Двое в пикапе, не считая кота

Серое небо, затянутое непросветными тёмными тучами, тяжело нависает над лесом. Тихое утро. Где-то стрекочут сверчки, поют птицы на деревьях и поют возле озера жабы – это всё, что слышно в мёртвой тишине. Мелкий дождь моросит, окропляя всё вокруг прохладными каплями. Кажется, что сегодня нагрянет гроза. Всё вокруг кажется таким спокойным и мирным, что захватывает дыхание. Минхо сидит на лавочке у дома, сжавшись от утренней прохлады. Кажется, было около пяти утра, когда он решил выйти подышать воздухом после бессонной из-за бесконечных мыслей ночи. Писатель втягивает холодный воздух, который пахнет, как утро, как озон смешанный с запахом свежей травы. Он принялся за написание своей истории, как только вышел на улицу, потому что атмосфера полностью подходит для творчества. А тоскливое настроение только помогает написанию такой же тоскливой истории о несправедливой судьбе человека с долгом, что грузом висит на плечах. Мысли и переживания замолкают, когда Минхо берётся за работу, так происходит почти всегда. Погружаясь в пучину своей книги, в её историю – всё в голове замолкает, а сердце наконец-то успокаивается от занятия своей любимой работой. Всё вокруг писателя погрузилось во тьму. И вместо леса появился древний город, вместо домов возник замок. Зашагали кони, где-то издали послышался стук молотка кузнеца, рыцари ходят в округе. Пальцы Ли скользят по клавиатуре планшета, дорисовывая вокруг себя ещё детали, которых не хватало в тексте. Теперь здесь всё становится по настоящему живым, благодаря путешествию здесь появился океан, небольшая душная келья, здесь возник водопад и, кажется, добавится очень душевный музыкант. Минхо вдохновился образом Джисона, проникся его любовью к музыке и решил добавить его в свою историю, пускай он ещё и не до конца понимает, что он за человек. – Творите с самого утра, Господин писатель? – хриплый с утра голос Джисона отрывает Минхо от его занятия. Вокруг пропадает город, как и пропадает огромный замок вдали и стихает молот кузнеца. Лес вновь появляется вокруг, как Джисон, который приветливо машет рукой. В клетчатой рубашке, которая, кажется, на пару размеров больше самого парня, с гитарой за спиной, разбросанными в стороны непослушными кудряшками и яркой улыбкой, которая делает день Минхо чуточку лучше. – Ты испугал меня, – судорожно выдыхает Ли, хватаясь за сердце. – Прошу прощения, что помешал творческому процессу! Ты как? Выглядишь… Неважно, – бормочет Джисон, опускаясь рядом с Минхо на пошарпанную лавочку, которая покачнулась от такого движения. – Всё в порядке, – уверяет Минхо, нажимая на кнопку сохранения. Он написал за утро около десяти страниц, что в принципе можно считать успехом. – Хван не устроил концерт? – осторожно интересуется Хан. Минхо вспоминает беспорядок в гостиной, который обнаружил по приходе с праздника поздно ночью и грустно улыбается. – Нет, когда я пришёл – Хёнджин уже спал. – Не хочешь прогуляться со мной в лес? Мама попросила принести ей немного трав. Она делает потрясающие чаи, любого на ноги поднимут, я обязательно дам тебе попробовать, – с гордостью в голосе говорит Джисон, вставая с насиженного места. Минхо только медленно кивает и тоже встаёт. Лес находится очень близко к деревне, хотя, наверное, правильнее сказать, что это деревня находится близко к лесу. Он выглядит очень тёмным и каким-то глубоким. Писателю не часто приходилось бывать в лесу. Ему в принципе не часто приходилось быть где-то за городом там, где особенно сильно ощущаешь связь с природой. – Это место, где сейчас стоит деревня здесь не просто так на самом то деле. Когда-то люди здесь устроили что-то вроде свалки, всё было очень плохо. Горы мусора, вырубленные деревья, в озере не было видно воды из-за бутылок и прочего, даже рыба не водилась, это ещё не говорю о последствиях от незаконных сбросах. А потом волонтёры решили привести это место в порядок, очистить от того, что успели наворотить другие люди. Казалось бы, для кого-то это была просто одна бумажка, а здесь была экологическая катастрофа. Полянку привели в норму и решили сделать небольшое поселение на почве, которая пропиталась всяким. Здесь даже деревья не хотели расти, – Хан многозначительно обводит рукой дома в округе. – Сейчас мы очень тщательно следим за