Двое в пикапе, не считая кота

Некогда чистая быстроходная река с прозрачной водой и огромным населением разной живности незаметно, но быстро превратилась в свалку. Это зрелище перехватывает дыхание от страха. Большая часть живого пропала, рыбы изведены, жабы мигрировали и только водоросли с бактериями чувствуют себя весьма комфортно, исправляя прозрачность вод на тёмный зелёный. Из-за своей мелководности, где даже в центре уровень воды едва ли доходит до колена, русло легче засорить и застопорить. Но зелёная вода видна только в тех местах, где нет мусора, который грудами скопился у берегов, уходя к середине, течение снижено, вода почти стоит, лишь пенясь у берегов. В воде многочисленные бутылки наслаиваются рядами, пластиковые с зелёным налётом по всему периметру, стеклянные, к счастью, большинство целые, пачки из-под чипсов, пластиковые упаковки, одноразовые тарелки и стаканчики, зубные щётки и размокшие коробки — вот что теперь населяет некогда живую реку. В этом виноват только человек, ответственность грузом висит только лишь на его плечах и человек знает о своих грехах, которые очень скоро вернутся многократно. Каждое четвёртое млекопитающее, каждая восьмая птица и каждое третье земноводное находятся на грани вымирания по вине человека. — Плачевное зрелище, не так ли? — с горечью спрашивает Джейк, смотря в воду. Эколог, о котором с таким плохо скрытым восхищением говорил вчера Чанбин, оказался совсем юным паренем двадцати двух лет. Джейк только вышел из стен университета с горящими глазами, а главное, сердцем приступил к работе там, где он особенно нужен. Вся команда, состоящая из путешественников, эколога и егеря, стоит в резиновых сапогах по колено, в длинных перчатках и защитных масках, слушая наставления эколога. — Работа предстоит нелёгкая, дождь принёс много всего, но мы справимся быстро. Стекло брать очень осторожно, опускать в пакеты так же, если внутри что-то есть, то достать по возможности; люди любят засовывать в бутылки всякий мусор перед тем, как выкинуть, усложняя сортировку. С пластиковыми бутылками ситуация та же, смотрите, чтобы внутри не было живности. Бумаги здесь немного, но вот ящик для мукалатуры. Если сомневаетесь по поводу принадлежности отхода к группе, то спрашивайте, лучше переспросить. Аккуратно со шприцами, их в медицинские отходы, туда же блистеры от таблеток. Пищевые в пищевые соответственно, — громким голосом командует Джейк, указывая на пакет или контейнер, после его оглашения. — Коробки от сока в бумагу? — с сомнением спрашивает Минхо, вертя в руках коробку из-под апельсинового сока. — Хорошо, что спросил. Нет, тетрапаки — это сложный вид отходов, их категорически нельзя в бумагу. Внутри прослойка из полиэтилена и фольги, поэтому бросаем в смешанные отходы. Стаканчики из-под кофе тоже к этому относятся, — быстро говорит Джейк, приступая за работу. Работа кипела со всех сторон. Парни рассредоточились по территории, разбирая мусор по небольшим горкам, а потом разнося его в соответствующие контейнеры. Больше всего пластика, как и ожидалось. Хёнджин, стоящий по колено в воде, активно разбирает мусор, внимательно осматривая каждую вещь. Минхо с задумчивым видом застопорился, смотря куда-то под ноги, но молчит. — Эй, словоплёт, ты чего там завис? — смеётся Джейк, бросая очередную бутылку прямо в контейнер. — А презик куда? — с явным замешательством на лице, спрашивает Минхо, упирая руки в бока. — В остатки резины? Или может в пищевые, там же чистый белок! Это здорово разряжает напряжённую атмосферу, которая сложилась из-за всеобщей встревоженности от увиденного ужаса. Чанбин такое видит не впервые, но всё равно выглядел довольно расстроено, Джейк же полный энтузиазма и злости, работал тихо, но активно. Минхо время от времени приходится смаргивать слёзы, которые невольно наворачиваются, после каждой лягушки, что не могла вылезти из контейнера или бутылки. После того, как они попадали на свободу, выглядели