Двое в пикапе, не считая кота

Хёнджин всегда считал атмосферу, что ощущается в католической церкви магически завораживающей. Здесь сотни сердец бьются в одном ритме и сотни уст шепчут в одни и те же спасающие слова. Люди, стоящие на коленях, произносящие молитвы, что отправляют прямиком в небо — поистине чарующее зрелище. Он проходит вглубь церкви туда, откуда доносится эхо из голосов людей, что возносят свои голоса к Богу. Минхо сидит на самой крайней лавочке с восторгом в глазах оглядывая всё кругом. Хван думает некоторое время стоит ли нарушать его настроение и садиться рядом, или всё же стоит найти другое место, но всё же присаживается на край лавочки рядом. Ли не обращает на этот жест никакого внимания, всё так же заворожённый атмосферой вокруг. Художник никогда не считал себя верующим человеком и никогда в жизни не относил себя ни к одному вероисповеданию, но время от времени он всё же останавливался в альберге и от этого атмосферу церкви полюбил всей душой. Здесь от чего-то очень спокойно, здесь легко думается и находятся решения многих вопросов. Сегодня же, слушая умиротворяющий голос ксендза и тихий шёпот молитв, что разбивается о каменные стены, мысли Хёнджина невольно возвращают его в приют для детей. Приют "Надежда", что носит столь банальное название стал первым домом для него. То место, где обламывают крылья той самой надежды, то место, где разрушаются мечты. "Твои каракули никогда не будут приносить тебе деньги и ты будешь нищим всю свою жизнь. Будешь продавать жалкое подобие рисунков за копейки и кидаться волком на хлеб" — вот, что слышал Хёнджин и многие дети в этом приюте всю свою жизнь. Они словно лишены шанса уже в момент рождения, словно они виноваты в том, что родители по разным причинам оставили их. Преданные с самого рождения, лишённые любви, лишённые надежд, но всё ещё способные мечтать. Маленький художник вырывал мгновения, когда можно было рисовать. Художество придавало ему сил тогда, когда надежд ни на что хорошее не было. На бумаге можно представить и изобразить все мечты. Торт на день рождения, подарки на Рождество, крепкие объятия родителей, дом, то место, где ты попросту счастлив. Истории великих художников вдохновляли и мотивировали, но от чего-то было не по себе. Когда дети то и дело болтали о том, что хотят стать врачами, строителями, поварами. Их мечты и цели были такими определёнными, что было сразу понятно, что они хотят, что для этого нужно делать, чем они будут заниматься в итоге. Их планы и цели были словно более материальными, более нормальными: закончить школу, зубрить учебники, сдать экзамены, поступить в университет, ненавидеть его несколько лет, а потом работать до пенсии. Будет хорошо, если они не разочаруются в работе и будут её любить хоть немного за что-то ещё кроме денег. Хёнджин мечтал о свободе, о своём пути, своей кривой дорожке. И пускай он со всей серьёзностью стал понимать, что художество не сможет его прокормить, дать ему многое, что скорее всего его будут порицать, оскорблять и называть тунеядцем. Он хочет жить во всех смыслах этого слова. Поэтому слова о том, что он не собирается поступать в колледж, университет или ещё хоть куда-нибудь встретились негативно. Дети смеялись и называли его глупцом, одни воспитатели твердили о том, что он пожалеет и сейчас без высшего образования он никуда не годится, другие шептались о том, что мальчик то способный. Но Хвану было всё равно, он всё для себя решил. Не сказать, что Хёнджин ни разу не пожалел. Сколько раз он рыдал в подушку, ненавидя себя за решение, сколько раз он проклинал эту свободу и то, что решил пойти тяжёлым путём, мысли о том, чтобы всё бросить и пойти учиться на архитектора или инженера мучили чуть ли не каждый день. Встретить единомышленников было почти нереально, а такие же вольные художники говорили лишь о том, что сейчас свобода стоит слишком дорого. Лучше уж жить с комфортом, как все, чем вот так, но со свободой, с творчеством и картинами. Стало немного проще с появлением Либерти, которую отдал Хвану дед с какой-то фермы, где он останавливался лишь однажды. Ездить он уже не мог, а смотря на сбитые ноги художника без крыши над головой — отдал машину за пару портретов и пейзажей, признаться честно — это самые дорогие картины художника. Люди платят не сильно много, оценивая работу, как какое-то простое, минутное дело, скупясь на искусство и надеясь, что художник не пропьёт деньги. Люди ходят безликой толпой, иногда оборачиваясь, кидая небрежные слова, бросая мелочь, предлагают еду. Большинство считают Хёнджина бродягой, нищим, лентяем и зависимым от чего-то. И только люди близкие к искусству хоть немного, но понимают его, и его мотивы. В костёле звонят колокола и это вырывает Хвана из далёких воспоминаний из становления тем, кем он сейчас является. Минхо всё так же задумчиво смотрит вперёд, покусывая щёку изнутри и тревожно ковыряя кутикулу. В его больших глазах отражаются многочисленные свечи и от этого кажется, что сотни звёзд рассыпали на тёмном небе, глаза человека, что ещё не отчаялся окончательно, что ещё имеет хоть небольшие надежды на счастливое будущее. Глаза, в которых ещё не потухло желание идти вперёд. Честно говоря, Хёнджин в него не верил, он верил в то, что Минхо сможет это сделать. Потому что, если художнику было нечего терять, то у Ли за спиной семья, сбережения, фанаты и всё это оказалось неравноценным, по сравнению со свободой, которую смог предложить ему Хван.