отходами, хотя у нас их не то чтобы много. – Не лучше ли было просто засадить всё обратно? – интересуется Минхо, поворачиваясь к музыканту. – Я тоже задавался этим вопросом довольно долго. За лесом нужно было следить, и здесь поставили три домика для лесника, наблюдающего и эколога. Потом сын лесника захотел здесь обосноваться, получили разрешение на ещё один и так пошло… От людей вреда здесь нет, во всяком случае не больше, чем от городских жителей. Мы живём в гармонии с лесом и её жителями, – Джисон говорит об этом лесе с таким теплом и нежностью, что невольно замирает сердце. Лес наконец-то открывается перед ними, захватывая дух своим величаем и силой. Здесь раскинулись многовековые дубы, высокие сосны, что возвышаются на десятки метров над лесом, пушистые ели, кустики голубики и мягкий мох, который проседает под ногами. – Тут же клещи, да? – с тревогой спрашивает Ли, смотря под ноги. Джисон нервно смеётся и поворачивается к Минхо, протягивая руку. – Клещи – это лучшее, что ты можешь здесь встретить на самом то деле, – тянет Хан, с наслаждением наблюдая, как меняется выражение лица его спутника. Минхо широко распахивает глаза и хватается за руку Джисона, крепко сжимая и оглядываясь по сторонам. Чем глубже они заходят в лес, тем темнее становится вокруг, но солнце иногда поднимается над землёй, выглядывая из-за тучи и освещая небольшие кусочки леса. Если поднять голову вверх, то его лучи просачиваются сквозь ветви, делая всё вокруг каким-то совершенно нереальным. И даже паук, что сидит на своей паутине, покрытой капельками прошедшего дождя, кажется таким очаровательно близким. – Здесь очень хороший черничник, маме нужны листочки, – бормочет Джисон, доставая из кармана небольшой мешочек. У писателя с непривычки затекли колени и начала ныть поясница от длительного нахождения в неудобном положении на корточках, но зато они уже собрали нужное количество черники, земляники и уже заканчивают собирать бруснику. Голову Ли не покидает мысль о том, что Хёнджин уже, должно быть, проснулся, а его нет. Писатель не оставил даже пояснительной записки и просто так ушёл, не предупредив куда и с кем. С одной стороны – Минхо взрослый человек и вправе идти куда хочет, во сколько хочет и с кем захочет, но с другой – это Хван его сюда привёз и получается как-то не красиво, особенно если взять во внимание как он реагирует на Джисона. Писатель вздрагивает, когда слышит звук струн гитары. Он успел забыть, что Хан всё это время шёл с ней за плечом. Минхо поворачивается к нарушителю лесной тишины, и видит Джисона по-турецки сидящего на мягком ярком зелёном мху с гитарой в руках. Но парень не обращает внимание на удивлённый взгляд Ли, продолжая свою игру, прикрыв глаза, отдаваясь мелодии целиком и полностью. – Кричат чайки вместе с сердцем, оно стучит наперебой, когда с тобой и ты со мной, – голос Джисона дополняет мелодию, давая ей свою окраску, своё настроение. Минхо заинтересованно садится рядом, вслушиваясь в текст, который идеально подходит под немного печальный мотив. – Закат окрашен, словно феникс пролетает над луной. Твоё лицо пылает так же, надеюсь только лишь со мной, – слова песни от чего-то смущают писателя, который опускает взгляд в зелёную траву. – Хочу я верить, что и сердце замирает только мной. Моё горит, оно сгорает. Ты возроди его из пепла, возьми себе – я только твой. Дальше идёт небольшой проигрыш. Глаза Минхо цепляются за длинные пальцы, которые зажимаю жёсткие струны гитары, а глаза Хана приоткрываются, находя глаза писателя. – Вчера написал под впечатлениями вечера, – смущённо бормочет Джисон, откладывая гитару в сторону. – У тебя больше чем талант, ты потрясающе поёшь и играешь тоже, – восторженно и совершенно искренне говорит Минхо, садясь ближе к музыканту. – Я мечтал поехать в город, заниматься музыкой, писать текста, возможно даже продюсировать. Я к этому довольно долго стремился, но… Отец умер полтора года назад. Мама осталась совсем одна с четырьмя детьми. Я самый старший и пока единственный мужчина в семье. Младшие ещё слишком маленькие. У них должно быть детство. Но маме без меня здесь совсем не справиться, да и деньги нужны на обучение, а ты сам понимаешь… Мама зарабатывает на рукоделии, на своих чаях да отварах. Пришлось отказаться от мечты, особенно если она