь проездом. Конференция.       «А, — мелькнуло в голове. — Казарма на дому». Внешность отпрыска вдруг обрела логику.       Вежливость боролась с желанием повернуться и уйти. Ещё один выскочка, ещё один любитель блеснуть связями.       — Регулус Блэк, — отрезал он наконец, стараясь вложить в фамилию всю важность.       Эффект оказался обратным.       — А, понятно. В Хогвартсе мы, вроде бы… Чистокровнее некуда, да? Отец упоминал. Говорил, ваша семья… принципиальна в вопросах крови. — Он произнёс это без намёка на лесть или осуждение. — И о твоём брате тоже толкуют чуток. Отец говорит, что бунтарство часто проистекает из недостатка дисциплины в раннем возрасте.       — Отец говорит много.       — Отец осведомлён обо всём. Или стремится к этому. — Барти внезапно улыбнулся. Улыбка оказалась странной — одновременно вежливой и абсолютно «выеденной» изнутри. — Он считает, что информация — ключ к контролю. Я с ним не спорю. Практично.       Разговор висел на волоске. Регулус ждал стандартных вопросов. Барти же просто покрутил в пальцах карандаш, разглядывая его с лёгкой, аналитичной отстранённостью.       — Ты один здесь? Или с родителями?       — С родителями, — Регулус кивнул в сторону удаляющихся спин Вальбурги и Ориона. — Они увлекаются… французским барокко.       — Чумовой выбор. Прекрасный, то есть. Мой отец предпочитает классицизм. А мне нравятся эскизы Леонардо. Хаос, из которого рождается… — Барти снова заговорил быстро, но тут же взял себя в руки, понизив голос. — Прости. Я иногда… увлекаюсь.       Наступило молчание. Раздражение Регулуса медленно таяло, уступая место любопытству. Этот Барти не лез с ложным дружелюбием, не выпытывал.       — Тебе не скучно? Одному? В музее? — спросил Регулус, сам удивляясь своему вопросу.       — Скука — признак лени ума. — Ответ прозвучал слитно, словно заученный по складам. Потом Барти чуть сморщился, осознав, насколько выспренно выразился. — Но да. Иногда. Особенно на этих бесконечных приёмах. Все говорят одинаковые фразы, улыбаются одинаковыми улыбками. А я должен заводить «полезные связи».       Регулус вдруг рассмеялся. Звук собственного смеха сразил его окончательно.       — Знакомо. Очень.       — Правда? Тебе-то? Вы сами — оно самое. Отец говорит…       — Отец говорит много, — повторил Регулус, но уже с легкой иронией.       Их взгляды встретились, и в этот миг что-то щёлкнуло: две клетки из правильной осанки сцепились прутьями распахнутых дверец.       — Мне пора, — неожиданно сказал Барти, взглянув на часы с тонким серебряным браслетом. — Отец ждёт отчёта. Точнее, он ждёт, что я перескажу ему стенограмму, которую он и так прочтёт… Ритуал. — Он сунул блокнот в портфельчик из тёмной кожи и кивнул Регулусу. — Приятно было поговорить. Возможно, увидимся в Хогвартсе. Ты же на четвёртом?       — На третьем, заканчиваю, — поправил Регулус.       — А я на втором. Заканчиваю. Значит, ты старше. Интересно.       Он развернулся, чтобы уйти. И тут Регулус понял, что тот не «прилипала»; что тот правда не остановится и оглянется. Регулуса накрыло волной иррационального, острого протеста против очередного расставания. Ещё не отдавая себе отчёта, он сделал два шага вперёд.       — Крауч!       Тот обернулся, приподняв бровь.       — Да?       — Ты… куда именно? Отчёт — это надолго?       Барти задумался на секунду.       — Минут сорок. Потом отец уедет на ужин с послом. А я… — он чуть скривил губы, — буду «отдыхать в номере, готовясь к завтрашней программе».       — В отеле?       — «Риц». Номер семьсот три с перевёрнутой семёркой.       Он нарушал все неписанные правила. Он, Регулус Блэк, навязывался, — но слова вырвались сами:       — А если… я загляну? Через час? Если, конечно, ты не…       Барти кивнул.       — Приходи. Только не через главный вход. Лифт со стороны служебной лестницы. Я предупрежу портье. — Он помолчал, и его губы растянулись в ту же странную, пустоватую улыбку. — У отца там, кстати, неплохая коллекция запрещённых трактатов по тёмным искусствам. Чисто в исследовательских целях, разумеется. Может, посмотрим?       Он не стал ждать ответа, просто повернулся и зашагал прочь, его аккуратные туфли отстукивали ритм по мраморному полу.       Вокруг по-прежнему сияли под солнцем безжизненные мраморные тела.