они неважно, вяло и неактивно. Хёнджин же всё время сетовал на количество окурков, которые не должны в таких количествах попадать в воду. Люди заблуждаются в том, что они быстро разлагаются. Бумага и остатки табака исчезают быстро, оставляя после себя только токсические вещества, а вот фильтр может пролежать до пятнадцати лет. — Есть презервативы с латексом, а есть с полиуретаном, поэтому бросай в смешанные, я не горю желанием разбираться в его природе, — смеётся эколог. — Белок только зря пропадёт, жаль его. Минхо понятливо кивает и с лицом, полным отвращения несёт вещь к контейнеру, зажав между двумя пальцами. — А куда потом эти контейнеры? На переработку? — спрашивает Хван. — В основном да. Что-то пойдёт в биотопливо, что-то получит новую жизнь, а что-то, к сожалению, на захоронение, — вздыхает Джейк, возвращаясь к работе. Мусора становилось всё меньше, перекидываясь фразами, шутя, и разговаривая, работа шла намного активнее, и веселее. Со временем стала видна вода, а когда разгрузился центр реки, течение стало заметно быстрее. — Теперь вода не будет стоять, и река почистится, вода обладает способностью к самоочищению. Если люди не будут свиньями, то в это русло вернётся рыба, — гордо сообщает Джейк. — Мы хорошо поработали. Теперь можно осмотреться вокруг: видны камушки на дне мелководной реки, вода бежит, не спотыкаясь о препятствия, у берегов видна трава и листья рогоза. Теперь это не похоже на болото, превращённое в свалку — это одна из жилок, одна из вен Земли, которая качает жидкость, соответствующую крови человека — воду. Только вода делает нашу Землю такой особенной, потому что вода сама по себе особенная. С ней так обращаться нельзя. Парни устали, дышать тяжело из-за плотности маски, кожа ладоней вспотела в защитных перчатках, не говоря уже о стопах в резиновой обуви, которая не всем пришлась по размеру. Это всё того определенно стоило. Контейнеры погружены в машину, спецодежда снята и убрана в сумки, у каждого волонтёра в руках многоразовая фляга с водой. Такую флягу со значком переработки Джейк подарил Хёнджину и Минхо, в качестве сувенира, а так же напоминания о том, что теперь необязательно покупать в пластике. — Только не забывайте её хорошо мыть и обдавать кипятком иногда, а то там своя экосистема разведётся, — напоминает Чанбин, под одобрительный кивок эколога. В этот момент каждый чувствовал себя героем, каждый ощутил свою необъятную помощь природе, что он выполнил свой долг. Смог искупить вину за каждого, кто приложил руку к этой свалке, смог исправить чужие ошибки, хотя делать был и не обязан. Люди от этого лучше не станут, они не скажут «спасибо», не станут поступать по другому, но природе будет лучше, животные не станут страдать, а глаз не будет мозолить уродливая картинка изувеченной природы.   По пути к дому встречались первые лесные ягоды, которые с одобрения Чанбина, гости смогли поесть. Кустики не большие, но полные спелых ягод, которые заманчиво свисают, привлекая своим ярким цветом. — Ядовитых видов ягод здесь хватает, поэтому лучше спрашивайте, — предупреждает егерь. Хёнджин останавливается возле куста голубики, присаживаясь на корточки и никто особого внимания не заостряет, пока он не окрикивает остальных тревожным тоном. —  Эй, подойдите сюда! — голос эхом разносится по лесу, разбиваясь о пространство вглубь деревьев. Трое подбегают сразу же, оглядываясь по сторонам. Под кустом видна банка из-под йогурта или чего-то такого и на первый взгляд, там лежит только она. Но если присмотреться, то можно увидеть колючее тельце, что застряло в банке и теперь еле слышно пыхтит. — Он застрял, да? — тихо спрашивает Минхо, оборачиваясь к егерю с экологом. — Да, слизывал остатки и не смог вылезти, главное, чтобы живой ещё был, — тревожно говорит Джейк, отстраняя художника. — Я слышал его пыхтение, кажется, — бормочет Хван, поднимаясь на ноги и отходя в сторону. Джейк подхватывает колючее тельце, что почти на половину