такая детская. Джисон опускает глаза в землю, закусывая губу. Не нужно быть психологом, для того, что бы понять, что эта тема довольно травмирующая и болезненная для него. Отказаться от мечты ради семьи – это поступок очень сильный, но не кажется правильным. Хотя Минхо не может судить об этом в полной степени, как минимум, потому что сам никогда не был в такой ситуации. Ему не приходилось выбирать, его семья была достаточно обеспеченной для того, что бы дать ему достаточный старт. Они смогли обеспечить сыну безбедное будущее и дать всё для того, что бы Минхо занимался своим любимым делом без переживаний о завтрашнем дне. – Мама не знала о моих намерениях, моих мечтах. Иначе, она не позволила бы мне от них отказаться. Я смог бы уехать, знаю, что здесь ей будут помогать, не дадут загнуться. Но у нас нет таких денег на обучение, даже если бы я сразу стал работать, – ковыряя землю под ногами, как-то стыдливо говорит Хан. – Ты же не принял бы мою помощь, да? У меня действительно большой доход и от оплаты твоего обучения я бы точно не обеднел. А ты… Ты бы мог мне вернуть деньги, как только твоя музыка станет получать доход, а я уверен, это случится очень скоро. У меня много знакомых, – искренне предлагает свою помощь Минхо. Джисон удивлённо раскрывает глаза и подскакивает на ноги. – Ты серьёзно?! Хотя нет. Я не смогу. Я должен добиться всего сам и мама, – взгляд гаснет от воспоминания о матери. – Джисон, это очень похвально, что ты хочешь добиться всего сам, но от такой помощи отказываться не стоит. Это станет твоим толчком, а дальше добивайся чего хочешь. А мама… Ты думаешь, она была бы в восторге от того, что ты отказываешься от своей мечты ради неё? Думаешь, она не будет чувствовать вину от того, что не может дать тебе всё в полной мере? А братья и Ари? Ты сможешь заработать целое состояние и дать этот толчок уже им, – писатель шутливо даёт подзатыльник Хану на последних словах, показывая этот самый толчок. – Подумай, в общем. Я буду рад любому твоему решению. Не успел Минхо договорить, как его заткнули губы Джисона, что накрыли его собственные. Ли шокировано отшатывается, но рука музыканта крепко держала его шею, прижимая к себе. Минхо отталкивает от себя Хана, ошарашенно смотря на Джисона, который выглядит затравленно из-за собственного поступка, сделанного на эмоциях. – Прости… Я не хотел. Вернее хотел, но ты вроде как влюблён в Хёнджина и… В общем это всё не важно и было сделано на эмоциях, забудь, – переходя на шепот в конце говорит Джисон, отворачиваясь от писателя из-за смущения и стыда. – Эй, любые чувства – это важно! – Я знаю, что знаю тебя сутки, но ты мне понравился с самого начала. Ты очень хороший, а ещё красивый и такой… В общем да, так получилось, но ты всё равно скоро уедешь, Хван не задерживается на долго, – на фамилии художника Джисон звучал несколько недовольно. – Этот сноб тебя не заслуживает! Ты слишком хороший и благодаря тебе я узнал, что би. Минхо тихо смеётся и треплет мягкие кудряшки музыканта. – Ты тоже очень хороший, Сони, – тепло улыбается Ли и на душе почему-то становится так хорошо.

;

Минхо возвращается домой, когда дождь усилился на столько, что его шум стал заглушать их с Джисоном разговор. А капли дождя шли прямой стеной, ударяясь о землю, прибивая цветы и обрывая неокрепшие листочки на деревьях. Где-то вдали гремит гром, но молнии ещё нет, что очень радует, ведь парни стояли в лесу. Дом встретил писателя звенящей тишиной, что крайне настораживает, ведь Хёнджин не приверженец долгого сна и обычно просыпается даже раньше Минхо. Но вокруг тихо, а в кухне не наблюдается запах еды. Всё указывает на то, что художник уже ушёл или ещё не вставал. Ли с тревогой в сердце поднимается вверх по скрипучим ступенькам и останавливается возле комнаты Хвана. Он заносит сжатый кулак над дверью, чтобы постучать, но стучит пока что только тревожное сердце где-то внутри, оповещая о том, что ему страшно заходить внутрь. Но Минхо находит в себе силы и стучит два раза, вслушиваясь в тишину, которая уже начинает напрягать. Художник не откликается, поэтому Ли толкает дверь вовнутрь, чтобы проверить наверняка и успокоить своё клокочущее сердце. Хёнджин обнаруживается в кровати, но писатель замечает его не сразу, потому что он накрыт одеялом почти с головой, свернувшись