Двое в пикапе, не считая кота

Рассказ Хёнджина вызывает внутри шквал эмоций, которые мешаясь между собой, создавали абсолютно непонятную палитру. Но понятно точно одно – Минхо готов простить художнику абсолютно всё. После такого психика должна быть напрочь подорвана, вера в любовь растоптана, а вся надежда на счастливое будущее варварски уничтожена. Хёнджин продолжает жить, но сложно сказать, что именно происходит где-то глубоко в его душе. Возможно, снаружи он и не выглядит слишком поломанным, но вот внутри. Об этом говорит и тот факт, что даже рассказывая о таких событиях в жизни, он ярко улыбается. Улыбка не сходила с его пухлых губ ни в начале рассказа, который был пропитан обидой и злостью, ни в конце, когда любовь в его жизни умерла вместе с человеком. Минхо никогда не считал себя особенно проницательным человеком, но знает о том, что это тревожный звоночек. Минхо было бы легче, если бы художник просто заплакал, выплеснул всю свою боль, все свои эмоции, а не скрывал их под маской защитных реакций. Ли знал о том, что буллинг – это вполне себе популярное явление, что оно встречается, к сожалению, почти в каждой школе. Но он не сталкивался с этим сам, а поэтому казалось, что это где-то далеко, где-то в дорамах, фильмах и книгах. Подростки бывают очень жестокими, и теперь Минхо понимает проблему наиболее глубоко. Понимает и то, насколько он был не прав насчёт художника. Возможно, ему было легко принять себя, но его не принимали все вокруг. Не приняли родные родители, не приняли его мечту стать художником, не приняли его любовь. И его не принимают до сих пор. Эта мечта быть свободным, этот образ жизни, этот образ мышления – это всё так и остаётся странным, непринятым в обществе. В тот день они молча смотрели в окно, вдыхая запах грозы, вслушиваясь в удары гром. Минхо принял всё то, что ему только что доверили и не стал приставать с уточняющими вопросами, не стал лезть в душу, не пытался давить и выспросить больше, чем Хёнджин был согласен доверить. Сделал всё, что бы это самое доверие не оказалось подорвано, что бы Хван не пожалел о том, что только что сделал. – Спасибо, – это всё, что смог выдавить из себя художник, когда Минхо наконец решил покинуть комнату Хвана и оставить его наедине с собой. Минхо тогда очень удивился, ведь благодарностями сыпать здесь должен совсем не он, но лишь коротко кивнул и тихо закрыл за собой дверь. Дни в деревне летели один за другим, сливаясь и переплетаясь в одно приятное воспоминание. Минхо подружился с местными ребятами и братьями Сони. Они однажды даже сходили на рыбалку к огромному озеру, Минхо поймал толстого сома килограмма на три и был очень горд своим уловом. Джисон в тот день упал в рогоз, вылез полный водорослей и тины, собрав на себе целую новую экосистему. Барбара очень добра к Минхо и всегда с радушием встречала в своём доме, кормила вкусными булочками за помощь и по-матерински нежно трепала по волосам. Минхо научился со всем трепетом собирать пушистые персики, они пахли так потрясающе, что во рту собиралась тягучая слюна. Их сок часто тёк по локтям, и приходилось не очень-то прилично собирать его языком. Джисон частенько подвисал на этом зрелище и говорил о том, что недолго ему жить осталось с таким помощником – сердце не выдерживает. Писатель научился собирать яйца… Вернее, научился отбиваться от нашествия куриц во главе с петухом, что вообще-то довольно больно кусаются, клюются, что они там делают. – Я из вас всех рагу сделаю! А тебя, мудак, запеку с яблоками в самой заднице! – этот крик был слышен, кажется, во всей деревне. Минхо было правда очень стыдно, но он испугался, не каждый день приходится драться с курицами за право есть омлет на завтрак. К корове Ли не подпустили, решив, что он точно будет грозиться бифштексом с кровью. Корова по имени Лама у Барбары очень добрая, в коричневые пятнышки и с добрыми глазами, но подойти поближе писатель так и не собрался с мыслями, психологической