Двое в пикапе, не считая кота

Уезжать на самом деле тяжело. Чан с тёплой улыбкой машет им вслед, держа на руках кота, которого по общему мнению было решено оставить здесь. Он привык к дому и очень полюбился Чану, который наконец-то пустил в своё сердце кого-то ещё. И пускай этот кто-то — всего-лишь кот, но он приносит столько эмоций и дарит столько любви, что заполняет ей всё одинокое сердце сполна. Минхо будет скучать по дому у океана, как и по самому шумному и беспокойному океану. Сейчас он думает о том, что не против перебраться к океану насовсем. Кажется, здесь он нашёл свой дом, своё пристанище. Океан подарил спокойствие внутри, помог побороть страхи и выпустить всё то, что копилось внутри, кажется, целыми годами. Природа, как ни что другое помогает успокоить душу и сердце, навести порядок в голове и научить дышать наконец полной грудью. Когда ты просыпаешься и видишь океан, а выходя на улицу видишь зелёный лес, когда водопады находятся в шаговой доступности начинает казаться, что природа становится частью тебя, единым целым. Хёнджин, что следует рядом, кажется всё более сложным и непонятным. Но сердце заходится от каждого взгляда, слова, касания. Художник довольно тактильный человек, который старается прикоснуться при любой возможности и это так сильно задевает само сердце. Щёки вгоняет в краску и хочется просто удариться об что-нибудь твёрдое головой, чтобы просто прийти в себя. Минхо влюбляется далеко не в первый раз. Он в принципе человек довольно влюбчивый и не лишённый эмоций. Но первый раз влюблённость для него такая чувственная и отчасти болезненная. Наверное, потому что смирился с ней он не так давно. Или потому что это первый парень. Ещё вчера писатель старательно старался убедить себя в том, что это не влюблённость вовсе, а просто привязанность. Но уже утром, проснувшись в одной кровати с Хваном, он в очередной раз поймал себя на мысли, что любуется им. И если что, был бы не против упасть в его объятия прямо сейчас. А теперь они едут вперёд. И вроде как ехать нужно будет совсем не далеко. Они даже не уедут слишком далеко от океана, его шум всё ещё будет следовать за ними. Художник сегодня особенно задумчив. Возможно, это от того, что Кристофер сказал что-то ему на ухо, когда они прощались, а может быть, он тоже не хочет покидать это место. Почему тогда нельзя остаться? Почему Хёнджин так сильно боится привязываться к кому-то или чему-то? Должно быть, этому есть какая-то серьёзная причина. — Куда мы едем в этот раз? — поворачивает голову к художнику Минхо. Хван загадочно улыбается и, высунув левую руку в окно, отвечает: — Здесь не далеко находится деревенька, тебе понравится это место. Хван обычно скитается и ездит по новым, и доселе незнакомым местам. Но сейчас, когда на нём висит груз ответственности за писателя, он старается ездить по проверенным точкам, где точно хорошие и приветливые люди, где есть комфортные условия проживания и то, из чего можно черпать вдохновение. Почему-то ему важно знать, что Минхо комфортно и удобно. Писатель бы определённо сбежал, если бы ощутил на себе обычный образ жизни свободного художника. Но Хёнджин обещал подарить ему вдохновение, а не травму. Поэтому стоит подходить к этому более осторожно. — Если там есть душ, то мне нравится это место, — кивает Минхо, откровенно рассматривая художника, который выглядит за рулём слишком уж привлекательно. — Есть и душ, и прекрасные люди. Всё, что душа пожелает, — улыбается Хёнджин, кивая