;

Кошелёк художника стремительно пустеет и если раньше Хёнджин не считал это большой проблемой, то сейчас у него есть ответственность за писателя. У Хвана были разные времена за годы скитаний: иногда приходилось не есть, иногда приходилось подолгу стоять на одном месте из-за невозможности заправить пикап, спать под открытым небом, а в самые плохие времена, когда заканчивались принадлежности для рисования — приходилось искать подработку. Сейчас картины берут неохотно. Непонятно в чём причина: не то это тот факт, что картины выглядят слишком мрачно, или сейчас период у людей такой не творческий, но факт остаётся фактом. Хёнджин обеспокоен этим, как никогда и это тоже его напрягает. Ощущать ответственность за кого-то — это тоже нарушение полной свободы действий. Из-за постоянных мыслей у него всё летит из рук, картины тоже пишутся не так охотно, а виноватый взгляд Минхо из-под пушистых ресниц не придаёт никакой уверенности. — Ты не переживай! Сегодня вон как людно, сейчас пойдут покупатели. Ещё картин не хватит, — бормочет Минхо, оглядывая и в правду интенсивные потоки людей. — Я же говорил, что не переживаю, всё хорошо. У меня такое часто бывает, ничего страшного, — в очередной раз пожимает плечами Хван и смотрит на очередную группу людей, что проходит мимо, даже не окидывая их взглядом. Время от времени к ним подходили люди, спрашивали что-то редко, чаще просто смотря и уходя прочь с незаинтересованным взглядом. Один пузатый мужчина, долго осматривающий картины спросил цену. — Я не ставлю определённую сумму. Вы можете оценить её сами, — привычно отвечает Хван, когда мужчина указывает на самую трудоёмкую работу, ту что писалась на берегу реки. — Не меньше ста долларов, — поправляет Ли, на что мужчина взбрасывает брови к небу и что-то фыркнув, уходит. — Ты с ума сошёл?! Я не ставлю ограничения по цене, и ты это прекрасно знаешь, — шипит Хёнджин оглядывая растерянного Минхо. — Но это твоя лучшая работа, нельзя так обесценивать свой труд, он был готов кинуть копейки, — недовольно бурчит Ли, совсем не ощущая стыда. — Так бы мы получили хотя бы копейки, а из-за тебя вообще ничего. Мне казалось, что ты согласился отказаться от жадности к деньгам, — щурит глаза художник. Минхо с недовольством оглядывает своего спутника, не понимая как можно быть таким тупицей, таким верным себе человеком. Деньги — сейчас всё. И полностью отказаться от них, полностью себя ограничить в их использовании... Это что-то из рамок вон выходящее. — Ты не можешь отказаться от денег полностью. Не в этом мире. Они сейчас решают всё и здесь уже даже не вопрос о твоей гордости, а вопрос о том поешь ты или нет, — выпаливает Минхо, отварачиваясь. Хван, судя по всему даже не собирается продолжать этот разговор, ведь какой в этом смысл? Минхо жил в другом мире и нельзя его за это осуждать, как и за то, что он не знает мира Хёнджина. Минхо же думает о том, что художник, должно быть, часто отказывался от еды во имя своей гордости. Он выглядит очень худым, выглядит, как тот, для кого вкусная еда — это не острая необходимость. Человек, который должно быть, спокойно проживёт на хлебе и воде всю свою жизнь, если это будет нужно. Минхо встаёт и