травмы в виде кур хватит надолго. Минхо помогал с бельём, развешивал на длинной нитке на заднем дворе маленькие носочки Ари и не очень маленькие носки Джисона, причитая о том, что такой здоровый лоб может стирать уже и сам. Собирал фрукты и ягоды, ходил с Сони за травами, а вечерами слушал игру на гитаре и писал, писал, писал. Здесь вдохновение струилось через край, персонажи стали такими живыми, что Ли наконец-то ощутил к ним любовь и привязанность, как же давно такого не было. Когда пишешь на заказ или под чьим-то руководством, пристальным вниманием персонажи не выходят такими родными, такими своими. Поэтому никаких чувств, кроме раздражения и желания расстаться с ними поскорее они не вызывают, другое дело, когда они рождаются в твоей голове и медленно выходят из неё из-под пальцев. Они самые живые, родные и близкие. Их боль автоматически становится твоей болью, их радость хочется разделить с собой, а свою печаль хочется рассказать и им тоже. Таких персонажей у Минхо не было уже очень давно. Под тихое бренчание гитары Джисона пишется почему-то особенно легко, а незамысловатые мелодии звучат в голове особенно ярко при перечитывании написанного. Минхо скучал по Хёнджину – они почти не виделись с того самого дождливого дня. Хван оказался вовсе не больным, писатель так до конца и не понял, что это было, но дал время художнику, о котором он отчаянно просил. Только вот писатель не замечал того, что Хёнджин следовал за ним незримой тенью. Нельзя на пальцах одной руки пересчитать сколько у художника зарисовок, на которых Минхо собирает спелые плоды персика. Его точёный профиль, тонкая талия, которая виднеется из-под задравшейся вверх свободной рубашки, утончённая кисть, которая тянется к пушистому тёмному персику на одной из ветвей раскидистого дерева. На другом скетче ярко улыбающееся лицо Минхо в смешной соломенной шляпе, в руках он держит большого сома, показывая его Барбаре. А вот писатель сидит на траве в светлой, расстёгнутой на несколько верхних пуговиц рубашке, его линия челюсти выделяется особенно сильно, потому что язык скользит по предплечью за каплей сока, а кисть сжимает надкусанный мясистый персик с тёмной спелой мякотью. В тот день рисование далось особенно просто, потому что, то, что видел Хван не только вдохновляло, но и возбуждало. Нельзя сказать, что художник следил за писателем, скорее просто приглядывал. Часто он натыкался на писателя совершенно случайно, но он каждый раз выглядел, как чёртово искусство, поэтому рука сама доставала из кармана карандаш и принималась делать наброски, которые когда-нибудь окажутся на холсте. Тогда, когда Хёнджин будет уверен, что Минхо воспримет это нормально.

;

Утром Хёнджин проснулся с воодушевлением, и он не уверен, что на него нашло: то ли это влияние дроздов, что поют с самого утра на деревьях под окном, то ли это яркое солнце, что поднялось уже так высоко и радует своим теплом. Но он точно знает, что принял решение, которое можно было принять и не спустя четыре дня, после разговора с Минхо. Но художник абсолютно точно уверен, что он больше не хочет смотреть за писателем из-за кустов, не хочет сгорать от ревности, когда он сидит так близко к Джисону с гитарой по вечерам. Кажется, настал тот день, когда Хван готов рискнуть ещё раз. Прошло десять лет и не то, чтобы что-то сильно изменилось за это время, но рана теперь заросла достаточно, что бы перестать кровоточить и болеть. От неё остался только белёсый шрам, который уродует жизнь достаточно долго, для того, что бы перестать обращать на него какое-либо внимание. Минхо доказал, что он этого шрама не боится, что он готов принять его всего вместе с ним. Поэтому Хёнджин решил, что можно попробовать жить. Он искал во всём свободу. Он её нашёл, но чувства – это единственное в чём свободен не был, потому что прошлое крепко держало в узде. Не давало сделать хоть что-то, каждый раз дразня итогом этих самых чувств. – В этот раз ешь всю сам! – слышен смех