вперёд. За высокими зелёными деревьями, виднеются небольшие деревянные дома и дорожка, выложенная из камня. Минхо на мгновение кажется, что его перенесло во времени, и они оказались в деревне из прошлого. Словно вот-вот из-за угла выйдет рыцарь, а горн протрубит о том, что рядом проезжает сам король. Эта атмосфера идеальна для его работы. Она пропитана старым духом, пропитана вдохновением, пропитана свободой. Пикап подъезжает к воротам, которые открываются очень кстати. — Меня здесь почти все знают, так что проблем возникнуть не должно. Один домик обычно свободен, и я его снимаю, — будничным тоном произносит Хёнджин, заезжая во дворик. Выйдя из машины, в глаза кидаются несколько небольших домов. Их здесь в принципе не больше тридцати. Они выстроены примерно в едином стиле, все из древесины, с балкончиком по центру, окружённые деревьями и кустарниками. В самом центре деревни пусто, здесь словно место для общего сбора или для каких-то деревенских мероприятий. Хёнджин поднимает глаза к небу и улыбается, Ли повторяет за художником и видит сверху гирлянды с многочисленными разноцветными флажками, они идут с разных сторон и собираются в самом центре, где висит деревянное солнце. Земля выложена крупными камнями, а вокруг всё словно горит из-за огромного количества ярких цветов повсюду. Жители виднеются вдали, они спешно ходят, слишком занятые своими для того, что бы обращать внимание на чужаков. — Это поселение называют — Аврора в честь римской богини утренней зари и солнца, — негромко объясняет Хёнджин, указывая на солнце, что висит в центре своеобразной площади. — Как они живут так отдельно ото всех? Здесь же... Цивилизации нет совсем, — неловко спрашивает Минхо. Хёнджин лишь улыбается и начинает уверенно идти вперёд, явно двигаясь в определённое место, которое он посещал ни раз. — Спросишь это у поселенцев. Но хочу сказать, что никто не жалуется, люди живут здесь из поколения в поколение. Они нашли здесь свою свободу. Минхо восхищённо ступает по мощёной улице, размышляя о том, сколько же всего он не знал о мире и своей собственной стране. И какие же, должно быть, здесь люди, если они смогли отказаться от всех благ современного мира ради своеобразной свободы. Они вблизи океана, рядом с лесом, вдали от шума машин, вдали от прогресса, производств и торговых центров. Человечество играет в злую шутку с самим собой. Оно старается быстрее и быстрее двигаться вперёд, жертвуя своим здоровьем, здоровьем природы, ради более удобного и быстрого образа жизни. А люди в свою очередь теперь от этого бегут, потому что не чувствуют себя свободно. — Город в тридцати минутах отсюда, они не совсем отказались от благ нашего века. Здесь есть электричество, хоть его и старательно экономят. У кого-то есть хоть и плохой, но wi-fi, хочу заметить, что у большинства и туалет — это не просто дырка в полу, — улыбается Хёнджин, когда видит, как медленно успокаивается Минхо. — Наверное, в наше время совсем вернуться к истокам своим почти не возможно. Идти между домами очень приятно, потому что они ухоженные, трава аккуратно подстрижена, деревья подвязаны, на нитках у домов колышется на ветру выстиранное бельё. Художник изредка кому-то кивает, а Минхо кивает вместе с ним, искренне удивляясь тому, на сколько же здесь все приветливы и доброжелательны. Хёнджин наконец-то начинает заворачивать к какому-то дому, который расположился в самом конце улицы. Из окон, должно быть, открывается потрясающий вид на начинающийся