застряло в банке, а теперь барахтает лапками в воздухе то ли прося помощи, то ли отчаясь вылезти боится и просит, чтобы не трогали, оставили в покое умирать. — Большой, — констатирует факт егерь, смотря на Джейка, который начинает шарить в кармане объёмной куртки с большими карманами. Он наконец выуживает маленький канцелярский ножик, сразу же делая прорезь сверху, где виднеется пустое пространство, давая животному необходимый воздух. Минхо закусывает ноготь большого пальца, смотря на операцию по спасению лесного жителя, тревожно хватая другой  рукой предплечье художника. Хёнджин невербально говорит, что всё хорошо, мягко кивая, и перехватив руку Минхо, крепко сжимает её в ладони. — Чанбин, подержи вот здесь. Нужно быть осторожными, ежи часто переносят всякую заразу. Следи, чтобы потом не укусил, —  говорит эколог, передавая бедное животное. Джейк начинает резать с пустого пространства осторожно, чтобы не задеть пострадавшего, что перестал совершать попытки вырваться, кажется, поняв, что ему хотят помочь. Щелчок пластика и банка с лёгкостью слазит с колючего тела. Ёж некоторое время не двигается в руках Чанбина, а только тяжело дышит, пыхтя. А после, учуяв чужой запах, старается свернуться в комок иголок. — Отпускайте пациента, — вздыхает Джейк, убирая нож обратно в карман. Чанбин отпускает животное, и ёж сразу же с важным видом потопал обратно к кусту. — Больше не попадайся, — улыбается Чанбин, после тяжело вздыхая. Джейк же молчит, вертя в руках банку от йогурта, неодобрительно качая головой, и так же молча начинает идти вперёд к дому егеря. — Вот поэтому банки желательно мыть, так они вызывают меньше интереса у животных, а ещё в сортировке легче, — заключает вердикт Со, подключаясь к движению эколога. Минхо и Хёнджин идут сразу же за ними, стараясь не отставать. В этом лесу потеряться бы не хотелось. — Бешеный день, — выдыхает Минхо, пиная ветку под ногами. — И почему я чувствую на себе такой груз вины? — бормочет Хван, а Минхо на это лишь согласно кивает. Этот день позволил осознать очень многое. И что-то не очень хотелось осознавать, потому что сами мысли неприятные, нежелательные, такие, что от них хочется сбежать и спрятаться. Чувствуется груз ответственности за всё, что было совершено в жизни неправильно, но хорошо, что ещё не поздно исправить. — Мы хорошо поработали, — говорит Хёнджин, беря чужую руку в свою, подбадривающе сжимая. — Да, мы сегодня молодцы, — кивает Минхо. — Завтра уже уезжаем? Хёнджин кивает, поднимая голову к  небу. Он пока не знает куда хочет поехать дальше, поэтому перебирает знакомых в голове, с которыми писателю бы было полезно познакомиться и кивает какому-то только одному ему знакомому решению в голове. — Будем держать курс на город. Ужин проходит в дружеской атмосфере. Элли с радостью встретила гостей с горячим ужином, требуя рассказать о том, что видели парни. Смотреть на фотографии до и после уборки безусловно приятно, не только потому что твои руки причастны к такому прекрасному преображению, но ещё и потому что русло реки в таком виде видеть радостно на душе. Природа ожила на глазах, возвращая своё безупречное состояние и отсутствие предметов присутствия человека в этом месте видеть так же приятно. Джейк с радостью отвечает на вопросы, которые поступают от всех присутствующих. Он отвечает с таким энтузиазмом и заинтересованностью, уходя время от времени от основного вопроса, и переходя к другому, извиняясь, что Минхо задумывается о том, как прекрасно, когда человек на своём месте. Эколог создаёт впечатление человека, который находится там, где должен находиться и занимается тем, чем абсолютно точно должен заниматься. После ужина все расходятся по комнатам, Хёнджин отправляется в душ первым, а Минхо, сидя на кресле, ещё долго размышляя о том, что сегодня узнал, увидел и испытал на месте начинающейся экологической катастрофы. Понимая, что не сможет выкинуть это из головы уже, наверное, никогда.