Минхо с первого этажа. И этого звука хватает, что бы день художника стал ещё лучше, только бы не перебил его смех Джисона… – Я тоже тебя очень сильно люблю! Передавай привет маме и папе, пускай не злятся. Успехов тебе, мелкий, – тёплая улыбка следом и взгляд полный звёзд. – Разговаривал с братом? – спрашивает Хёнджин, не дожидаясь пока его присутствие обнаружат. Минхо подскакивает на месте и хватается за сердце, обращая свой взгляд к лестнице, где ему тепло улыбается художник в явно хорошем расположении духа. – Да, понял, что очень соскучился. Я знаю, что обещал обо всех забыть, но… – Забудь, что я там говорил. Мне просто некому позвонить, я не могу тебя понять даже немного. У твоей семьи всё в порядке? – искренне интересуется Хёджин. – Да! Отец был в гневе, но сейчас успокоился и, кажется, даже понял мои действия. Мама очень переживает, что я сплю на улице и питаюсь водой с корками хлеба. Я попросил Сонхва её успокоить, рассказал про все наши путешествия. Его отобрали в преддебютные трейни, глядишь, дебютирует через годик другой, – тепло улыбается Минхо, рассказывая о семье. – Говорит, что сегодня поспела первая клубничка в мамином огородике. С детства у нас была традиция: разрезать первую поспевшую ягодку напополам и загадать желание. Первый год, когда меня нет с ним рядом в этот момент. – Не жалеешь? – Хван не стал уточнять, о чём именно, но в этом не было нужды. – Ни капельки. Семья – это очень важно и я очень её люблю, но я всё-таки важнее. Иногда приходится сделать выбор, а держаться за семью плохая идея, – пожимает плечами писатель. Хёнджин согласно кивает: чем раньше поймёшь такую простую суть, тем будет дальше проще. Ребёнок изначально рождается в семье с перспективой на будущее из неё потом уйти. Ребёнок не является собственностью родителя, он что-то родное, но отдельное. Он обязательно покинет родительский дом в будущем, а родителю остаётся только помочь, поддержать, провести через этот путь и подтолкнуть в самый сложный и особенно ответственный момент. – Я одолжил велосипеды у Барбары, не хочешь прокатиться? Можем устроить небольшой пикник, – заговорщицки улыбаясь, предлагает Хёнджин, как бы невзначай. Словно он не одолжил два велосипеда, с расчётом на Минхо, словно не собрал уже корзинку с продуктами и не положил туда мягкий плед, на котором было бы комфортно расположиться двоим. Хёнджин до этого момента даже не рассматривал варианта отказа, поэтому так уверенно сложил вещи и всё распланировал, поэтому мысль о том, что он может получить отказ, бьёт достаточно большой тревогой. – Было бы здорово на самом деле, – счастливо улыбается Минхо. – Я чувствую себя так комфортно в этом месте, словно вернулся домой, спустя долгие годы скитаний по миру. Здесь так спокойно и тепло. Хван понимающе кивает. Он и правда прекрасно понимает, о чём говорит писатель, ведь каждое из мест, куда его привозит Хёнджин, имеет значимую роль в сердце самого художника. Аврора пропитана теплом, здесь все милы друг к другу, здесь человек не враг природе, а природа принимает человека целиком и полностью, здесь очень спокойно. – Возможно, когда-нибудь ты захочешь сюда вернуться, а может однажды останешься здесь жить. Я показываю тебе свои дома, и ты в праве выбрать любой, а можешь не выбирать вовсе. – На данный момент я бы выбрал любой из домов, только бы он был твоим, – тихо отвечает писатель. Но Хёнджин его слышит и опять же понимает, потому что сейчас он бы тоже выбрал дом рядом с Минхо. Эти мысли не могут не пугать, но Хёнджин чётко решил для себя, что поговорит сегодня с ним обо всём, обо всём, что волнует его, обо всём, что хоть как-то косвенно может коснуться писателя. Хван и так настраивался слишком, поэтому сегодня решено всё обсудить. И откуда в нём столько смелости? – Хочешь взять с собой что-нибудь? Может хочешь что-то особенное из еды? – услужливо спрашивает Хёнджин. – Наверное, ничего кроме блокнота. Мало ли какие мысли меня решат посетить сегодня.