широкий лес. — Здесь живёт знакомая мне семья, — объясняет Хван, поворачивая корпус к Ли. Уже возле дома послышалось тихое бренчание гитары и такой же тихий голос. Чем ближе странники подходили, тем отчётливее слышалось пение под печальные мотивы струн гитары. Из-за угла виднелась кудрявая макушка и широкие плечи в клетчатой рубашке, что медленно вздымаются на особо высоких нотах грустной песни. Парень сидит на узкой лавочке, сжимая в руках гитару, выглядя при этом очень одиноко. Под ногами хрустят мелкие камни, которыми засыпана узкая тропинка к дому и от этого звука парень дёргается, поворачивая голову на нарушителей его спокойствия. — Напугали! — хватается за сердце музыкант, бережно укладывая гитару на лавочку. — Хёнджин?! Ты как всегда внезапно! Художник подходит к совсем молодому парню, который оказался меньше, чем выглядел со спины. Его непослушные кудри хаотично разбросаны, что не добавляет его молодому лицу лет, довольно пухлые щёки и губы "бантиком" тоже лишь прибавляют миловидности и невинности его образу. Парень заинтересованно смотрит на Минхо, поправляя непослушные кудри, стараясь их пригладить. А Ли замечает чёткие вмятины на его подушечках пальцев от жёстких струн гитары. — Это Ли Минхо, мой спутник. Он пишет свою книгу, а я помогаю ему найти вдохновение для неё, — указывая ладонью на Минхо, рассказывает Хёнджин. Джисон широко улыбается, отчего его щёки стали выделяться ещё сильнее, и протянув руку, представляется. — Хан Джисон, очень приятно познакомиться! Буду рад послушать про твою книгу, Минхо! — крепко сжимая ладонь писателя, проговаривает Хан, отчего-то очевидно нервничая. Хёнджин мгновение смотрит на крепко сцепленные руки парней, а затем принимается их разнимать, причитая что-то о том, что пора найти маму Джисона. — Ты очень красиво поёшь, — замечает Минхо, когда парни двигаются вглубь достаточно большого двора. Щёки Джисона немного краснеют, и он смущённо отмахивается, явно застигнутый внезапным комплиментом врасплох. — Я лишь любитель, но иногда пишу свои текста, могу показать как-нибудь, — тараторит Хан, с интересом рассматривая нового знакомого. — Выходит, мы в некотором роде коллеги, — мягко улыбается Ли парню. — Я пишу стихотворения иногда, тоже мог бы тебе почитать что-то из своего творчества. — Я мог бы написать что-то для твоей книги! — предлагает Джисон, но тут же осекается. — Хотя... Кто я такой. Ты, должно быть, знаменитость, забудь в общем! Минхо тихо смеётся и, потрепав безумно мягкие кудряшки Хана, отвечает, что был бы только рад такому сотрудничеству. Хёнджин же идёт рядом молча, буравя взглядом Джисона, что бесцеремонно перетянул всё внимание Минхо на себя. Это внимание было его всё время с начала путешествия, а сейчас писатель так ярко улыбается Хану... Художник знает Джисона уже довольно давно. Последний раз он видел парня, когда ему едва исполнилось пятнадцать. Он был по подростковому несуразным, нескладным, худым и довольно невысоким. Одежда висела на нём мешком, а волосы были коротко пострижены в нелепую причёску. Сейчас же он вытянулся и стал ростом почти, как сам Хван, его плечи раздались вширь, лицо приобрело мужественность, а причёска только добавляет шарма. Ему сейчас, кажется, около девятнадцати. Движение парней прерывает сначала визг, а потом целая свора детей, которая появилась просто из неоткуда. Джисон подхватывает на руки очень маленькую на вид девочку, целуя в щёку, а куча мальчишек разного возраста облепляют