отряхивает джинсы. — Ты куда? — спрашивает Хван, отрываясь от мыслей, что сегодня шумят особенно громко в голове. — В туалет отойду, — морщится Ли и скрывается за углом. Хёнджин сидит на ещё немного сырой земле, оглядываясь вокруг. Людей так много, какие-то спешат — это видно по спешной походке, сосредоточенным лицам, сжатым рукам в карманах, кто-то гуляет, осматривая постройки, заглядывая в небо, влюблённые ходят за руки, счастливо улыбаясь друг другу. Любовь... Губы Хвана изгибаются в лёгкой улыбке от мысли о любви. Он считает её всё таким же ограничением свободы, но наверное таким, без которого человек не может обойтись. Люди добровольно надевают на себя наручники, а ключ вручают возлюбленному. — Молодой человек, а Вы картины продаёте иль на заказ пишете? — слышится голос милого старичка в широкой шляпе. — Можно купить за столько, сколько не жалко отдать, а могу написать по заказу. Как Вам угодно, — улыбается Хёнджин, оглядывая свои картины. — Знаю, что художники свободный народ, не буду утруждать Вас своими заказами. Возьму ка я вот эти две симпатичные, — указывает старик на картину у реки и на вазу с сиренью, что стояла на столе в кафе. — Одну жене подарю на годовщину, а вторую дочке, она квартиру только купила. Пускай глаз радует. Хёнджин улыбается, тронутый искренними словами человека, что дороже любых денег. Каждому творцу приятно, когда его труд ценят и оценивают по достоинству. И как бы художник ни пытался отстраниться от общественного порицания, мнения и слов — всё напрасно. Пожалуй, к этому стремиться нужно немного дольше и довольствоваться тёплыми словами таких милых людей, как этот дедушка. — А не упаковывай, сынок. Я так понесу, пускай все идут и завидуют, — смеётся мужчина и нагибается к коробочке для денег Хвана, в которой пока пусто, и опускает свёрнутые купюры. — Давай мой клад! — Спасибо, — улыбается Хёнджин, смотря в след уже уходящему мужчине. Художник опускает глаза в коробку и хмурится, доставая свёрнутые деньги. Непонимание и шок опускаются на плечи Хвана. Он тут же встаёт, пытаясь найти дедушку взглядом, но его уже нигде не видать. — Ого, это откуда у тебя столько? — шепчет Ли, появившийся из ниоткуда. — А сколько тут? — Тысяча. Здесь тысяча долларов, Минхо. Ничего не понимаю, может он ошибся? Нужно его найти, — суетится художник, смотря на Минхо. — То есть тот факт, что кто-то решил достойно оценить твой труд, мы не рассматриваем, альтруист? — смеётся Ли. — Ошибся, ну значит придёт, мы здесь всё равно до вечера застряли. Но мне что-то подсказывает, что не вернётся он. — Это я краски обновить могу и Либерти масло поменять, и коту твоему что-то купить, — шепчет Хёнджин, в шоке сжимая деньги. — Одежду бы ещё тёплую, холодает, а мы к океану двигаемся. Но это в идеале. Счастливый художник подставляет лицо, под лучи тёплого только вышедшего из-за облака солнца, так же тепло улыбаясь. А Минхо улыбается вместе с ним, отчего-то так приятно видеть его улыбку и сощуренные в счастье глаза. — Распоряжайся, как хочешь — они твои, — бормочет Ли, тоже поднимая голову к небу. — Значит, пройдёмся по магазинам, — кивает своим мыслям художник, теперь тоже надеясь, что старик не ошибся.

;