;

Два велосипеда отправляются вперёд. Туда, где светит золотистое солнце, что своими лучами ласково оглаживает всё вокруг. Вперёд, где зелёные деревья и кусты. Где вдоль узкой песчаной дорожки простирается огромный зелёный луг с россыпью разноцветных цветов: синие васильки и веточки цикория, жёлтые лапчатки и лютики, голубые незабудки и белые ромашки. В центре небольшой пруд, который находится возле людей, но его чистота его завораживает. Здесь мирно плавает утка в окружении рогоза и высокой осоки. Здесь небо кажется голубее, здесь трава кажется зеленее, здесь душа находится в спокойствие и тело уносится высоко-высоко. Хёнджин едет впереди, показывая дорогу в неизвестном для Минхо направлении. Сзади его велосипеда там, где должен быть «багажник» висит плетёная квадратная корзинка с крышкой, которая подпрыгивает на кочках, но держится крепко, привязанная пеньковой ниткой. На велосипеде Минхо корзинка спереди, перед рулём. О такой писатель мечтал всё своё детство, но было «не круто» среди ребят, ведь такие корзинки висят только у девчонок, да старушек, что перевозят цветы. Цветы… Минхо тормозит возле самого луга там, где растут целые скопления белых ромашек с яркими серединками. Этот цветок называют вершителем судеб девичьих сердец. Любит – не любит. Откуда знать цветку? И если в самом сердце находится смятение, что сидит так глубоко, то нежным лепесткам самого невинного цветка ответить на вопрос не хватит никакой силы. Хёнджин, отреагировав на звук торможения колёс по песчаной дорожке, что покрыта мелким щебнем, да гравием, тоже останавливается, сразу же оборачиваясь назад. Страх того, что что-то случилось проходит через сердце, но писатель обнаруживается сидящим на корточках возле огромного скопления полевых ромашек. Он старательно собирает небольшой букет, осторожно срывая цветки, стараясь не повредить стебель. – Красивые, – только говорит Минхо, поднося небольшой букет к самому носу. – Очень, – подтверждает Хван, смотря совсем не на обычные ромашки, вид которых уже совсем не удивляет, а вот Минхо, такой красивый в широких штанах и рубашке с букетом полевых цветов. Писатель отодвигает от себя букет и протягивает его Хёнджину, предлагая и ему вдохнуть этот запах тёплого лета. Его нос оказывается весь в жёлтой пыльце, от чего улыбается художник. – Ты сейчас самый привлекательный для пчёл, – шутит он, протягивая пальцы и утирая прямой нос Минхо. – Весь в пыльце. Ли смущённо улыбается и настойчивее дергает букетом уже у самого лица художника. Хёнджину не нравится запах ромашек, но он вдыхает его и почему-то он кажется самым приятным запахом из всех, вероятно, потому что с рук писателя всё кажется приятнее и вкуснее. – Поехали дальше? Мы почти на месте, – кивает на велосипеды Хван. Ли кивает, направляясь к своему. Он обходит велосипед со стороны руля и старается пристроить букетик, но он рассыпается, не желая стоять в корзинке. Минхо попробовал и так, и эдак, но ничего не выходит. Но не успевает писатель и расстроиться, как на его руку опускается прохладная рука Хёнджина, что ощущается очень контрастно на горячих ладонях Минхо. – Разреши, – просит художник, забирая букет прямо из рук писателя. Хван достаёт из кармана всё ту же пеньковую верёвку, которая была смотана в небольшой моток. Хёнджин осторожно перевязывает стебли ромашек в самом низу там, где уже нет листьев. В конце он не без помощи Минхо завязывает небольшой бантик и вручает его писателю, будучи очень собой довольным. – Спасибо, – тихо шепчет Минхо, укладывая букет в свою корзинку. Всё время останавливается в такие моменты. Два велосипеда и два человека творчества, что ищут свою свободу и находят её друг в друге. Песчаная дорожка довольно кривая, покрытая кочками и ямками, но зато она ведёт только вперёд. И это вперёд не кажется страшным, потому что там виднеется широкий дуб, там жёлтое поле, там огромный луг, там вдали высоко висит солнце и, кажется, шумит ручей. Да, там за углом может быть что угодно, что-то, что может принести боль и ранить, но пока не стоит думать об