его ноги, не давая продолжать путь. Из-за угла появляется взлохмаченная женщина в длинном платье, с полотенцем на плече и немного замученным видом. — Так! А ну не бегать, — кричит она, а потом натыкается взглядом на нежданных гостей. — Хёнджин! Ты как всегда появляешься из неоткуда ещё и не один! — Мама, это Ли Минхо, он писатель! Путешествует с Хёнджином в поисках вдохновения, — проговаривает Джисон, не скрывая своего восторга. — Он мог представиться сам, — бормочет Хёнджин, смотря на широко улыбающегося Минхо. Выяснилось, что у Джисона два младших брата и одна сестра, а остальные дети — их друзья. Девочка молча сидит на руках Хана, уткнувшись ему в шею, явно смущённая новыми людьми. На вид ей не больше четырёх лет и, кажется, она очень привязана к своему старшему брату. От этой картины Минхо захотелось позвонить своему брату и узнать, как у него дела. Остальные мальчишки наперебой что-то рассказывают Хвану. Один делится своими успехами в рисовании, другой в футболе, третий пытается перекричать первых двух. Но Хван выглядит очень сосредоточенным и внимательным, что очень удивляет Минхо, ведь художник не выглядит, как человек, который хорошо ладит с детьми. — Барбара, мы можем занять гостевой домик? — спрашивает художник, прерывая детский гомон. Женщина мягко улыбается, и в этой улыбке легко можно узнать Джисона. — Конечно, он уже давно пустует. К нам не часто приезжают путники, — это звучит немного грустно, но можно прекрасно понять, почему это место не особо пользуется популярностью. Минхо всё это время рассматривает девочку, что всё так же крепко держится за шею старшего брата, и не может сдержать улыбку. Она на мгновение отрывается от Хана, осматривает ситуацию вокруг и вновь прячется, махнув маленькими хвостиками с яркими резинками. — Это Ари, она немного стеснительная, — представляет девочку Джисон, поворачиваясь так, что бы лицо девочки было видно. Она безумно похожа на маму. С такими же мягкими чертами и по-детски пухлыми щеками, которые, в прочем, есть и у самого Джисона. Девочка поднимает глаза на незнакомца и прячется за другое плечо брата, тихо смеясь. — Ари, познакомься с Минхо. Он вон какой красавчик! У нас таких не бывает, — заговорчески говорит Джисон, приподнимая сестру. Ари наконец-то стеснительно улыбается и протягивает ладошку писателю. На что Ли удивлённо поднимает брови, но маленькую ладошку с детской нежной кожей пожимает, улыбаясь в ответ. — Пожалуй, это прогресс, — довольно говорит Барбара, немного удивлённая такому поведению своей дочери. — Мне кажется, ты ей понравился! Минхо не может не понравиться, — говорит Джисон показывая писателю большой палец. Хёнджин, что стоял всё это время в стороне, недовольно фыркает. — Не хочу прерывать вас, но нам нужно идти, Минхо, — возмущённо смотря на Хана, говорит художник. — О, я могу пойти с вами и помочь с вещами, — с энтузиазмом предлагает Джисон, смотря на Минхо, который сразу же кивает. Хёнджина же эта инициатива почему-то не радует и он, схватив Минхо за локоть, притягивает его к себе. — Мы справимся, вещей не много. Не стоит себя утруждать, — натянуто улыбается Хван, оттаскивая Ли подальше. Джисон же понятливо кивает, поправляя пышное платье сестры. — У нас сегодня вечером праздник Солнцестояния, Вы приходите! — предлагает Хан, на что парни кивают, уходя. — Минхо! Обязательно приходи! Я буду тебя ждать... — Мы придём, — утвердительно кивает Ли, посматривая на недовольного Хвана. И что это на него нашло...