в клубок. Минхо не понимает, как обычно такой высокий и сильный человек может казаться таким маленьким и особенно беззащитным. Подойдя ближе, Ли замечает бледную кожу и такие же бледные губы парня, испарину на лбу и зажмуренные во сне глаза. Выглядит художник мягко говоря не очень. – Хёнджин? – тихо окликает Минхо спящего парня. Но ответа не поступает, он только сильнее кутается в тёплое одеяло, не реагируя на присутствие кого-то ещё. Минхо протягивает дрожащую ладонь и касается лба художника, ощущая кожей жар, исходящий из чужого тела. Заболел? Сердце Ли в тревоге сжимается. Пока он шастал в лесу, Хван лежал тут с температурой совершенно один. Один, как и всегда. Самый одинокий человек из всех, кого Минхо только знал. За окном гремит гром и наконец-то сверкает молния, освещая всё тёмное небо, дождь стучит по подоконнику бесперебойно громко, а капли, что стекают с крыши маятником, ударяются о землю, отбивая свой неизвестный ритм. Парень в кровати медленно открывает глаза, должно быть потревоженный звуком грома и дождя, и медленно моргает, пытаясь понять, что происходит вокруг. – Как ты себя чувствуешь? – севшим голосом спрашивает Минхо, всматриваясь в лицо Хёнджина, что выглядит совершенно безжизненно. – Пришёл… – тянет Хван, смотря куда-то мимо писателя. – Да, я писал главу на веранде, а потом пришёл Сони и попросил сходить с ним в лес за травами, – зачем-то оправдывается Минхо, садясь на край кровати. – Сони значит, – хмыкает художник, с тяжестью в движениях отворачивая голову. – Я видел, как вы уходили счастливые до тошноты. Слова художника звучат с нескрываемым сарказмом, пропитанные ядом и какой-то ненавистью. Вот только сложно разобраться, к кому именно эта ненависть адресована. К нему? К Джисону? Или к самому себе? Минхо, ясно поняв настрой Хвана собирается подняться с кровати и уйти, не настроенный к очередной ссоре с Хёнджином. Но по нездоровому горячая рука останавливает его, не давая встать. – Останься, прошу. Не иди к нему, – тихо шепчет Хёнджин, крепче сжимая пальцы на руке. «Должно быть – бредит», думается в голове Минхо и и он остаётся, садясь на край не самой удобной кровати. Спальное место Минхо на много комфортнее, мягче и новее, а ведь Хван сам отправил писателя именно туда, наверняка зная о том, что там будет удобнее. Несмотря на свою обиду всё равно проявляет заботу, а люди кругом продолжают наперебой твердить о том какой же Хёнджин сноб, холодный и эгоистичный. За окном продолжает шуметь дождь, и от очередного раската грома художник дёргается и ёжится в кровати, сильнее кутаясь в тяжёлое на вид одеяло. Минхо осторожно берёт очень холодную по сравнению с остальным телом ладонь Хвана в свою руку, не сильно сжимая. Он решает подождать, пока Хёнджин уснёт, а потом пойти сделать ему чай с травами, что очень кстати оставил Джисон. Мысль о Джисоне почему-то отзывается тревогой. Отвергать чужие чувства приходится не часто, даже если это что-то столь же эфемерное, как сейчас. Общение с Ханом ощущается, как курортный роман. И Минхо был бы рад провести время так, как мог провести, если бы не Хёнджин. Если бы мысли о нём не щемили сердце, если бы чужие губы не вызывали чувство вины, если бы он не тревожил голову вирусом под названием любовь. Писатель привык быть верным своим чувствам, привык не предавать того, кому было отдано сердце, пускай и не по своей воле, пускай и не взаимно. И пускай до глубины души хотелось верить, что он изменится, что он пустит в свою душу. Только бы позволил и Минхо бы пустил там корни, заставил бы цвести изнутри, вырвал бы все свои шипы, что бы они ни ранили так легкоранимую душу художника. Но, увы, на душе этой висит замок под десятью ключами. А Ли не может возомнить себя волшебником или чудесным принцем со страниц детских сказок, он не герой… Дождь только усиливается, а сон художника явно нельзя назвать спокойным, поэтому Минхо медленно поднимается с кровати, стараясь не потревожить и без того чуткий чужой сон. Кухня встречает тихими потрескиваниями небольших поленьев в камине и шумом дождя за окном. На столе из тёмного дерева небрежно лежит конвертик из листьев, что оставил Джисон для писателя. Лечебные травы, что Барбара и её сын тщательно собирают в лесу для приготовления чая. Такие трепет и любовь, с которыми они подходят