Как собрать врагов по-быстрому

Очень трудно жить, думая о каждой ошибке, которую ты совершил, поэтому всё плохое забываешь, а помнишь только хорошее — очень удобно, но от себя не уйдёшь.

Кар-Карыч. «Чемодан»

      Ещё одно кофейное зерно раскололось во рту, заставляя поморщиться из-за невыносимо-противной горечи. Такое простое решение озарило Саурона совсем недавно. Да, он больше не испытывал никакого прилива бодрости, сколько бы кружек кофе не опустошал, но зёрна оказались самым настоящим спасением. Не то, что бы он сильно хотел спать, но сейчас ему нужна была свежая голова, ум, способный найти выход в любой ситуации и разобраться со всеми проблемами. Иными словами, ему нужно было очень хорошо подумать.       Барахирова кольца было достаточно, чтобы поверить, что пойманный человек был Береном, но оно не доказывало, что эльф-чародей действительно был Финродом. Да, были и косвенные признаки, но Саурон не любил терзаться сомнениями. Первое, что он сделал после того, как вернулся в Тол-ин-Гаурхот с кольцом — написал письмо командиру одного отряда наёмников, воюющих на стороне Мелькора. Тот всегда уважал тёмного майа и готов был помочь во всяком деле. Командиру не было бы цены, если бы только он не был таким, как и все люди — до безумия ценящим свою короткую жизнь и осторожным. Это означало, что он не готов был влезать ни в какие ссоры вышестоящего тёмного руководства. Он с почтением относился и к туповатым оркам, если только у тех было достаточно высокая должность и много воинов, поэтому, как бы порой Саурону ни было приятно общение с ним, он никогда не забывал, девиз наёмников, и, как порой ему казалось, всего человечества.       «Предай их всех, останься верен себе».       Люди, воевавшие за эльфов, отрицали это, лгали окружающим и самим себе. Люди Мелькора были проще — они гордились этим, а некоторые и вовсе заявляли об этом с безумным апломбом. Таким был и тот командир, и в каком-то смысле это всё упрощало. У него существовала только одна характеристика: полезность. Пока он был эффективен, можно было закрывать глаза на другие его недостатки.       Несколько лет назад Саурон подумал, что серьёзным недостатком их армии могло стать то, что… они банально не знали, как выглядят их противники. Орки не были способны отличить одного эльфа от другого в принципе — они были для них на одно лицо, но с этим можно было смириться. Однако даже военачальники, тёмные майар, а может, и Мелькор — все они имели очень слабое представление о том как, например, отличить Келегорма от Куруфина. А ведь имя могло сказать о противнике очень многое… Поэтому ещё до того, как столкнуться с проблемой, Саурон начал предотвращать её. Так у Мышей, отряда наёмников, занимающихся разведкой и шпионажем, появилась ещё одна задача: во что бы то ни стало составить описания всех эльфийских королей, военачальников и просто значимых фигур. Они выслушивали байки, опрашивали каждого, кто мог хоть сколько-нибудь помочь, тысячи раз перепроверяли информацию, узнавали малейшие детали. Описания не были готовы полностью, поэтому Саурон медлил, не сообщая о них Мелькору и желая однажды сделать приятный сюрприз. Однако, когда возникла потребность, он написал командиру короткую записку с просьбой дать ему всё, что известно о короле Нарготронда.       В спешке письмо было послано с Турингвэтиль, единственной майа, находившейся в то время в Тол-ин-Гаурхоте, о чём Саурон уже успел пожалеть. Конечно, та вряд ли читала переписку, а бумага внутри была смочена ядом, способным даже развоплотить слабого духа — стандартная предосторожность, о которой люди были многократно предупреждены. И всё же Турингвэтиль была слаба, и не смогла бы в случае чего сохранить письмо, пожелай враги его перехватить.       Ответ пришёл быстро, поскольку штаб Мышей, как оказалось, расположился недалеко — тоже на ядовитой бумажке, противоядие от которого было только у Мышей да Саурона. Он должен был успокоить тёмного майа, но только заставил того волноваться ещё сильнее.       «Мой восхитительный друг!       К сожалению, не могу выслать тебе портрет. Нарготронд надёжно скрыт, поэтому всё, что мы имеем — обрывочные свидетельства людей-очевидцев. Вот что у меня есть:        «Выглядит неброско и гармонично, выше среднего роста, сложен крепко, но изящно, движения мягкие, точные. Золотистые вьющиеся волосы чуть ниже плеч, рассыпаются пышной копной. Глаза темные, лицо округлое, выглядит на первый взгляд добродушным и не слишком привлекательным»‎.       Напиши, если потребуется какая-либо ещё помощь.