;

Хёнджин уверенно быстрым шагом двигается в неизвестном Минхо направлении, молча петляя между домами. Его мысли бесконечным роем мелькают одна за другой, перебивая друг друга. Но посыл Хван всё таки улавливает. Он почему-то злится. И объяснение этой злости на поверхности не находится. Всё было хорошо до тех пор, пока на радаре не появился Джисон. Хёнджин злится на Джисона или всё же на Минхо? А если и злится, то почему? Джисон был довольно приветлив и, должно быть, просто пытался произвести хорошее впечатление, но явно не на него, а на писателя, который сегодня выглядит так хорошо и привлекательно для чужих глаз. Эти мысли не успокаивают, а лишь вызывают очередную вспышку гнева. Минхо не должен нравиться кому-то другому. Осознание того, что это гложущее чувство внутри, которое таким неприятным голоском шепчет о том, что Джисон идеально подходит Минхо, накрывает с головой. Ревность. Художник никогда и ничего не ревновал. Он свободен. И эту свободу целиком и полностью даёт людям. Он не связывает себя отношениями или любыми другими статусами. Друзья Хвана могут общаться с кем угодно, партнёры Хвана могут спать с кем угодно, покупатели могут брать картины тоже у кого угодно. Хёнджин жаждет свободы и от этого не требует ничего взамен у других людей. Они тоже могут быть абсолютно свободны. Но одно допускание мысли о том, что Минхо может касаться кого-то другого, целовать кого-то другого вызывает зуд по всему телу и заставляет сжать кулаки до побеления. Художник никогда никого не любил и не ощущал любви кого-то другого, поэтому и чувство ревности никогда не сменяло безразличие. Минхо воспринимался, как что-то должное. Он точно не уйдёт, потому что идти ему некуда, а Хёнджин его единственный товарищ в пути. Но сейчас толика страха, что Ли уйти всё же может, закралась где-то глубоко в груди. Вещи из пикапа доставлены на первый этаж небольшого домика, который находился чуть поодаль от остальных. Он здесь играет роль гостевого на случай, если кто-то захочет остановиться в поселении Аврора. В доме присутствует всё необходимое: душ, две небольшие спальни, маленькая кухонька, туалет и уютная гостиная со скромным камином, который дарит тепло в особенно холодные ночи. Здесь немного пыльно, но это не страшно. Поэтому Минхо принимается за уборку, а Хван продолжает ходить с недовольным лицом, молча занося оставшиеся вещи. — Ты на что-то обиделся? — не выдерживает напряжённой тишины Минхо, поворачиваясь к Хвану, который только удивлённо поднимает брови. — А ты собираешься идти на праздник? С ним? — цокает в конце фразы художник. Минхо буквально давится воздухом. И это всё? Вся проблема в том, что он пообщался с Джисоном? — Да, и я думал, что ты пойдёшь тоже, разве нет? — резко проводя мокрой тряпкой по столу, отвечает Ли. Хёнджин не знает, что на это ответить, потому что он собирался идти на праздник. Но собирался идти вместе с Минхо, а не вместе с ним и Джисоном.Они будут миловаться и флиртовать, а художник чувствовать себя третьим лишним — примерно так это и звучит в голове Хёнджина. — Я не хочу, что бы Джисон шёл с тобой, — выпаливает Хван и сразу же осекается, понимая, что ляпнул. — Ты нормальный человек?! Кто я тебе такой, что бы ты мог мне указывать с кем и куда идти? По-моему я твой спутник, а не собака на привязи, — шипит Минхо, бросая тряпку на стол. — А я думал, что то, что было между нами для тебя что-то значило! — Ты ясно выразил свою позицию, что это ничего не значило для тебя. Так почему это должно что-то значить для меня? Поэтому будь уж добр не лезть, я тебе никто, как и ты мне. Если не хочешь — не иди. Мы с Джисоном справимся и вдвоём, — почти кричит Минхо, забегая на лестницу, ведущую на второй этаж. Дверь в одну из спален захлопывается. А сердце Хвана сжимается, потому что он наконец понимает как сильно напортачил. Справятся они... Ну да, и Хёнджин отправится дальше один.