Старинный магазин встречает посетителей запахом краски, дерева и немного сырости. Высокие полки заставлены утварью для творчества: деревянные мольберты, широкие свёртки холстов, разноцветные краски с одной стороны. С другой расположились нитки, тетради в твёрдом переплёте, старые печатные и швейные машины. Магазин пропитан творчеством, пропитан любовью к искусству и обустроен с неким трепетом, что виден сразу же на входе. — Что тебе нужно? — спрашивает Минхо, обводя удивлённым взглядом высокие полки. Хёнджин проводит кончиками пальцев по пыльной полке и довольно вдыхает тяжёлый воздух, благовейно улыбаясь. — Краски, холсты, возможно обновлю пару кистей, если хочешь пройдись посмотри. Может тебе приглянётся что-то тоже, — полушёпотом отвечает Хван, заглядывая в полные интереса глаза писателя. Минхо лишь кивает и молча поворачивает в стеллажи. Здесь столько всего. И всё выглядит так дорого, качественно и изящно, что товары в торговых центрах печально плачут в сторонке. Хочется буквально всё и побольше. Тетради с золотыми рисунками, перьевые ручки, печатные машинки — рай для писателя. Ли проводит подушечками пальцев по гравировке на одном из толстых блокнотов, задумчиво обводит границы какого-то созвездия. Минхо давно думал о том, чтобы записывать все свои мысли в конце каждого дня, проведённого в путешествии. Потом будет проще отследить ход своих мыслей, то как они менялись, менялись ли вообще, о чем он думал, что искал. Это путешествие не будет вечным писателю придётся вернуться в свой родной город, скорее всего. И здесь поток мыслей обрывается. А в чём тогда будет смысл? Зачем нужно было начинать путешествие, что делать потом? Мысли о будущем каждый раз сковывают Минхо, они душат липким страхом стекая по горлу. Действительно страшно, но вернуться в оковы и вновь закрыть себя в золотой клетке собственными руками пожалуй, ещё страшнее. Писатель берёт блокнот в руки и находит перьевую ручку, которую можно заправить чернилами ему в комплект. Наверное, записывать свои мысли всё же хорошая идея. Хёнджин же не умеет ходить по этому магазину от слова совсем. Глаза разбегаются и всё вокруг становится нужным. Мысли в голове моргают красным, нельзя тратить лишние деньги. Но их тут же перебивает другие, кричащие о том, что всё нужно, потому что это для творчества, для его заработка, между прочим. Минхо наблюдает за художником из-за стеллажа с улыбкой, потому что он выглядит очень забавно, когда вот так хаотично бегает глазами по всем полкам, руки тянутся к одному тюбик, тут же перескакивают на другой, цепляют одну кисть и останавливают взгляд на другой. Хёнджин закусывает губу и беззвучно стонет от тяжести выбора, от сложности его судьбы, которая обязывает его к этому выбору. — Бери всё, — улыбается Минхо, подходя из-за плеча. Художник дёргается и роняет два тюбика с краской от неожиданного звука из-за спины. А после бросает осуждающий взгляд. — Ты меня испугал, нельзя так подкрадываться к людям! — недовольно шепчет Хван. — Прости-прости, ты был так увлечён, что я не удержался. Тяжёлый выбор? — задаёт очевидный вопрос Минхо, осматривая небольшую корзинку на предплечья Хёнджина. В корзинке лежали пять тюбиков с масляной краской разного цвета, один лист с золотой фольгой, две кисти и что-то ещё, чью природу Ли определить не смог в силу отсутствия профессиональных знаний. — Ты отлично постарался работая над картинами, получил за это заслуженные хорошие деньги и всё равно жалеешь? — удивляется Минхо, ведь художник не пропить деньги решил. — От того, что эти деньги желанные и тяжело заработанные и хочется тратить меньше, — пожимает плечами Хёнджин, но опускает в корзину ещё несколько свёртков. — Деньги существуют для того, чтобы их тратили. Знаешь, они любят быть в использовании! Чем больше тратишь, тем больше приходит. — А ты случайно не аферист? Звучишь, как очередной фрилансер, — улыбается художник. — Поэтому я не буду тебе верить. Нам на эти деньги ещё жить. И Либерти тоже кушать нужно. Минхо недовольно бурчит что-то в след, останавливаясь возле стены, на которой висит потрясающе красивая картина. Город, вероятнее всего этот, весь светится в ночи. Горят огни, свечи, они освещают вымощенную дорогу камнем, а то, что не ответили они, обрамляет холодным светом луна. Звёздное тёмное небо захватывает взгляд. Оно так детализированно и чётко прописано, что не остаётся сомнений — художник был там сам, сам смотрел на это небо, перенося на холст. — Нравится? — шёпотом, чтобы не испугать, спрашивает Хёнджин, увидев заинтересованность Минхо. — Очень красиво... — Это моя работа, — с капелькой гордости в словах всё так же шепчет художник, тоже устремляя взгляд к картине. Она была написана в холодную ночь, тогда Хван остался на улице, чтобы полюбоваться звёздами. Вдохновившись увиденным художник решил перенести этот вид на холст, а хозяин магазина, очень впечатленный проделанной работой приобрёл картину себе. — Просто потрясающе, она как живая. У тебя золотые руки, — продолжает сыпать комплименты Минхо, отходя от картины к кассе. — Решил записывать свои мыслишки? — спрашивает Хёнджин, кивая на блокнот в руках писателя. — Да, пора навести в порядок в голове. — Вот и отлично, тогда на кассу, — самодовольная улыбается Хван, ведь платит сегодня он. Встреча владельца магазина и Хёнджина выглядела, как встреча давних друзей. Полная шуток, смеха, тёплых разговоров она окунула Ли в желанный комфорт и тёплый уют. — Ну что, двигаемся дальше? — спрашивает художник, опуская руку на талию Минхо, чтобы направить его к выходу. А растерянный Ли лишь кивает, полностью покрытый мурашками от внезапного, но такого приятного касания.