Pen ū esseo»

      «Мой восхитительный друг»… Саурон и сам не знал, каким образом человеку стало известно его первое, изначальное имя. Наёмничий отряд не зря прозвали мышиным — они шныряли во всех углах, слышали такое, что никто и представить себе не мог, да и хитрости им было не занимать. Любой недруг, кому бы в руки попало это письмо, попытался бы найти скрытый смысл в подписи, отбросив остальное как ненужное, и в этом заключалась ловушка. «Pen ū esseo» с тэлерина переводилось как «некто, лишённый имени» — командир Мышей предпочитал анонимность. Более того, тэлерин человек, разумеется, не знал — ему просто запала в душу строчка из давным-давно услышанной песни. «Sina inie nā tenoio er vanuaio, pen ū esseo, ū tegna ōreo i vopas…»* — тёмный майа резко мотнул головой, прогоняя навязчивую мелодию. Даже в таком коротком сообщении заключалась невероятная человеческая подлость: теперь он знал, что и спустя дни песня будет звучать в его сознании.       Итак, Финрод выглядел точь-в-точь как и должен был. И вёл себя так, как ожидалось. Иными словами, он был слишком похож… на Финрода.       Если бы Саурон был бы на месте Финрода, если бы он попал в плен ко врагу, который не знал его, как бы он повёл себя? Возможно, ему следовало бы замкнуться, не выдавать себя ни единым словом, молчать, не делать бедственную ситуацию ещё более безнадёжно. Конечно, можно было постараться схитрить, выкрутиться, но если Саурон что-то и знал о короле Нарготронда, так это то, что это было бы совершенно не в его духе. Да, так тот и поступил — молчал. А затем Кархарот едва не убил его, и что-то изменилось. Но что? Почему Финрод изменил тактику своего поведения? Могла ли его так потрясти близость смерти? Нет, сомнительно. Эльф вряд ли боялся смерти, к тому же он был нолдо, а те все были немного… пришибленными.       В последнюю встречу Финрод вёл себя так, как должен был, если бы он не решил молчать с самого начала. Это-то и смущало. Если бы Финрод боялся себя выдать — а он боялся — то должен был либо молчать, либо вести себя как угодно, но только не как обычно. Он словно хотел, чтобы Саурон поверил, что он действительно король Нарготронда.       Могло ли это быть ловушкой? С самого начала казалось, что всё слишком легко. Берен, которого так мечтали найти все слуги Мелькора вдруг появляется вблизи к крепости своего заклятого врага! С кольцом, недвусмысленно намекающим на то, кем является он, а кем — его спутник. Который выглядит точь-в-точь, как, рассказывают, должен выглядеть нарготрондский государь. Они проигрывают, а затем молчат, ведь тянуть время — всё, что им нужно!       Что если на самом деле, всё, что происходило в последние дни, было грандиозным спектаклем? Эльф-чародей мог искусно притворяться Финродом уже давно, тем самым, внушив Мышиному отряду уверенность, что они знают, как тот выглядит. Человеку и вовсе не требовалось маскироваться, ведь одного кольца хватило, чтобы привести Саурона к ложным выводам.       Где тогда находились настоящие Финрод и Берен? Могла ли армия эльфов прямо сейчас шагать мимо Тол-ин-Гаурхота, пользуясь тем, что в последние дни Саурон совсем ослабил бдительность, погрузившись в думы? Могли ли эльфы просчитать, что он станет медлить, пытаться провернуть что-то за спиной у Мелькора? Что, если, сам того не зная, он погубил и себя, и Мелькора, и всех, кто когда-либо пошёл за тёмным Вала?       Мысли остановил звон разбитого стекла. Тёмный майа брал кофейные зёрна не глядя, в последние минуты исключительно машинально, неосознанно, и сейчас его рука случайно столкнула банку с кофе со стола.       Саурон присел на корточки и поднял крупный изогнутый осколок с пола. Какое-то время он бездумно разглядывал и крутил его, не понимая, чего ищет. Он был слишком маленький и мутный, чтобы в нём можно было разглядеть отражение, а если бы и получилось — то что бы он там увидел? Бледное лицо, мешки под глазами и тонкие губы, растянувшиеся в нервной усмешке? Это жалкое зрелище не доставило бы ему никакого удовольствия, поэтому Саурон положил осколок на ладонь и с силой сжал в кулак.       