Двое в пикапе, не считая кота

Дождь становится сильнее, его шум оглушает. Парни скидывают обувь возле берега и бегут к водной глади, которая сейчас такая неспокойная из-за обрушающихся на неё капель дождя. От забежавших в воду людей отражение месяца и звёзд колышется и расходится кругами. Минхо тихо смеётся, когда видит, с каким счастьем Хёнджин ныряет в воду и выныривает, откидывая мокрые волосы назад. — Давай сюда! — манит рукой художник. Минхо немного колеблется. Его волосы уже немного мокрые из-за дождя, а белая рубашка, которую он оставил на себе, потяжелела снизу из-за воды. Он тяжело сглатывает, смотря на Хёнджина, стоящего по грудь в воде. Капли стекают по его лицу, обрамляя линию челюсти и острые скулы, обводят его шею, выпирающий кадык и стекают к торчащим ключицам. Волосы зачёсаны назад, а сам он смотрит как-то хитро, изучающе, словно сам знает, что взгляд провожает каждую капельку солёной воды океана. Язык художника скользит по пухлым розовым губам, и они тут же растягиваются в улыбке. Хван делает шаг вперёд, а Минхо отступает назад. — Доверься мне, — шепчет художник еле слышно и протягивает мокрую ладонь в уже привычном жесте. Минхо кажется, что всё их путешествие он следует за этой протянутой ладонью. Хёнджин ещё ни разу не ошибся и не заставил усомниться в себе, поэтому Ли делает два смелых шага в сторону Хвана, погружаясь в воду. Волны становятся всё более неспокойными из-за дождя, а луну на мгновение прикрывает тёмная туча. Хёнджин обхватывает холодную ладонь Минхо и разворачивается спиной, открывая вид на бархатную белую кожу и перекатывающиеся под ней мышцы спины. Так и хочется провести по ней рукой. А если хочется… — Что… — художник резко оборачивается, чувствуя, как пальцы Минхо скользят по его влажной коже, что ощущаются лёгким холодком. — Ты, кажется, говорил не ставить рамок. Делать то, что хочется, — прищуривается писатель, совершенно не понимая, что он вообще творит. Хёнджин медленно поворачивается и внимательно смотрит на лицо Минхо, полное замешательства и смущения. Месяц вновь выглядывает на тёмном небе, давая больше освещения. Белый свет отражается в глазах Хёнджина, где явно видно, как пляшут черти. Он скользит взглядом по белой рубашке Ли, которая намокла и стала совсем прозрачной, опускается на шею, где тяжело опускается кадык от судорожного дыхания. — Ты когда-нибудь целовался в океане под луной? — пытливо наклоняет голову Хван, прикусывая губу в ожидании ответа. Минхо медленно качает головой, всматриваясь в чужое довольное выражение лица. Что он собирается делать? Что они собираются делать? Дождь становится сильнее, и капли ощутимо стекают по лицу, попадая в глаза и рот. Хван делает резкое движение вперёд, и Минхо летит в его объятия, от чего они оба покачиваются в воде. — Я хочу, чтобы это осталось здесь, — шепчет Хёнджин куда-то в губы Минхо. — Можем представить, что это сон. Очень. Сладкий. Сон. Минхо не успевает ничего сказать, он даже подумать не успевает, как чужие мокрые от дождя губы накрывают его. Всё, что успевает сделать писатель, —зажмурить глаза, так сильно, на сколько это возможно. Хёнджин ощущается как галлюцинация. Его губы такие мягкие и такие солёные. Они действуют решительно и настойчиво. Целуют так, как не целовал Минхо никто. Девушки обычно более мягкие и нежные в его руках, но сейчас… Он полностью оказывается во власти художника, полностью в его руках. А эти руки скользят по его спине, опускаются под воду и крепко обхватывают талию Минхо. Он тихо на это выдыхает и опускает свои дрожащие ладони на плечи Хёнджина, наконец-то решив ответить на поцелуй, каким бы неожиданным он ни был. Ли не приходилось целоваться с парнями, но его реакция на это не такая, какая должна была быть. Что-то сводит внизу живота, трясутся колени, тело покрывается мелкой дрожью от волнения, приятных чувств и немного холода. Язык художника скользит между чужими губами мучительно