;

Мы часто говорим о свободе, но настоящий её вкус ощущается, как эти поцелуи. Настоящее чувство окрыления, ощущение того, что ты воспарил к небу ощущается, как эти касания. Настоящая свобода, когда ты не ограничиваешь себя самого, когда ты делаешь то, что хочется делать, целовать того, кого хочется целовать, чувствуешь то, что хочешь чувствовать ощущается, как этот человек. Касания художника крыльями невесомых бабочек остаются на коже писателя, только вот  эти бабочки однозначно пропитаны каким-то ядом, иначе то, как горят места после касаний объяснить невозможно. Наваждение — имя яду, которым пропитано каждое касание, каждая мысль, каждый взгляд. Наваждение и безумная страсть, что завязывает глаза, не даёт свободно дышать, не даёт смотреть на вещи здраво. Этот вечер обещал быть спокойным, он был таковым, пока пара не добралась до спальни, в которой должны спать в последний раз перед отъездом. Хёнджин заходит в душ к Минхо настолько тихо, что этого было невозможно понять до тех пор, пока холодные ладони не заскользили по мокрой спине с фактурными мышцами. Писатель вздрагивает от неожиданного касания: дверь оставалась открытой в доверии, которое было варварски предано, но не то чтобы Минхо был слишком обижен на своего парня. Ли прикрывает глаза, наслаждаясь  скользящими прикосновениями, влажным губам, что скользят по такой же мокрой коже. Стоит откинуть голову назад, как пухлые губы скользят по нежной коже шеи, цепляя зубами и размашисто мажа языком от ключицы до мочки уха. Писатель готов поспорить, что шея никогда не была его чувствительной зоной, но должно быть, в руках этого умелого человека всё его тело превращается в одну сплошную эрогенную зону. Мысли о том, откуда у Хвана такой опыт, такие смелые действия взывают вспышку пьянящей ревности, которая начинает душить, поэтому писатель не ждёт, пока удушье станет реальным. Он решительно переворачивается в руках Хёнджина, приятно удивлённый тем, что он зашёл в душ без одежды, и, схватив за волосы, притягивает к себе, заявляя на право обладания этим человеком. Тихое «мой» разбивается о светлый кафель душа, раздаваясь эхом, что пробирается сквозь шум воды, простирается через плотный пар. — Заявляете о своих правах? — удивлённо спрашивает художник, потому что до этого момента Минхо себя, как собственник не проявлял. В ответ лишь укус за ключицу недостаточно сильный, чтобы оставить след, но достаточно ощущаемый, чтобы отбить все вопросы, касаемо его слов. Вода приятным теплом бьёт по коже, но она кажется холодной, наверное, поцелуи поднимают температуру, а может быть это страсть проскользнувшая между телами, повышает её во всём помещении. Через мгновение становится жарко. Ладони Минхо скользят по широким крепким плечам со светлой сахарной кожей, кажется, лизни: почувствуешь вкус сахарной пудры. Кончик языка Хвана скользит по шее писателя, спускаясь всё ниже и ниже… — Что? — бормочет Минхо, с нескрываемым шоком на лице, смотря на художника, который слишком неожиданно оказывается коленями на холодной плитке душа. — Не надо, вставай. Любовников на колени ставят, а любимых с них поднимают. — Ты успел забыть, что я человек свободный? Делаю то, что хочу. И на данный момент хочу я тебя, — томно смотря снизу вверх, говорит Хван. Признаться, зрелище из этого убийственное. Художник с мокрыми волосами, каплями воды на лице, стоит на коленях, с заведёнными назад руками. И зрелище это могло быть не таким провокационным, если бы он не был в этот момент абсолютно голым, и что ни на есть возбуждённым. А возбуждение смотрится красиво… Минхо кажется, что от такого зрелища он в принципе может и умереть, но нет. Всё становится в разы хуже, когда к картине добавляется налитый кровью член Минхо у раскрасневшегося лица, по которому плавно заскользил язык художника. В это мгновение приходится закрыть глаза, потому что сердце перестаёт это выдерживать, заходясь в истерике, шумом стуча в ушах. Электрический ток скользит от паха, разливаясь по всему телу, когда головка попадает в горячий мокрый рот. Минхо