к своей работе добавляют шарма. Должно быть, вложенная любовь делает этот чай самым вкусным, лечащим не только тело, но и душу. То, что нужно для случая Хвана. Уже через пять минут Минхо спешит с небольшой кружкой дымящегося чая. Запах от него просто потрясающий, на вкус должно быть так же. Писатель за недолгое время путешествия запомнил, что Хёнджин не добавляет сахар не в один из напитков, а сладкому ароматному чаю предпочитает горький кофе с терпким запахом. Сейчас ему выбирать не придётся и эта мысль, почему то доставляет Минхо почти садистское удовольствие. – Хёнджин, – зовёт Минхо своего больного, мягко опустив руку на подрагивающее плечо. К слову, всё тело художника бьёт крупная дрожь. Тело словно сковывает спазмами неконтролируемой дрожи и будь у Минхо термометр, он бы наверняка показал температуру близкую к сорока градусам. Художник медленно приоткрывает красные, слезящиеся глаза и забавно их щурит, пытаясь рассмотреть раздражителя и нарушителя своего спокойствия. – Я принёс тебе чай. Он должен успокоить и немного сбить температуру, – протягивая горячую кружку Хёнджину, объясняет Минхо, встревоженным голосом. И этот встревоженный тон, почему-то очень льстит Хвану. «Заботится», – пролетела слишком уж подозрительно счастливая мысль в затуманенном мозгу художника. – Почему ты до сих пор здесь? – выдаёт отличное от мыслей Хёнджин, не торопясь брать протянутую ему кружку чая. – Почему не со своим соловьём? – эта фраза выходит ещё более пропитанной ядом, чем предыдущая, от чего Минхо невольно ёжится. – Тебе так сложно принять тот факт, что я здесь, потому что хочу быть рядом с тобой? Почему я должен быть с Джисоном? – Честно говоря – да. Мне сложно в это поверить, – утвердительно кивает головой Хван, даже не пытаясь скрыть сарказм в голосе. Минхо тяжело опускается на край кровати, насильно впихивает горячую кружку в чужие руки и тяжело вздыхает. Почему с ним так сложно? Вероятно, это то, про что говорил Чан. Художник до невозможного тяжёлый человек, которого сложно понять, а его убеждения сидят уже настолько глубоко в подкорке мозга, что донести до него что-то становится чем-то практически невозможным. – Джисон меня поцеловал, – хрипло говорит Минхо на выдохе, как говорят то, что долго собирались сказать. Хёнджин сильнее сжимает кружку, которая всё ещё покоится в его руках с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Его губы так же стискиваются в тонкую полоску, а взгляд наливается чем-то тяжёлым, но он продолжает молчать, ожидаемой истерики не происходит. – Ты даже ничего не скажешь? – А что ты ожидаешь от меня услышать? Что я очень за вас рад? Что я пожелаю счастья и здоровья вам и вашим приёмным детям? – яд в голосе, эта тягучая ненависть практически ощущается на физическом уровне. И даже если бы Хван хотел её скрыть, его состояние на данный момент совсем не позволяет сделать этого. – Я не хотел этого поцелуя. Потому что он не ты. Я не хочу говорить сейчас пафосных речей и клясться тебе в вечной любви, потому что этой любви нет, прошло слишком мало времени. Но ты мне очень симпатизируешь и это я должен сейчас закатывать истерики, потому что это для меня здесь подобное впервые, а не для тебя. Ты меня отталкиваешь и говоришь, что всё это для тебя ничего не значит, что ты весь такой из себя независимый, не привязываешься к людям. Но при этом всём ты закатываешь сцены ревности и заявляешь на меня какие-то права. Я совсем тебя не понимаю. Ты ничего мне не рассказываешь. Но все вокруг продолжают твердить, что дело не во мне. Так может, объяснишь мне, наконец, хоть что-нибудь?! Хёнджин молча припадает губами к гладкому краю кружки, которая наверняка опаляет своим жаром. Он делает несколько небольших глотков и прикрывает глаза то ли в наслаждении, то ли в попытке себя успокоить. Дрожь в его пальцах видна невооружённым взглядом, а нездоровый вид только заставляет Минхо почувствовать вину за то, что так накинулся на больного человека, который, наверняка, сейчас вообще в состоянии что-либо объяснять. – Прости, я не должен был давить… – виновато шепчет Ли, прикрывая глаза. – Я просто уже больше не могу копаться во всём этом. – Я родился абсолютно здоровым и по моему нескромному мнению достаточно красивым ребёнком. Но это не помешало моим родителям оставить