медленно, плавно, спрашивая разрешения, и Минхо его даёт. С этого момента Ли выпадает из этого мира, а Хёнджин довольно улыбается в поцелуй, перенимая всю инициативу на себя, откровенно радуясь сложившейся ситуации. Художник сильнее сжимает чужую талию, скользит пальцами вверх-вниз, упиваясь изгибами стройного тела, сминая мокрую ткань белоснежной рубашки. Он посасывает верхнюю губу и время от времени прикусывает нижнюю. Срывает крышу от того, как Минхо сдался в его руки: он не пытается перехватить инициативу, не пытается давить. Он принимает всё, что ему предлагают, и отдаёт бразды правления партнёру, просто наслаждаясь всем происходящим. Поцелуй выходит горячим и очень мокрым из-за дождя. Шум волн становится сильнее, поэтому Хёнджин отрывается от Минхо, оглаживая тыльной стороной ладони розовые скулы парня, мягко улыбаясь. — Поплыли? И Минхо ныряет вслед за ним. Этой ночью он решает не думать. Поэтому они просто плавают под дождём и редким светом луны, что появляется время от времени. Океан. Дождь. Поцелуи. И комок из чувств, что ещё только предстоит распутать. И если у Хёнджина всё намного проще: хочешь — бери и делай, — то у Минхо перевернулся весь его устоявшийся мир, вся система рухнула. А что самое главное — что-то неприятно зашевелилось внутри от этого неожиданного поцелуя, от неожиданных чувств, которые нахлынули с головой. Голый торс Хёнджина, покрытый каплями дождя, светится от бликов, которые даёт луна на тёмном небе, его мягкая улыбка, его хитрые глаза, его звенящий смех и тихий шёпот о том, что нужно всё оставить здесь и забыть завтра, чтобы не усложнять их и так не простое положение. Белая рубашка Минхо, которая насквозь промокла, просвечивает очертания худого тела, стоящие от холода соски, подчёркивает талию, что так приглянулась рукам художника, его влажные тёмные волосы и острый подбородок. Звуки поцелуев и шум поднимающихся волн. Порывы ветра и капли холодного дождя. Как оставить всё здесь?

;

Минхо просыпается с первыми лучами мягкого солнца, которое проникает через панорамное окно. Он медленно осматривается по сторонам, пытаясь опознать атмосферу вокруг. Дом Чана. Вчерашний вечер словно в замедленной съёмке проносится перед глазами. Хёнджин, дождь, луна и кое-что ещё… Кое-что, о чём Минхо предпочёл бы не вспоминать. И он не будет больше об этом думать по крайней мере по двум причинам: это был первый поцелуй Минхо с мужчиной и он ему понравился, даже больше, чем Ли мог бы себе предположить. Его губы были такими нежными, руки властными, а голову кружила атмосфера вокруг. Они условно договорились о том, что вспоминать о том, что случилось этой ночью под волей чувств и обстановки, не будут. Но Минхо не мог успокоиться добрый час после того, как они вернулись домой. Писатель сразу же отправился в душ, где произошло кое-что ещё, о чём Минхо тоже предпочитает больше не думать. Уснуть было сложно не только потому, что все мысли занимал Хван, его губы и чувство сильного возбуждения, которое накрыло его после, а ещё и потому, что этот объект желания спал рядом всё так же без футболки. Такой открытый, желанный… Минхо густо краснеет от нахлынувших воспоминаний и чувств. Он отбрасывает их, придерживаясь мысли, что если этого не помнит, то этого не было. Художник под боком начинает шевелиться, что воспринимается как красный свет, поэтому Минхо вскакивает с кровати в душ, чтобы не пересечься со старшим слишком рано. Он ещё не готов к этому морально — ему нужно подготовиться. А Хван тихо посмеивается в кровати, успев заметить убегающего писателя. Минхо такой предсказуемый, его слишком легко прочитать, предсказать его реакцию абсолютно на всё. Ещё вчера Хёнджин представлял, как младший будет от него бегать, как будет краснеть и смущаться, а всё из-за пары поцелуев… Они встречаются на кухне, когда художник спускается туда после посещения душа. Чан что-то активно обсуждает с Минхо. Они настолько