издаёт тихий стон, глуша его ладонью, помня, что в доме они не одни. — Я хочу, чтобы ты смотрел, — с громким хлюпом отстраняется Хван, раздражая, поцарапывая орган короткими ногтями. — Я умру, — в бреду шепчет Минхо, закусывая губу от переизбытка чувств. Хёнджин продолжает работу, проводя ладонями по крупным бёдрам писателя, который всё-таки открывает глаза, натыкаясь на картину, которая выжженной на сетчатке глаз останется. Картина, которая всплывать перед глазами одинокими вечерами будет. Ли опускает ладонь на подбородок парня, заставляя подняться с колен, на которых распустились красные пятна от трения. Затягивает в тягучий поцелуй, ощущая горьковатый привкус, запуская язык, перенимая инициативу на себя. — Переместимся в комнату? — шепчет на ухо Хван, прикусывая мочку уха. — Только тихо, — бормочет Ли, закручивая кран с горячей водой. Пара наспех натягивает пушистые халаты, чтобы не наткнуться голыми на хозяев дома, которые обычно в такой поздний час уже спят. Они продолжают движение к комнате, целуясь, не желая отстраняться друг от друга ни на мгновение. Кажется, что-то падает за ними, но это становится не важным, когда дверь в комнату закрывается за парой. Хёнджин сразу же поворачивает ключ, чтобы не попасть в неловкое положение, и падает на кровать, подзывая Ли к себе. Минхо наваливается сверху, стягивая халат с художника, который послужил доброй услугой: впитал лишнюю в данный момент влагу с разгорячённого тела. — Презерватив есть, смазки нет, — разочарованно шепчет Минхо, опуская свою ладонь на чужую шею, на которой расцветают бутоны тёмных засосов. — Есть, — тихо тянет Хёнджин, очень не вовремя смущаясь. — Я захватил из бардачка. — Так ты всё это планировал? — щурит глаза писатель. — А как у тебя оказались презервативы? — лучшая защита — это нападение. — Справедливо, — кивает Минхо. Он думал об этом, когда шёл в домик. Лучших обстоятельств может не быть. А тут и душ, и кровать, и почти уединение. Поэтому, пока Хёнджин решал вопросы с Чанбином, сунул в карман пару презервативов, чисто на всякий случай. — Естественно я планировал, — отвечает на вопрос художник, доставая из-под подушки и маленький тюбик смазки, и презерватив. — И готовился. Минхо, однополый секс не происходит так просто, как тот, к которому ты привык. Минхо понимающе кивает, стараясь не выглядеть слишком смущённым от мыслей, которые уже успели пробить в голове стальным набатом. — Да, я понимаю, — бормочет Ли, встряхивая головой, пытаясь собраться с силами. — Тогда приступай, — хитро улыбается Хёнджин, прикрывая глаза. Губы Минхо скользят по шее, спускаются к груди, лёгкими касаниями цепляют напряжённый сосок, прикусывая пол тихий стон, который отзывается в паху. Писатель откидывает полы своего халата  в стороны, чтобы они не раздражали чувствительный, как никогда член, своими ворсинками. — Разберёшься что делать? — откровенно издевается художник. — Я не пятнадцатилетний девственник. Дырка одна, так что разберусь, — огрызается Ли, нагло разводя чужие колени в стороны. Щелчок открывающейся смазки и вязкая жидкость соблазнительно стекает по длинным пальцами, капая на простынь. — Согрей, не люблю, когда она холодная, — предупреждает Хёнджин. — Можешь использовать сразу два. Художник не уточняет чего два, и Минхо надеется, что понял его правильно. Он растирает вязкую жидкость между пальцами, грея, как ему сказали, и медленно вводит трясущееся пальцы в Хвана. — Смелее, — шепчет  Хёнджин. — Я не хрустальный. — Я боюсь! А если… — Не если, всё будет хорошо, — подбодряет горе-любовника художник, направляя свою руку к трясущимся пальцам Минхо. — Согни. Не в ту сторону согни, — смеётся Хван, сразу же кидая взгляд на писателя, надеясь, что не задел его своими упрёками. Но сосредоточенное лицо Ли вызывает только улыбку. Минхо сгибает пальцы, как ему было сказано, и сразу же попадает по месту, от соприкосновения с которым спину Хвана выгибает. Писатель довольно улыбается, повторяя движение снова и снова, и снова, разрушая. Художник под ним находится в полном беспорядке. Его