;

запись первая Уезжать из этого города по настоящему тяжело. Наверное, из-за эмоций, которые он принёс или из-за альберге, которая послужила уютным домом, полным умиротворения и спокойствия. Витающая в воздухе свобода не могла не воодушевлять, эти потрясающие здания, пристройки, уютные кафе. Здесь витают знания, мудрость, спокойствие и умиротворение. Но пора менять местность, пора двигаться вперёд, потому что мы не привязываемся к одному месту, пора искать новые мысли, идеи. Хёнджин уже засиделся и это видно по тому, как он пытается найти хоть что-то ещё в этом маленьком городке, что он не написал, не перенёс на холст. Он говорит что-то об океане, о бесконечном и буйном. Хотелось бы его увидеть. Писать на бумаге почему-то непривычно и немного странно, я верю в то, что Хёнджин не станет его читать, но чувство беззащитности всё же есть, от чего я не могу быть до конца искренним даже здесь. Забавно получается... Я не могу быть до конца искренним даже там, где есть только я один. Завтра утром мы выбираемся в дорогу, нас ждёт новый путь, который сможет открыть передо мной новые двери и новый маленький мир. Пора заканчивать небольшую исповедь из мыслей и идти в комнату, где меня должно быть потерял Хёнджин... Заходя в альберге, Минхо глубоко втягивает тяжёлый запах, который уже стал привычным. В нём ощущается запах свечей, масел, камня и чего-то ещё, что определить не так то просто. Он будет скучать по этому месту, как и по этой лестнице, которая ведёт прямиком к комнате странников. Ли толкает тяжёлую дверь и входит в прохладную комнату, в которой художник оказывается не один. Хёнджин сидит в кровати без верха рядом с таким же полураздетым парнем. Они тихо разговаривают, обмениваясь тяжёлыми взглядами. Минхо же словно окатило холодной водой от увиденного. Он думал о том, что Хван вряд ли придерживается целибата, но представить его с симпатичной девушкой куда проще, чем с довольно крупным взрослым парнем, что смотрит на художника так, словно собирается съесть. — Ох, Минхо, я тебя не заметил и совсем забыл предупредить, — удручённо проговаривает Хёнджин. — Прости, пожалуйста. Сампо уже уходит. — Да мы не то, что бы планировали, чтобы предупреждать. Произошла незапланированная встреча старых... Скажем, друзей, — смеётся судя по всему Сампо низким голосом. — Я пойду ещё погуляю. Прошу не тянуть до тех пор, пока стемнеет окончательно, — раздражённо бросает Ли, хлопнув дверью. Хёнджин удивлённо хлопает ресницами, не до конца понимая, что именно так расстроило Минхо. Остаётся только надеяться на то, что он не гомофобен и проблем с общением после случившегося не произойдёт. Должно быть, Минхо не ожидал, что свобода художника означает свободу во всём. Этот момент донести до него будет сложнее всего. Поэтому Хёнджин и оставил обсуждение этого момента напоследок. — Только не говори мне, что это твой бойфренд, — ехидно улыбаясь, говорит парень. — Нет, вовсе нет. Это мой своего рода ученик и спутник в путешествии, вот и всё, — пожимает плечами Хван. Сампо понимающе кивает и, поцеловав оголённое плечо художника, протягивает ладонь к его шее, нежно поглаживая в успокаивающем жесте. — Не маленький, всё поймёт. — Конечно, просто неудобно получилось.

;

Минхо же сидит на ступеньках возле заднего входа в альберге, всё так же тяжело отходя от шока. Он не понимает, что чувствует. Кажется, это раздражение вперемешку с отвращением. Но ощущение того, что его предали не хочет покидать до конца. И как теперь распутать этот комок из чувств?