меня, завёрнутого в какую-то тряпку, возле мусорки. Возле мусорки, Минхо. Как никому ненужный хлам. Меня забрал к себе приют для детей, да это лучше мусорки, но хочу сказать не сильно лучше. Порой я думаю о том, что лучше бы меня не нашли в ту ночь, лучше бы я не кричал так сильно от голода и холода, что разбудил женщину с первого этажа. Это предательство и ничего более, я не хочу слушать никакие объяснения, не хочу думать о возможных причинах, потому что в моих глазах их не реабилитирует ничто. У меня множество раз пытались забрать творчество, пытались отбить мечту. А однажды меня предали достаточно сильно для того, что бы я больше никогда не захотел иметь ничего общего с любовью, чувствами, привязанностью. Я не верю, что меня можно полюбить, я не верю, что любовь оправдывает ту боль, что настигает после неё. Я не верю в любовь. Я говорю это не для того, что бы получить жалость, что бы вызвать у тебя эмоции. Только для того, чтобы ты понял, что причина действительно не в тебе. И как бы сильно я ни хотел дать тебе то, чего ты хочешь – я не могу, правда, не могу. Минхо тяжело сглатывает вязкую слюну, что комком останавливается в горле. Он не ожидал услышать что-то подобное. Минхо думал о том, что художника предали или, что он просто разочаровался в любви, но даже не допускал мысли о таком стечении событий. Дышать становится тяжело, и писатель просто в неверии смотрит на Хёнджина, который спокойно отпивает чай. – Прости, что вынудил говорить о таком, – шепчет Минхо, чувствуя себя полным придурком. – Ты не мог меня вынудить что-то сказать. Если я сказал, значит, захотел сам. Я не могу сейчас сказать, что к тебе чувствую, потому что и сам толком понять не могу. Но могу сказать точно, что ты не просто проходящий мимо персонаж, что ты не человек, с которым бы я хотел просто переспать. Да, изначально ты меня привлёк своей внешностью, затем мне приглянулась твоя непосредственность и невинность не по годам. Знаешь, такой обычный необычный человек. Но я не смогу дать тебе многое, поэтому не уверен, что стоит хоть что-то начинать, – тише обычного говорит художник, поворачивая голову к окну, за которым всё ещё бушует гроза. – Давай мы вернёмся к этому разговору потом, когда ты не будешь сгорать от температуры, – мягко произносит Минхо, опуская прохладную ладонь на чужой горячий лоб. – Вроде бы начинает спадать. Может мне сбегать за Барбарой? Хёнджин отрицательно качает головой. Не хочется говорить писателю, что это вовсе не болезнь. Просто его организм всегда так реагирует на переживания и стресс. Сначала всепоглощающая паника и истерика, а потом долгожданное спокойствие, повышенная температура с ознобом и дрожью. – Не стоит. На улице такой ливень, что потом сляжешь сам. Чая Барбары без её прямого присутствия будет более чем достаточно, спасибо. Мне правда уже лучше, – мягко улыбается Хёнджин. И эта улыбка заставляет улыбнуться и Минхо. Приятно слышать его обычный мягкий голос, который не пылает злостью и ненавистью, который не пропитан ядом и колким сарказмом. Уже этого тона достаточно для того, что бы успокоить сердце писателя. – Полежишь со мной? – неуверенно спрашивает художник, отодвигаясь к краю кровати. А Минхо не вправе отказать. Он опускается рядом с долгожданным покоем внутри и мягко улыбается, поглядывая в окно. Вспышка молнии ударяет по глазам и писатель, прикрывая в наслаждении глаза, ожидает раскат оглушающего грома, который приятной волной проходится по телу. – Я всегда любил грозу, – признаётся Минхо, поворачивая голову к Хвану. – Я тоже. В приюте дети чаще всего боялись, поэтому прятались по комнатам, под одеялами, кроватями и даже шкафам. А я оставался один у огромных окон и наслаждался тишиной в помещении, нарушаемой шумом дождя, раскатами грома и вспышками молний. Гроза вызывает чувство покоя и надежды, а ещё вдохновения. Всякий раз хочется взять кисть в руки, – мечтательно произносит Хёнджин. А Минхо, счастливо улыбаясь, кутается в плед, что лежал рядом, чувствуя себя наконец-то хорошо. Кажется, у него появился шанс. Он не собирается менять художника – это не возможно, он собирается доказать ему, что между людьми может быть что-то светлое и нежное, что-то, что стоит всего. Писатель и не ожидал, что всё обернётся таким образом. Возможно, виной всему гроза, кто знает.