влажные волосы раскиданы по подушке, губы открыты в сладком стоне, шея покрыта засосами, на груди капельки пота, как и на лбу. Он выглядит богоподобно настолько, что, кажется, что его изгнали из рая ибо это невозможно терпеть. Это выглядит греховно. Вот он Асмодей поднялся из ада, чтобы показать Минхо, что такое секс. — Хватит, давай, — невнятно бормочет Хван, но Ли его понимает, потому что сам терпеливо ждал, когда ему дадут команду «можно». Он потерял счёт времени, пока занимался подготовкой Хёнджина, это было похоже на рай, на особое снятие стресса, когда видишь, как такой сильный своенравный человек разрушается под твоими руками. Разрушается в тягучем наслаждении, в чувствах, которые невозможно выносить. Как трясутся его бёдра, как дрожит его голос, как поджимается живот и пальцы на ногах, как тонкие пальцы рук закрывают рот, чтобы не звучать слишком громко. Всё в этом мире перестало иметь значение. Хёнджин забыл, каково это — секс по любви. Когда чувства переносятся куда-то далеко. И вроде процесс остаётся тем же, приятные чувства, эмоции, но здесь всё усиливается в несколько раз, потому что эмоции приносит человек, который заставил поверить, который стал родным, который перекроил всё внутри на новый лад и жить по другому заставил. Подходить к финалу вдвоём тоже приятнее, когда тело к телу, тепло к теплу. Кульминация ярче, создаётся впечатление того, что каждый постарался для другого подарить максимум эмоций. — Это было… — тяжело дышит Хёнджин, всё ещё время от времени содрогаясь в экстазе. — Я более чем удовлетворён. — Рад, что Вы остались довольны нашими услугами, — утыкаясь в горячую шею художника, бормочет Минхо. — Дурак! — ударяет по плечу писателя Хван. — Понравилось хоть? Минхо удовлетворённо бурчит, обнимая Хёнджина поперёк талии, не желая с него слазить. Но выйти приходится. Снять и выкинуть презерватив, а ещё вытереть живот художника от подсыхающей спермы. — Попробуешь как-нибудь снизу? — ехидно спрашивает художник. — Конечно, если после меня будет трясти так же, как тебя, — даёт неожиданный ответ писатель, тяжело плюхаясь на кровать рядом с Хёнджином. — Естественно будет, — убеждает Хван. — Я был уверен услышать отказ. Ты же типа натурал в прошлом… — Вот именно, что в прошлом. Если ты не против, то и я не против, — укладывая голову на грудь Хёнджина, отвечает Минхо. Засыпать в чужих объятиях приятно, особенно после такого насыщенного вечера, полного эмоций и удовольствия.

;

Общим трудом пикап достали из положения, в которое он невольно попал. Уровень воды успел упасть, грязь подсохла, и без особого приложения силы жёлтый транспорт был освобождён из своего временного заточения. Хёнджин довольно улыбается, смотря на свой родной пикап, который готов к поездке. Не долгой, правда, потому что нужно заехать на заправку, которая будет буквально в десяти километрах, но главное, что ехать может, остальное не столь важно. Машина стала более, чем просто машиной. Она стала настоящим другом, поэтому оставить её одну в грязи было тяжёлым решением. Прощание невольно затянулось, потому что Элли не хотела отпускать полюбившихся гостей. Ей одиноко одной в пустом доме в лесу, пока Чанбин ходит по лесу, и новые друзья хоть как-то скрашивали одиночество. — Мы не можем держать их, как ручных псов, — протестует егерь, увидев слёзы на родных глазах сестры. Видеть их просто невозможно, по сердцу режут эти хрустальные капли, что вот-вот норовят оборваться с кончиков пушистых ресниц. — Ещё свидимся, — обнимает девушку Минхо, поглаживая по длинным волосам. — Мы обменялись контактами, теперь не потеряемся. Да и мало ли, куда нас может закинуть жизнь. Земля круглая. Элли согласно кивает, но продолжает терять слезинки, даже сквозь грустную улыбку. Стараясь держаться, чтобы не разрыдаться окончательно. — Нам пора, — кивает на часы Хван. — Хочется доехать до города до вечера. — Куда держите курс? — спрашивает Чанбин, поглядывая на сложенные вещи в кузове. — В город, а там будет видно, — отвечает художник. — Есть одна идейка. Но я пока не знаю, насколько