этом. Нужно просто идти вперёд, а даже если там и скрывается, что-то плохое, то так тому и быть. Это будет ошибка, которая была получена на пути осознанном, который был полностью твоим выбором. Ошибка, полученная на пути к свободе, она может быть и не ошибкой вовсе, а просто неизбежным жизненным уроком, её философией. Как говорят – всё неизбежное следует принимать смиренно, но мне больше нравится: всё неизбежное следует принимать смело с гордо поднятой головой. Хёнджин начинает сбрасывать скорость, а вскоре поворачивает вправо и, наконец, останавливается. – Приехали, – осматриваясь вокруг, говорит Хван. Перед Минхо предстаёт небольшая полянка, усыпанная цветами и невысокой травой, рядом высокое дерево. Это дуб и судя по толщине его ствола, он носит в себе вековую историю, его листья раскинулись в стороны, создавая под собой спасительную тень. Молодые ветви красиво расправлены в стороны, а более старые с узловатыми кривыми ветвями спрятаны где-то внутри. Да, они не очень красивы, зато именно они были свидетелями многовековой истории этого дерева и этого места. Недалеко журчит небольшой ручеек, который, скорее всего, впадает в реку рядом с деревней Аврора. Это место словно сошедшее со страниц Толстого удивляет и заставляет душу замереть где-то внутри, отзываясь в сердце, которое никакого отношения не имеет к чувствам, но именно этот орган пропускает удар от красоты увиденного. Художник уже расстелил клетчатый плед на самом красивом месте, где рядом ручей, с краю попадает тень от дуба, а цветы располагаются прямо вокруг пледа. Сверху опускается блюдце и тарелка побольше, а Хёнджин старательно раскладывает на них нарезанные фрукты и спелые ягоды. Следом он достаёт бутылку шампанского и два узких бокала, что были старательно замотаны в полотенце, чтобы не разбились. – Выпьешь? – спрашивает художник, приподнимая запотевшую бутылку шампанского выше. – Только если ты составишь мне компанию, – медленно кивает Минхо, подходя ближе к пледу. Хёнджин пожимает плечами, воспринимая ответ, как что-то само собой разумеющееся. Слышится хлопок бутылки, и стайка птиц слетает с дерева, потревоженные резким звуком. Из горлышка бутылки струится пар. Приятного цвета жидкость пузырится в узком бокале на высокой ножке и заманчиво шипит. На улице довольно жарко, а напиток, что не успел согреться должен охлаждать и утолить жажду. – Держите, – забавно кланяется Хёнджин, протягивая бокал Минхо, аристократично держа его под самой ножкой. Бокал тоже быстро запотел из-за разницы температур, его стенки покрылись холодными каплями, а запах распространился так далеко, что Ли почувствовал его ещё, когда Хван разливал напиток. Минхо делает небольшой глоток, прикрывая глаза, и кидает в рот небольшую красную клубнику, которая притягивала его взгляд с самого начала. – Вкусно, – кивает Минхо, после облизывая губы. – Полусладкое шардоне, – с видом сомелье поясняет Хван. – Это хорошо? – уточняет Минхо, потому что никогда гурманом себя не считал. – Понятия не имею, – неловко смеётся Хёнджин, указывая пальцем на этикетку бутылки. – Здесь так написано, но звучит довольно важно. – А я уж подумал, что Вы ценитель! – Не могу назвать себя любителем алкоголя, но пара бокалов жарким днём в хорошей компании – это можно, и иногда для храбрости, разве что, – художник отпивает из бокала и довольно кивает. – Действительно вкусно. – Сегодня тебе нужна храбрость? – удивляется Минхо. – Разве что чуть-чуть, – Хёнджин опускается на плед и, подцепив пальцами кусочек сочного персика, отправляет его себе в рот, стирая каплю сока с пухлых губ. Минхо замирает на мгновение, будучи очарован таким зрелищем и опускается рядом, поставив бокал на колено. И вот они сидят вдвоём в потрясающе красивом месте с бокалами прохладного шампанского в жаркий день – звучит, как абсолютная мечта. Звучит, как что-то несбыточное. И Минхо бы не поверил самому себе, что его жизнь так круто изменится. Жизнь так непредсказуема, ты никогда не знаешь, что именно тебе может подкинуть новый день. Но самое потрясающее, что эта жизнь – это и есть ты. Твоя личность складывается из прожитых воспоминаний, из мгновений и людей. И сколько же раз писатель прокручивал в голове варианты, где не выбирает Хёнджина, где проходит мимо. Каждый из возможных исходов такого хода событий пугает и заставляет покрыться мурашками. Минхо обозлённый на мир, лишённый вдохновения, не желающий видеть людей теперь кажется миражем. – Минхо номер тринадцать в моей голове говорит, что очень рад, что мы оказались именно в этом повороте событий, что мы именно в этом, – внезапно говорит Ли. – А где сам Минхо номер тринадцать? – невозмутимо подключается к разговору Хван. – Он прошёл мимо одного художника и остался гнить в квартире, топя себя в алкоголе и ненависти ко всему вокруг, – пожимает плечами Минхо, отправляя в рот крупную виноградину. Хёнджин медленно кивает, обдумывая сказанное. Его щёки заметно подрумянились, наверное, алкоголь уже дал о себе знать, приятно одурманивая голову и немного путая сознание. – Думаешь, что всё дело только лишь в художнике? – Определённо. Без него не было бы ничего, – многозначительно обводя всё вокруг, протягивает Минхо. – Знаешь, у меня бы тоже много бы не было. Я могу сказать, что у меня есть слишком многое, но ты самое особенное, что когда-либо было в моей жизни. Свою первую любовь я похоронил, где-то глубоко внутри себя. Закопал так глубоко, что уже не откопать. Я не вспоминал о нём до тех пор, пока не решил рассказать тебе. Потому что даже здесь ты оказался особенным, – отпивая из бокала, тихо говорит художник, будучи явно очень смущённым. – Ты только что завуалированно признался мне в любви? – не веря уточняет Минхо, заглядывая в опущенные глаза Хвана. – Да, потому что в мире есть столько всего потрясающего: леса, горы, океан, красные панды, звёзды, но ты мне кажешься сейчас самым потрясающим из всего, что мне только доводилось видеть в своей насыщенной жизни. Сейчас просто послушай и постарайся не перебивать, – серьёзно говорит Хван, наставляя указательный палец на шокированного писателя. – Я мудак, не отрицаю. Я сложный человек, сноб, а иногда полное дерьмо. Меня нельзя оправдывать тяжёлым детством, несчастливой первой любовью или чем-то ещё. Я такой, какой есть и ума не приложу, что ты смог рассмотреть во мне хорошего. Чан мне говорил, что ты особенный для меня человек, я тоже это видел, но не хотел что-то менять в своей жизни, потому что она уже удобна для меня, она привычна. Я привык к своей свободе, но сейчас свобода для меня – это и ты тоже. Ты искал свою свободу, а искал хоть какие-то чувства, кроме бесконечного безразличия ко всему вокруг. Я хочу отдать тебе часть своей свободы, пускай она побудет в твоих руках, и у меня появится место для чувств, которые ты мне можешь предложить взамен. Минхо молча кивает, смаргивая почему-то выступившие слёзы на глазах. – Я твердил тебе, что нельзя после одной ошибки больше не пытаться. Я соврал тогда, потому что сам после первого ожога любовью, боялся трогать всё вокруг, даже если оно было приятно тёплым. Мне было страшно, что если я дотронусь – оно вновь подарит боль, что за мягким теплом вначале кроется адское пламя. Но я готов попробовать ещё раз, два, три. Я готов пробовать столько раз, что бы стать для тебя достойным человеком. Я полный ноль в отношениях с людьми, кажется, даже любить нормально не умею, поэтому тебе придётся мне помочь, разрешаю даже бить. Только не… Договорить художнику не дали губы, что накрыли его собственные. Кажется, Минхо надоело слушать эти тирады, ему всё стало понятно ещё в самом начале, и было бы вполне достаточно. Минхо не нужны громкие речи, ему нужны действия. И тот факт, что художник устроил это всё – уже говорит о многом. Ли готов сделать все десять шагов на встречу к Хёнджину, только бы он сделал первый, и он сделал. Теперь остаётся только не пожалеть. Минхо не желает изменений со стороны Хвана, пускай он просто старается ради их обоих, а дальше Ли всё доведёт до красивого финала. Художник всё ещё сидит в прострации, не ожидая таких резких действий со стороны напротив, что