;

В центре поселения собрались, кажется, все поселенцы. Всё вокруг освещается светом фонариков, свечей и оранжевыми лучами заходящего солнца. Но скоро всё вокруг озарится ещё сильнее, потому что в центре площади уложены ветки для высокого костра. Жители одеты в традиционную одежду, много белого и золотого, у девушек в волосах разноцветные ленты и многочисленные украшения. Песни слышатся отовсюду, а несколько скрипок и флейт заливаются в традиционных песнях для танцев. Джисон за несколько минут до выхода принёс Минхо одежду, что бы писатель чувствовал себя частью чего-то общного. Это достаточно длинная белая рубашка с вышитыми золотистыми нитками узорами на рукавах и воротнике. К ней Минхо надел довольно узкие чёрные брюки, что смотрелось достаточно гармонично. — Солнце почти зашло, сейчас будут жечь костёр! — возбуждённо пищит Джисон. — Это самая важная часть праздника, не забудь загадать желание! А где Хёнджин? Минхо недовольно бормочет что-то в ответ, смотря, как пожилой мужчина заносит горящий факел над сухими ветками в центре площади. — А я чуть-чуть опоздал, — натянуто улыбается Хван Джисону, вставая возле Минхо. Мужчина опускает факел в ветви, и в этот момент музыка стихает, а все жители смотрят с замиранием. В глазах людей вспыхивает пламя, костёр загорается, обдавая жаром всех вокруг и пуская искорки света к небу, где почти скрылось за горизонтом красное солнце. Все жители, стоящие в кругу, тихо шепчут свои желания, после поднимая руки к небу. Джисон делает тоже самое, после смотря на Минхо, который явно прибывает в прострации, ощущая себя не в своей тарелке. Но всё же закрывает глаза произнося в голове заветную строчку таких желанных слов и возносит руки к небу, как раз к тому моменту, как песни возвращаются под всеобщий гомон и громкий хор песни, слова которой, кажется, знают все. — Хочу в этом году запустить венок, — мечтательно тянет Хан, смотря на воду вдали, где совсем недавно скрылось солнце. — А это разве не только девушки делают? — удивляется Минхо. — Делают все, у кого нет пары, — кивает Джисон. — Можешь со мной сходить! На плечо Минхо опускается рука Хёнджина, чуть сжимая, но писатель игнорирует этот жест и мягко улыбается Джисону. — Было бы здорово! Песни меняют одна другую. Музыканты справляются со своей работой прекрасно, а Минхо давненько так не отрывался. Танцевать возле костра, в окружении людей в традиционной одежде, что-то в этом определённо есть. Здесь действительно жарко. Не только из-за тёплой ночи, но и из-за горячего костра в центре и из-за активных танцев рядом с Ханом. Хёнджин всё это время сидит в стороне на огромном бревне, буравя тяжёлым взглядом писателя с его спутником. Когда мотив задорной песни сменяется на что-то более страстное, отдалённо похожее на Вольту, Хёнджин вытягивается, как сируна. Это однозначно напрягает. Но не успевает художник подняться со своего насиженного места в уголке, как Хан протягивает ладонь Минхо, очевидно, приглашая его на танец... А Минхо вкладывает свою ладонь в его. Джисон резко притягивает Ли к себе за талию, накрепко прижимая к своему разгорячённому телу и разворачивает писателя спиной к Хвану. — Что у вас с художником? — прямо на ухо спрашивает Джисон, медленно отодвигая ногу в сторону. Минхо закидывает ногу на ногу Джисона и откидывается корпусом назад, бросая взгляд в сторону Хёнджина, что не выглядит слишком уж довольным. — Ровным счётом ничего, — отвечает Минхо, когда возвращается в исходное положение. — Смотри внимательно, — шепчет Хан, разворачивая их так, что бы Минхо видел напряжённого Хвана. Широкая ладонь Джисона скользит по бедру писателя, немного сжимая тонкую ткань брюк, а нос скользит по вытянутой шее, пуская мурашки. Скулы Хёнджина сжимаются с каждой секундой всё сильнее и сильнее, а губы сжимаются в линию. А когда Ли с довольной ухмылкой закидывает руки на шею Хану, запуская пальцы в непослушные кудри — встаёт со своего места и уходит в сторону леса. — Видел? — смеётся Джисон, облизывая пересохшие губы. — Видел... — где-то внутри Минхо перемешивается ликование со страхом. Хёнджин не виноват, что он такой. Не виноват в том, что не умеет выражать свои эмоции, не виноват в том, что закутался в своём коконе и попросту боится пускать кого-то к себе в душу. Он боится и это нормально. Но Минхо тоже человек, который испытывает свои эмоции. Принимать чувства и страхи Хёнджина вопреки своим собственным не совсем правильно. Поэтому Минхо тоже имеет право злиться, и он будет делать это, до тех пор пока Хван не разберётся в своих чувствах.