увлечены, что не замечают третьего в комнате. — Доброе утро, — весело проговаривает Хёнджин, с наслаждением смотря, как дёргаются парни. — Почему мне кажется, что вы мне не рады? Минхо просто отводит взгляд, пытаясь смотреть куда угодно, но только не на Хвана, Чан же смотрит как-то хитро, загадочно. Его взгляд так и шепчет «А я говорил!» — Ребят, вы какие-то напряжённые, только мне так кажется? — ехидно улыбается Бан, наблюдая за неловкимт взглядами парней. Писатель бросает в Чана убивающий взгляд, а Хёнджин лишь улыбается на это, потому что он прекрасно знает, что Кристофер следил за ними, а значит — он всё прекрасно понимает. — Тебе кажется, — выдавливает Минхо, краснея. — Я поел, пойду соберу вещи для нашего похода. Позовёшь меня, — недовольно бурчит Ли. Писатель ретируется из кухни под удивлённые лица парней, оставляя практически полную тарелку с завтраком на столе. Рыжий кот спешно семенит за ним в комнату, видимо, для оказания моральной поддержки. Чан медленно провожает Минхо взглядом и поворачивается к художнику, поднимая в изумлении брови. — Что у вас, чёрт возьми, произошло? И не нужно говорить, что ничего, — я не слепой. Крис явно видит замешательство и смущение в действиях Минхо, а ещё тот выглядит очень расстроенным. Это не может не задевать Чана, потому что он уже успел проникнуться к писателю, начинал переживать за него, особенно зная, каким тяжёлым человеком может быть Хёнджин. — Я поцеловал Минхо вчера, когда мы плавали в океане… — Ты сделал что?! Зачем? Признаться честно, Чан ожидал чего угодно, но только не этого. Он был готов услышать историю о ссоре, о расхождении мнения и даже о том, что писатель решил сдаться и поехать домой, но это… — Я не знаю. Знаешь, там такая атмосфера была: луна, дождь, неспокойное море. И он такой весь красивый в белой рубашке… И я не знаю, что на меня нашло! Я сдерживался до последнего, но когда руки Минхо прикоснулись ко мне, словно переклинило, снесло голову, — Хван прикрывает глаз, собираясь с мыслями. — И я предложил перед этим всё забыть завтра. Чан тяжело опускает голову на руки, вздыхая. Хёнджин и вправду тяжёлый человек. Его самого трудно понять, а действия и их мотив — ещё сложнее. Пожалуй, полюбить его будет чем-то действительно болезненным: Хван будто покрыт шипами, но главный шип сидит в его сердце. Художник делает то, что делает. Он не думает особо о последствиях, а уж тем более о чувствах других людей и это… Неправильно. — Зачем нужно было делать всё именно так? Минхо с самого утра как в воду опущенный ходит. Не стоит так легко играть с чувствами людей, — Кристофер качает головой, всматриваясь в черты лица давнего друга, пытаясь разглядеть в нём хоть что-то кроме привычного безразличия. — Какими чувствами? Ты снова о своей шарманке? — шипит Хван, поднимаясь со стула. — Нужно быть или слепым, или непроходимо тупым, чтобы не заметить, что Минхо начинает к тебе что-то испытывать. И если ты думаешь, что поцелуй — это хороший способ оттолкнуть от себя человека, то нет, Хван. Тебе стоит принять во внимание ещё и тот факт, что Минхо считал себя гетеро до этого момента, но ты не захотел брать ответственность за всё произошедшее, — как-то разочарованно говорит Кристофер, тоже поднимаясь со стула. Хёнджин тихо смеётся, прикрывая глаза тыльной стороной руки, отворачиваясь к окну, где виден бушующий океан, что сегодня особенно неспокоен. — Говоришь так, будто я твою дочь обесчестил. Он взрослый человек, у него есть своя голова и свой язык. Я не считаю, что должен нести ответственность за чужие чувства. Но я поговорю с ним, обещаю, только прекращай вести себя как мамочка, Крис, — художник раздражённо закатывает глаза и покидает кухню, оставляя Чана одного. Хёнджин стучится в комнату, где сейчас прячется Минхо. — Выходи, через пару минут пойдём, — оповещает художник и выходит из дома на свежий воздух, прикрывая глаза. Когда всё успело стать таким сложным?