выглядела достаточно растерянно и невинно. Хёнджин наконец отвечает на мягкий поцелуй, который очень отличался от их первого поцелуя. Он наполнен чувствами, их хватает с обеих сторон. Просто они немного отличаются: Минхо передаёт чувство благодарности и уверенности, а Хёнджин отчаяние и то самое ощущение, когда в омут и с головой. Они плывут вперёд по течению. Губы скользят по губам напротив, которым только предстоит стать целым миром друг для друга, которые ещё не слишком знакомы, но точно станут в будущем. Поцелуй со вкусом сладкого персика и винограда с привкусом игристого шампанского, сладкий, без неприятной горечи. Минхо перехватывает инициативу, впуская язык в приоткрытый рот художника, скользя между чужими пухлыми губами. Чувствуя себя где-то высоко над землёй, когда Хёнджин не стал бороться за первенство в этой игре, поддаваясь. Прохладные пальцы писателя скользят по шее Хвана и плавно вплетаются в отросшие жёсткие волосы, чуть сжимая у самых корней. В ответ слышится довольный стон полный одобрения и поощрения. Потребность в кислороде даёт о себе знать, и Минхо вспоминает о ней только сейчас, когда начинает задыхаться. Приходится оторваться от поцелуя и смущённо разорвать ниточку слюны между ними. – Целоваться с парнем и с девушкой одинаково? – неожиданно спрашивает Хёнджин, допивая шампанское из бокала. – Нет… Вообще нет. С девушкой ты чувствуешь себя ответственным за неё и её ощущения в первую очередь, здесь же ощущается свобода и равенство. – Множество предубеждений витает об однополых парах. И первое заблуждение, что кто-то всё равно играет роль парня/девушки. Это не так, просто в отношениях кто-то ведёт, а кто-то остаётся ведомым. Но мне нравится, что в однополых отношениях всё же всё на много проще, – медленно кивает художник, в подтверждение своим словам. – Я боялся отношений, потому что переживал за свою свободу, но ты мне даришь её самостоятельно. Ещё никогда я не был так свободен, как сейчас. Без запрета на любовь, без запрета на отношения. Сам себя ограничил в том, чего так отчаянно желал, заключил сердце в кандалы, а ключ выбросил. – Кажется, я нашёл тот самый ключ, – шепчет Минхо, втягивая художника в новый поцелуй. Поцелуй со вкусом свободы, в который они вложили все свои чувства, всю свою прошлую боль, все переживания, которые теперь не имеют смысла. В этом поцелуе начинается и заканчивается весь этот мир, в нём взрываются звёзды и мурашки ползут по спине. В самом поцелуе нет ничего необычного, кроме того, что он с желанным человеком и от этого до одури приятен. Но он вызывает столько эмоций и чувств из-за того, на сколько вся ситуация не стандартна. Хёнджин начал отношения спустя многие годы после того, как запретил себе это делать, а у Минхо первые отношения с парнем, хотя он даже не считал себя бисексуалом. – Выдвигаемся домой? – в губы спрашивает Хёнджин. Минхо лишь кивает на вопрос и медленно встаёт с насиженного места. – Куда мы поедем дальше? – привычно задаёт вопрос Минхо, зная, что Хван ему всё равно не ответит – это каждый раз сюрприз. – Туда, куда глядят глаза, и ведёт сердце. Двинемся вдоль леса, а дальше будет видно.

;

Они продолжают свой путь вперёд по узкой тропинке под светом уже закатного солнца. Букет ромашек в корзинке Минхо надёжно стоит в стакане с водой. Они продолжат этот путь вместе. Хёнджин понимает, какая тяжёлая работа ему предстоит, но он будет стараться. Стараться изменить своё отношение ко всему вокруг ради Минхо, научиться проявлять эмоции, научиться любить и быть любимым. А сам писатель постарается быть терпеливым и показать Хвану, что такое взаимопонимание и настоящая поддержка уважающих друг друга и себя партнёров. Наверное, именно в этом и проявляется любовь, в этом и есть смысл той самой пресловутой любви, о которой слагают песни – в желании менять что-то в своей жизни, в желании меняться самому ради любимого человека. И даже если предстоит долгий путь – не бояться идти вперёд, ведь рядом человек, который окажет поддержку. Рядом человек, с которым не страшно идти вперёд.