она осуществима. — В любом случае ровной Вам дороги! Приезжайте в гости и помните всё то, что наговорил нам Джейк, — машет рукой егерь, пока Минхо и Хёнджин садятся в машину. Элли продолжает тихо плакать, утыкаясь носом в рукав объёмной куртки брата, ища поддержки. — Ты мне купишь книги Минхо? — тихо спрашивает она голосом полным надежды. — Конечно, куплю. И новую книгу тоже обязательно куплю, — убедительно кивает Со. Пикап заводится с тихим гудением и отъезжает от огромной лужи рядом. Путь продолжается. Песни Ланы Дель Рей тихо разносятся из динамика магнитолы, Минхо дремлет, откинувшись на спинку сиденья. Сегодня пришлось подняться слишком рано для него, поэтому, как только они покинули лес — писатель вырубился детским сном. Хёнджин же пока думает только о том, куда можно приехать в этот раз. Обычно его путешествия не имеют конкретного маршрута, он едет туда, куда ведёт сердце, куда глядят глаза. Иногда он хочет приехать в незнакомое место, а иногда сердце требует знакомых лиц, знакомых мест и домашней атмосферы. С Минхо дела обстоят иначе, Хван хочет сначала показать знакомые проверенные места. Но что делать, когда такие места кончатся? Сколько ещё будет длиться это путешествие, когда Минхо захочет вернуться домой, увидеть семью? Что будет, когда ему надоест скитаться по незнакомым местам, будучи лишённый всех удобств? Что будет с ними? Хёнджин смог отказаться от многого в своей жизни, он смог переступить через черту своих бесконечных страхов, смог начать что-то новое, но сможет ли он отказаться от привычного образа жизни? Остановиться на одном месте, обустроить дом, завести семью, стать нормальным человеком, в конце концов? Художник пока не может ответить на этот вопрос. Он всегда был вольным, он никогда не имел никаких слабостей, не был прикреплён ни к одному человеку, ни к одному месту. Хёнджин не понимает людей, которые трясутся над квартирой, над ремонтом, над дорогими побрякушками. Они работают всю свою жизнь на эту квартиру, отказывая себе в отдыхе, отказывая в путешествиях, чтобы что? Чтобы умереть потом в этой душной коробке, не дожив и до пятидесяти, потому что пахал всю жизнь, как проклятый? Умереть не увидев ничего, не оставив после себя ничего стоящего  — вот самый сильный страх Хёнджина. Мысли угнетают. Хёнджин оказывается заперт в клетке и бьётся меж двух стен: одной имя Минхо, другой — свобода. В этот раз придётся выбирать, потому что писатель не захочет такой жизни, Хван знает его уже достаточно хорошо, для того, чтобы знать чего он хочет на самом деле. В голове рушатся стены. Не хочется думать об этом всём, желая оставаться в моменте, наслаждаясь своими счастливыми минутами. Непонимание, что делать и как поступать сейчас стучит в голове вовсе не тактом спокойной мелодии рядом. Нужно ехать туда, где можно найти ответы, к тому, кто может ответы подсказать. И если внутри стучит отчаяние, то нужно ехать туда, где концентрация его в разы выше. Нужно обратиться к тому, кто отчаяние это пережил и победил. Возможно, у Минхо тоже накопились вопросы, ответы на которые он ещё не сумел найти. Художник знает того, кто сможет подтолкнуть. Показать своим примером, что ещё не всё потеряно и всё в мире можно пережить. — Ты придумал, куда мы едем? — спрашивает приоткрывший глаза Минхо. — Кажется, да. Мне нужно получить ответы на некоторые вопросы, — тихо отвечает Хван, выглядя при этом слишком загружено. — Всё хорошо? — уточняет писатель, потягиваясь. — Да… Конечно, — натянуто улыбается Хёнджин. Минхо довольно кивает и тепло улыбается мягким лучам солнца. Достаёт из рюкзака планшет, принимаясь за работу. За ним забавно наблюдать во время работы: то он чему-то улыбается, то напряжённо хмурится, то хитро закусывает губу. Время от времени Ли замирает, словно ловит мысль за хвост, а поймав, стремится, как можно быстрее перенести её в текст, после удовлетворённо кивая. Наблюдая за этим человеком, в груди художника разливается тепло, которого может стать достаточно для того, чтобы он плюнул на всё и остался. Остался рядом с ним.