;

Идти приходится долго. Они уже минут сорок направляются по склону к зелёным далёким холмам, которые манят своим чарующим видом, завораживая. Идут они в напряжённой тишине, которая начинает давить. Хван идёт впереди, быстро перебирая ногами, переступая через камни, иногда выставляя руки в стороны, чтобы удержать равновесие, что не так-то просто, учитывая, какой склон крутой в некоторых местах. Минхо честно очень старается успевать за быстрыми шагами старшего. Многозадачность сейчас грузит мозг писателя: успевать за Хёнджином, не упасть, сделать так, чтобы тяжёлый портфель за спиной его не перевешивал, и параллельно давить на свою голову бесконечным потоком мыслей. Им, чёрт возьми, точно нужно поговорить. И если сейчас Хван старательно уходит от диалога, то когда они придут на место, убежать уже не выйдет. Виды действительно захватывают дух. Зелёный склон с россыпью диких цветов с мелкими, но такими яркими лепестками, небольшие кустарники, огромные валуны местами, а сейчас чуть дальше виднеется небольшой ручеёк, который выглядит так, словно где-то недалеко бьёт родник с ключевой водой. Насекомые разлетаются в разные стороны под ногами, а некоторые норовят врезаться прямо в лицо. Солнце сегодня особенно яркое и тёплое, припекает и приятно греет кожу. Но самое красивое впереди: там виднеются горы, и слышится шум водопадов где-то вдали. Сердце само собой замирает в этот момент. Какой же мир прекрасный, как прекрасна эта планета, что зовётся домом, и как же несправедливо, что есть люди, которые за всю свою жизнь так и не смогли увидеть её красот, просто потому что им было суждено родиться в другом месте. Минхо думает о том, что жил столько лет в человеческом муравейнике, даже не допуская мыслей, что пора бежать. Эти бесконечные серые здания, эти многоэтажки, что душат одним своим существованием и видом. Быть заключёнными в них — самое страшное проклятие. Не дом — это заточение. Не крепость, а самый настоящий саркофаг, где стены становятся похоронным саваном. Океаны, водопады, холмы и горы, леса, поля, реки и озёра — наш храм, наше святилище. Но мы все оказались заперты. Заперты человечеством, что стало непробиваемыми стенами, а социализация повисла на нас самыми тяжёлыми кандалами. В небе слышится протяжный крик. Хёнджин замирает на месте, поднимая голову в небо, Минхо останавливается вместе с ним. Сердце сжимается от этого громкого звука. — Беркут, — негромко говорит Хван. Огромная птица, пролетая над ними, отбрасывает тень. Размах крыльев птицы составит добрых два метра, что не может не очаровывать после привычных городских голубей и чаек. Птица лавирует вниз — должно быть, увидела добычу. — Завораживает, — шепчет Минхо, но Хван, должно быть, его услышал и медленно кивнул. Спустя время от такой интенсивной ходьбы по холмистой местности ноги Ли начинают гудеть, а лицо покрывается испариной. Но они почти пришли — это понятно по тому, что они уже незаметно стали подниматься, а шум воды стал громче. Он почти заглушает всё вокруг, и только редкие крики птиц слышатся сквозь него.

;

Кирпичный дом, что кличут — саван. В нём десять верных этажей, Пятьсот квартир — и сто пустые. Разбиты стёкла, страшен пол, Чердак развален и балкон, Что обещает обвалиться. А рядом плесень, грязь и сырость, А возле дома гололёд. Стоят машины, что не едут, И серый мрачный небосвод. Мой дом, что душит до конца. И то крыльцо, где нет перила, Где ночью светит лишь луна, Мы фонари не заслужили. Моя планета так красива, Моей планете равных нет. Здесь есть поля, есть океаны, Есть лес, есть пуща, есть река. Но всё, что вижу, — это серость, Кирпичный дом, моя семья. Меня здесь давит атмосфера и Власть, что топит до конца. Хочу сбежать. Хочу укрыться. Хочу свободу отыскать. Но где искать? Одни здесь лица. Я закреплён здесь навсегда. Ведь тут летают только птицы, А остальным, увы, нельзя.