;

Температура художника спала до нормы к вечеру. По крайней мере Хван утверждает, что чувствует себя совершенно нормально. Они сидят на креслах на балконе, молча наблюдая за тем, как капли дождя бесперебойно опускаются на землю. В воздухе всё ещё витает запах дождя и озона, который смешивается с характерным ароматом хвои из леса. На улице начинает пахнуть летом, да так сильно, что Минхо дышит глубоко и часто не в силах надышаться этим потрясающим, практически опьяняющим запахом. В голове мелькает множество вопросов, которые перебивают один другой, а получить ответ на них писатель считает себя не в праве. Хёнджин выглядит так, словно тоже глубоко ушёл в пучину своих мыслей, словно он собирается что-то сказать, вот только сил не находит… – О чём ты так задумался? – наконец не выдерживает Минхо, прерывая повисшую в воздухе тишину. Хёнджин поднимает на него глаза и грустно улыбается. С одной стороны в его глазах видна радость, что его натолкнули на начало диалога, с другой – кажется тема диалога не из простых. – Я хочу тебе рассказать. Хочу поделиться тем, чем не делился ни с кем кроме Чана. Хочу рассказать тебе свою историю, и может быть тогда, ты сможешь простить мне моё неоднозначное скотское поведение, – горько усмехается в конце фразы Хёнджин. Минхо удобнее усаживается в кресле, готовясь услышать нечто особенное, что-то важное для художника, что-то, что травмировало его достаточно сильно. Художник очень симпатизирует Ли, и именно поэтому Минхо всегда старался найти ему оправдание, дать ему и его колким словам объяснение. Теперь он может наконец услышать правду, которая поставит всё на свои места, и Хёнджин начинает, странно оглаживая запястье левой руки, словно оно может натолкнуть на воспоминания. Хёнджину снова пятнадцать, он идёт в школу, где честно говоря, не очень пользуется популярностью. Детдомовские дети часто становятся козлами отпущения, и он не становится исключением. Причина была не только в том, что Хван из детского дома. Он сам по себе не такой. Слишком нежная, почти женственная внешность, мягкие черты лица, чертовски раздражающие всех радужные значки на потрёпанном рюкзаке. Он странный – сидит в одиночку, чаще всего молчит, рисует что-то на своей последней парте, а самое раздражающее и провоцирующее – не скрывает того, что он имеет какое-то отношение к квир персонам. Это не нравится консервативным учителям, которые частенько звонят в детский дом с претензиями и просьбами оказать воздействие на подростка, это не нравится одноклассникам, а ещё больше не нравится местным задирам. Им только дай повод и на твоей спине автоматически появляется мишень. Ориентация и внешность Хвана оказались достаточным поводом. Хёнджину часто доставалось. Иногда сильнее, когда настроение у компании из пяти парней было ни к чёрту, иногда менее сильно, когда художник не оказывает сопротивление. Он, честно говоря, всегда старался не сопротивляться, не лезть, потому что на горьком опыте знает – будет только хуже, будет только больнее. Хёнджина ловят после школы, затаскивают за угол, а дальше сценарий каждый раз абсолютно разный. Иногда накидываются толпой, попинают и разойдутся, оставляя Хвана там лежать дальше в одиночку. Иногда бьют поодиночке. Хуже всего, когда у Юнвона – так зовут лидера шайки хулиганов, не было настроения. Ни один и ни два раза Хван лежал на сырой земле, молча глотая слёзы, когда о его предплечья тушили спички, а иногда и бычки очень вонючих сигарет. Каждая драка, если это можно было так назвать, сопровождалась потоком оскорблений. «Пидор», «ненормальный», «заднеприводный» – слова сыпались градом, все пропитанные вселенской ненавистью. Хёнджин же, лёжа там, никогда не отрицал слов и получал за это дважды, потому что он не считал, что его влечение к кому-либо – это что-то неправильное, что-то противоестественное. Никакие слова, никакая боль не могла заставить художника думать иначе, он потерпит и пойдёт в медицинский кабинет, где добрая женщина, в очередной раз закрывая глаза на издевательства, даст таблетку обезболивающего и предельно осторожно обработает раны, с жалостью поджимая и без того тонкие губы. Хёнджин готов потерпеть. Побьют и успокоятся, найдут себе новую жертву и это уже будет не его проблемой. Как бы жестоко это не звучало. Здесь правила простые: или терпи, или бей в ответ и получай вдвое больше. Хван не выдержал бы ещё. Всё меняется в одно утро, когда художник переступает через порог своего ненавистного класса. Он видит за своей обычно пустой партой парня, который спокойно спит, уперевшись в сложенные руки так, что видны только длинные кудряшки. Когда Хёнджин подходит ближе он видит многочисленные разноцветные