;

— Вот так, собственно, всё и сложилось, — заканчивает свой эмоциональный рассказ Минхо, сидя не далеко от эпицентра празднования. Джисон понимающе кивает и опускает ладонь на плечо Минхо чуть сжимая. — Он всегда был немного снобом. Я не удивлюсь, если он не любил никогда. Но это не повод так обходиться с тобой! — возмущается Джисон. — Ты очень классный! Дай ему немного времени, если оно ему не поможет, то гони в шею. Ты достоин всего самого лучшего. Писатель тепло улыбается таким искренним словам. Раньше Минхо получал целые стопки писем своих фанатов, получал полную почту восторженных слов, его социальные сети всегда были завалены благодарностями и комплиментами. Но почему-то ни одно из тех слов не били так глубоко в сердце, как эти. — Пойдём пускать венки. Глядишь, суженного своего приворотишь, — смеется Хан, поднимаясь с земли. В небольшой реке отражается луна. Камыши с двух сторон загораживают берег, кувшинки, спрятав свои цветы, колышутся на спокойной воде. Река сегодня особенно тихая, течение практически незаметно и это хороший знак. Венки не потонут сразу же, а смогут медленно планировать по тёмной воде. Девушки в длинных белых платьях, юноши в белых рубахах, все босиком стоят в ряд, сжимая в руках венки, что девушки старательно делали днём. У Минхо венок из синих цветов, с вплетёнными в них жёлтыми мелкими цветочками. Этот венок будет свободен. Такой же свободный, каким мечтает стать сам писатель. Заиграла традиционную мелодию флейта и подхватила её игру жалостливая скрипка. Все склонились над рекой, вытягивая руки с венками, ожидая момента. — За милого и милую, любимого и любимую, — прокричала одна из девушек и запустила свой венок из белых цветов по воде. Минхо тоже пускает венок. Его легко подхватывает течение, и теперь он свободно плывёт вперёд. Вперёд к своей гибели. Скоро он утонет или прибьётся к берегу, обманутый секундной свободой. Что-то это напоминает. Но лучше он будет обманутый свободой, волен какое-то мгновение, чем сидеть в своём насиженном месте ни разу не повидав ничего кроме мнимой безопасности. — Хорошо поплыли, — улыбается Джисон, опуская руку в прохладную воду. Минхо согласно кивает, подставляя лицо под тёплые порывы ветра, которые помогают воде нести веночки вперёд.

;

Хёнджин залетает в комнату в абсолютно непонятных ему эмоциях. Это злость, гнев, ревность, разочарование или обида – так просто не разобрать. Но он отчего-то ощущает себя преданным и брошенным. Да, Минхо ему совершенно ничего не обещал, но обида расползается внутри. Хван ненавидит только себя. Потому что он боится. Боится что-то чувствовать и пускать кого-то в свою жизнь. Где гарантия, что человек не бросит его, когда наиграется? Или не предаст, не обидит, не разобьёт сердце. Художник абсолютно не представляет, как потом жить дальше. Что он будет делать, если впустит в свою жизнь человека впервые, а он подорвёт его доверие, посмеётся над его чувствами? Да, сложно представить, что Минхо способен на что-то подобное, но как можно довериться человеку, с которым знакомы не больше двух недель. Как можно вверить ему в руки что-то такое хрупкое, как свобода Хвана, которую он никому не доверял. Отказаться от всего, что так долго взращивалось внутри него действительно сложно. И на данном этапе Хёнджин выбирает себя. Он всегда выбирал себя, как бы ему ни хотелось ощутить той радости жизни, о которой все кричат, которую все превозносят, о которой пишут песни и слагают стихи, которую кличут — любовь.