Плед расстелен, небольшие холсты разложены, как и тюбики масляной краски, кисти и замазанная всеми цветами когда-то светлая деревянная палитра. У ног Минхо лежит полностью заряженный планшет, блокнот с ручкой для личных записей и очень потрёпанный блокнот для заметок по книге. Книга, над которой так тщательно работает писатель, где воспевается свобода, наконец-то начинает приобретать свою оболочку, а персонажи начинают жить, обретая свой облик, свою душу. — Почему ты пишешь? — внезапно спрашивает Хван. Минхо на мгновение зависает и хмурится. Довольно сложный вопрос… — Потому что мне это нравится? Да, это очень тяжело, это забирает много сил, но в этот момент душа улетает в рай. Она становится свободной только тогда. Ты можешь быть кем угодно, твоя душа может быть где угодно, каждый персонаж — это множественные воплощения меня самого. Они — мои мечты, мои судьбы, мои реалии, мои грехи. Человек, который не читает, проживает лишь одну жизнь, а я не просто их читаю и проживаю — я их создаю. Создаю миры, в которых люди могут найти свой покой, свой дом, своё отражение, — нервно теребя листик блокнота, негромко говорит Минхо. — Ты даже разговариваешь, как писатель… — А почему ты решил стать художником? Хван улыбается зеркальному вопросу и почти так же смешно хмурится, вглядываясь вдаль. Туда, где в метрах двухстах от них падает вода, разбиваясь о скалы, где кружат птицы, где сотни зелёных деревьев, а над ними возвышается безоблачное небо. Здесь по-другому ощущается и воздух: он такой лёгкий и свежий, им хочется дышать до тех пор, пока не станет больно. — Отчасти по той же причине, что и ты. Но вдобавок к этому… Когда я пишу картины, я по-настоящему ощущаю власть и контроль хотя бы над чем-то в этой жизни. Меня всё это так душит… Эта система, правила, нормы и порядки. Захотелось от этого сбежать, и вот я здесь. И даже если вся жизнь идёт по наклонной, всё валится из рук, я всегда могу сбежать, взять в руки кисть и стать тем, кто на самом деле владеет ситуацией, — слова Хвана отзываются внутри знакомыми чувствами: Ли часто испытывает нечто подобное и поэтому лишь согласно кивает. Минхо решает, что это самый подходящий момент спросить у художника про то, что было этой ночью, но это оказывается сложнее сделать, чем он думал. Язык не хочет поворачиваться от слова совсем. Вот губы вроде размыкаются для того, чтобы задать волнующий вопрос, но всё никак. Ещё и сердце заходится в дикой истерике от одних мыслей о том, чтобы спросить, и ладошки потеют, как перед первым свиданием. — А… — всё-таки выдавливает нечто похожее на звук Минхо — что ж, начало положено. — Ты не хочешь обсудить то, что было прошлой ночью? Хван растягивает губы в улыбке и понятливо кивает, так, словно уже давно ожидает этот вопрос. И, по правде говоря, писателя нельзя за это осуждать. — Ну давай поговорим. Мы поддались чувствам и прониклись атмосферой. Захотели — сделали, ведь это и есть та свобода, о которой ты всё говоришь. Если ни для кого из нас это ничего не значило, то смысл разыгрывать комедию? — Хёнджин поворачивается корпусом к писателю. — Вот как… — выдыхает Ли. Нельзя сказать, что он смел ожидать чего-то другого. — Это просто поцелуй, Минхо. Люди так делают постоянно, а ты вообще называл себя гетеро, так что считай, что это был эксперимент. Не смотри так на меня, я чувствую себя мерзавцем, что обесчестил невинную даму перед свадьбой, — фырчит Хван и поворачивается обратно к водопаду, беря в руки один из холстов. Минхо кивает и прикрывает глаза, которые предательски начинает щипать. Неприятно. Но чего ещё он смел ожидать от такого человека, как Хёнджин? У него устоявшиеся принципы, у него свои цели, свои установки, которые не совпадают с установками в голове писателя. Да, по сути это ничего не значило, никто никому ничего не обещал, но неприятный