фенечки на запястьях, из-под которых виднеются белёсые полосы шрамов. Должно быть, никто не должен был этого видеть, не зря они не очень надёжно, но прикрыты многочисленными браслетами. Художник приготовился к скандалу, ведь до этого никто не сидел рядом с ним, и не собирался это менять. Но парень поднимает голову, забавно щуря глаза. Явно не чистый кореец. – Меня предупредили, что ты будешь против моего нахождения здесь, но может, мы сможем подружиться? Я ненавижу первые парты, а ещё математику, – улыбается сосед Хвана, похлопывая по месту рядом. – Поэтому у меня есть кое-что поинтереснее логарифмов. – Всё интереснее логарифмов, – бурчит Хёнджин, мирно опускаясь рядом. – Показывай. Нужно было видеть лицо художника, когда на парту опустилась колода потрёпанных карт Таро, а заговорщицкий вид нового соседа только подстёгивает интерес. – Чья личная жизнь тебя очень интересует? – смеётся парень. – Меня, кстати, зовут Жан. Уроки математики обещают быть очень интересными. Вот так незатейливо зародилась первая любовь Хёнджина. Сначала они сидели вместе на математике, делая расклады на количество поцелуев у одноклассников, размере члена главных задир, личную жизнь учителя. Потом их общение перешло на обеды за одним столом, а чуть позже и на встречи вне учёбы. Сначала Хван боялся говорить о том, что у него нет семьи, всячески отнекивался от похода в его дом, а потом привёл Жана на место его детского дома. Хёнджин был готов встретиться с осуждением в глазах, с разочарованием и был даже готов получить удар. Но ничего из этого не произошло, только сочувственный взгляд и неприличная шутка о сиротах следом. Хёнджину нравилась эта искренность, Жан никого из себя не строил, он был таким, каким был. Он не пытался осторожничать с художником, не пытался быть тактичным – это всё было уже не нужно, и именно поэтому заставлял только сильнее влюбляться. Их первый поцелуй произошёл на крыше. Максимально неловкий, потому что у обоих первый. Сначала неуклюжий и детский, а потом излишне слюнявый, но очень приятный. Жан оказался бисексуалом, который не испытывал сильного дискомфорта по этому поводу. Они часто остаются на крыше, смотрят на звёзды, ищут созвездия, много болтают. Однажды они оказываются в кабинке туалета в школе. Их поцелуи стали уже смелыми и страстными, первый неловкий петтинг и тихие стоны, что тонут в поцелуях. А после они сидели в мокрых штанах на уроке. Подростковый максимализм говорит, что это навсегда. Всё это становится похожим на наваждение, на фантастику, на что-то совершенно нереальное. Они часто оставались с ночевкой в доме Жана, у него хорошая семья. Смотрели фильмы до утра, вникали и спорили по поводу вселенной Мстителей, листали комиксы и много гадали под мотивы Ланы Дель Рей. Пятнадцать лет – возможно это слишком рано, но на той же крыше происходит их первый секс. Ведь хочется окунуться сполна, прыгнуть в омут с головой. Было неловко, стыдно, странно и больно, но от это просто потрясающе, ведь первый раз произошёл с тем, в кого безумно влюблён. Хёнджин и до сих пор об этом не жалеет, лучше придумать было просто нельзя. Жан становится странным в одночасье. Он снимает фенечки и прячет шрамы под чёрными повязками, меняет свои цветные свитера, яркие брюки и беретки на чёрные джинсы и толстовки. Жан отдаляется, перестаёт отвечать на сообщения и слезливые просьбы о встрече. А когда Хёнджина вновь тащат за угол школы, впервые за последние полтора месяца становится страшно. Художник заимел смелось подумать, что просто надоел своим обидчикам, но теперь сомнение скрывается внутри. Кажется, что Юнвон узнал всё. И это звучит, как смертный приговор. Хёнджин вновь лежит на сырой земле, сворачиваясь в клубочек, пытаясь уйти от ударов. Он принимает все удары, принимает все ядовитые слова, принимает все шутки «о члене в заднице», принимает всё сполна. Слёзы текут горьким нескончаемым потоком, ведь в выборе между унижениями и спокойной жизнью, Жан выбрал выбрал спокойную жизнь и этим выбором автоматически отказался от Хвана. Хёнджин лежит на земле и принимает абсолютно всё, потому что удары на этот раз наносит его первая любовь. Его удары ощущаются в разы тяжелее, его слова звучат в сотни раз обиднее. Когда художник решает поднять глаза на своего когда-то любимого человека – он не смотрит в ответ. Не может поднять глаз и прикусывает губу – Жан всегда так делал, когда пытался сдержать слёзы. Хёнджин знал его наизусть. А потом Жан исчез, исчез как будто его никогда и не было рядом. Только спустя три дня Хван узнал о том, что он прыгнул с той самой крыши в тот же день. Прыгнул и забрал с собой всё. Все чувства и всю веру художника в светлые нежные чувства.