ком всё равно застревает в горле. запись третья «Я запутался, так чертовски запутался. Я давно не испытывал ничего подобного, и мне на самом деле страшно начать испытывать это страшное чувство на букву «в». Страшно не только потому, что я могу привязаться, не только потому, что я боюсь потерять, а ещё и потому, что речь идёт о таком человеке. Он очень непредсказуемый, я не знаю, в какой момент чего от него следует ожидать. Сначала он целует, как в последний раз, а потом отталкивает, да так больно. Он свобода. Он синоним слову ветер. Он так непостоянен и от этого чертовски привлекателен. Его ритм жизни, взгляды — это всё притягивает в той же степени, что и отталкивает меня. И, о боги. Кажется, я всё-таки влюбился. И меня это действительно пугает. От него нельзя ожидать взаимности или того, что он предложит встречаться и любить друг друга до гроба. Я знаю, что это принесёт мне ещё больше боли, чем есть на самом деле. Я понимаю, о чём говорил Чан, но я не главная героиня подросткового романа, которая влюбит в себя главного героя, он признается ей в ответной любви и изменится в корне, отказавшись от всех своих принципов и внутренних законов. Как я буду решать насущную проблему? Должно быть, я собираюсь просто пустить всё на самотёк, и будь что будет. Кому здесь, кроме меня, сдались эти чувства? — Минхо? — окликает Хван, чтобы обратить на себя внимание младшего, что старательно выводит буквы в дневнике. — Прости, если я прозвучал грубо. Для меня эта ситуация оказалась нестандартной. Ты в принципе нестандартный человек в моей жизни. Прости, если это что-то значило для тебя, но я не хочу давать тебе ложных надежд и впредь обещаю, что такого больше не повторится. Минхо старается как можно более правдоподобно улыбнуться на слова художника, которые режут по сердцу острее ножа. Грубость задела, но отрезвила, привела в чувства, дала понять, где проходит черта, которую не следует переступать. А эти слова звучат как жалость, как подачка и как что-то, что самую малость, но обнадёживает. — Для меня тоже это ничего не значит, я просто хотел внести ясность! А то мало ли… Ты там себе понапридумывал, — язвит Минхо, гордо вскидывая острый подбородок. — Я-то?! — возмущается Хван. — Ты! Но, должен признать, целуешься ты довольно прилично, — улыбается писатель, закусывая кончик ручки. Хван медленно встаёт и направляется к Минхо с хищным взглядом. — Это что ты там представляешь? Я слышал, что у писателей очень детальное воображение! — То, что ты будешь вспоминать в мокрых снах до конца своих дней, — показывает язык Ли и вскакивает с насиженного места, оставляя блокнот валяться на покрывале. Не успевает Минхо пробежать и десяти метров, как художник хватает его поперёк талии и медленно тащит к водопаду под истошные крики своей вырывающейся жертвы. Вода оказывается довольно приятной. Под звуки водопада, с брызгами воды, которая поднимается пеной, плавать незабываемо. Минхо хочется закричать от накопившейся боли и эмоций, а художник, словно прочитав его мысли, — кричит. Шум водопада приглушает крик, но от этого не становится хуже, поэтому Ли повторяет его действие и чувствует, как вместе с криком его покидают все пагубные мысли, сменяясь ощущением надежды. — Завтра будем выдвигаться в путь, — оповещает Хёнджин, слизывая воду с пухлых губ, от которых писатель не может отвести взгляда. — Я буду скучать… По видам, океану и Чану, — тихо говорит Минхо. Хван треплет мокрые волосы Минхо в качестве поддержки, потому что понимает, как отсюда тяжело уезжать. — Мы поедем в ещё более интересные места, не сомневайся. Они возвращаются в дом вечером почти сухие, но довольные плодотворной работой и тем, что всё обсудили. Чан встречает их с тёплой улыбкой и с едва заметной грустью в глазах, потому что тяжесть на душе Минхо, должно быть, всё ещё заметна.