Резкая, дёргающая боль — и приятно-тёплая кровь заструилась по руке. Несколько капель упало на пол, смешиваясь с буроватой кофейной пылью и стеклом.       Спустя несколько секунд тёмный майа с трудом, словно нехотя, разжал руку. Ранка на ладони моментально затянулась свежей кожей, а от боли остались лишь неприятные покалывания. Хорошо. Это то, что было ему нужно — прийти в себя.       Да, существовала вероятность, что настоящих Финрода и Берена в Тол-ин-Гаурхоте не было, но это было лишь одним из множества возможных вариантов. Все их следовало проверить, не задумываясь о каждом слишком долго.       Помимо подозрений, продиктованных элементарной осторожностью и ожиданием подвоха, имелось ещё кое-что, пока что не укладывающееся ни в одну из версий событий. После разговора с Финродом, стремясь избавиться от какого-то гнетущего чувства в груди, вызванного сомнениями, Саурон решил попробовать того заколдовать. Он знал, что эльф-чародей невероятно способен в магии, но насколько хорошо он может сопротивляться ей? Простенькое сонное заклятье не могло никак навредить пленнику, зато могло бы дать многое понять о том. Почует ли тот чары? Попытается ли сбросить их или сдастся без боя? И вот тогда-то и произошло что-то невыразимо странное. Саурон попытался воздействовать на Финрода, но воздействовал на хроа Финрода.       Разница? Что ж, она была не велика, ведь хроа практически не способно было сопротивляться само по себе. Однако проблема была не в результате, а в том, что Саурон не понимал и не мог понять, чем он был вызван. Тело и разум пленника непостижимым образом существовали вместе, но при этом обособленно друг от друга. Это противоречило всему, что тёмному майа было известно об Арде, а тот, кто присутствовал при Музыке, не мог знать недостаточно. Фэа и хроа живого тесно переплетены вместе, состояние одного непременно влияет на состояние другого, разделить их может лишь смерть. Эльф был опасно близок к тому, чтобы отправиться в Чертоги Мандоса, но ведь он же всё-таки не умер! Что, что это могло значить?       Чтобы что-то понять, надо было повторить эксперимент и отнестись к каждой, самой мелкой и незначительной деталью со всей внимательностью. Можно было бы вновь использовать заклятие сна, но Саурон опасался, что это не даст ему ничего нового. Пытать пленника было опасно, ведь тот всё ещё был слишком близок к смерти, а эффект какого-то слабого воздействия было бы сложнее оценить.       Саурон щёлкнул пальцами, осенённый идеей. Она была опасная, могла ничего не дать или вовсе навредить, но если бы только всё получилось…       На звук щелчка в комнату вошёл орк — один из тех немногих, кто вообще имел право заходить в кабинет. Радбаг был своеобразным исключением из правил, поскольку обладал феноменальной для своей расы памятью и исполнительностью. Достаточно Саурону было один раз объяснить тому какие-то свои представления о чистоте и порядке, и тот был готов осуществлять их с поразительной даже по айнурским меркам дотошностью. Как бы Саурон не презирал орков, этому он даже почти симпатизировал, чувствуя, если так можно было сказать, родственную душу. Если бы только Радбаг был чуть более живым… Он исполнял приказы не потому, что считал их правильными — он просто не видел никакого смысла не подчиняться.       — Приберись здесь, — приказал Саурон, кивая на осколки. — К столу и всему, что на нём, даже не прикасайся — умрёшь. Не хочу искать тебе замену.       Радбаг медленно кивнул. На какой-то миг Саурону захотелось, чтобы тот был обычным орком с неграмотным Чёрным наречием и небрежностью в манерах — на этот неестественный автоматизм было тяжело долго смотреть. Впрочем, стоило вспомнить других орков — и желание тут же исчезло. В каком-то смысле Радбаг был единственным, кого можно было бы частично посвятить в свои планы. Достаточно было лишь приказать тому не задумываться о причинах приказов.       — После жди меня здесь, — подумав, добавил Саурон. — У меня есть для тебя дело.              Едва только пленники были помещены в темницу, а в лесу было обнаружено кольцо Барахира, Саурон решил попытаться проникнуть в сон пленников. Магию грёз тёмный майа использовать не любил, поскольку ему никогда не нравилось ощущать себя бездарностью. Когда-то он служил Ауле, а не Ирмо, хоть кое-какие навыки у него всё же имелись, и при необходимости он был готов ими воспользоваться.       Первым делом Саурон сунулся в сон к человеку — и ему там не понравилось. Да, похоже это был действительно Берен, ведь в голове спящего царили лишь кошмары бесконечных сражений. Светлым пятном на их фоне оказалась прекрасная темноволосая эльфийка, но и её вскоре заслонили, стёрли видения. Как-либо влиять на сновидение Саурон не стал, опасаясь, как бы то не вышло из-под его контроля. Это могло бы не только свести человека с ума, но и доставить немало неприятностей, поскольку о том, как следует выпутываться из грёз, тёмный майа имел только очень приблизительное представление.       Результат от попыток залезть в сознание эльфа оказался и вовсе нулевым. Там не было ни непреодолимого каменного барьера, ни пламенной стены, обжигающей при прикосновении, защита чародея была похожа на пуховую подушку — мягкую, едва ли не ласковую, и, тем не менее, непреодолимую. Пытаться пробиться сквозь неё было бесполезно, и Саурон не был уверен, что хоть кто-то из тёмных айнур, за исключением Мелькора, сумел бы чего-то добиться.       Сейчас Саурон планировал практически повторить то, что проделал ранее, но с незначительным изменением. Во-первых, можно было посмотреть на защиту чародея — не изменилась ли она вместе с сопротивлением того к магии? А во-вторых… Саурон собирался сделать то, чего раньше никогда не делал — не просто проникнуть в чужой сон, но и рискнуть что-то там узнать. Неизвестность того, что произойдёт, пугала и интриговала его одновременно.       Эльф спал в лазарете, как и положено — с тех пор, как Саурон заставил его уснуть, лекарь продолжал держать пленника в бессознательном состоянии, опасаясь лишних забот.       Владелец Тол-ин-Гаурхота подошёл к кровати и глубоко вздохнул. Двери были заперты — и на замки, и, на всякий случай, на заклятья. Кроме него да этого «Финрода» больше никого не было, и ни один шпион не мог скрываться где-то здесь — он бы уже обратился в пепел от очередного колдовства. Все меры предосторожности были соблюдены и можно было начинать.       Саурон солгал, что его не так уж и волновало имя эльфа. Ещё как волновало. Если бы только он оказался Финродом на самом деле, подозрения можно было бы отбросить. Иначе — понять, кто же на самом деле этот могучий чародей.       Легко сказать — понять, ведь даже не обладай эльф никакими способностями к магии, он бы всё равно не раскрылся, пусть и во сне. Видения на то и были видениями, что их создатель практически никогда в них ничего не контролировал. Необходимо было настроить его на правильный лад, подтолкнуть к нужным мыслям…       «Кто ты?»       Вопрос-мысль, не принуждающий открыться или признаться — просто вопрос в пустоту.       «В чём твоя суть? Кто ты есть?»       Можно было только надеяться, что спящий хоть как-то воспринял это. Необходимо было переходить к главному. К равному обмену. Точнее, к формально равному, ведь эльф бы никогда на это не согласился, будь он в сознании.       «Я…»       И Саурон передал то, что, как ему казалось, определяло всю его суть, было честным ответом на вопрос, заданный эльфу. Он не волновался, что тот потом воспользуется этим знанием — это было не совсем воспоминание, скорее совокупность чувств, связанных с ним, да и вряд ли тот был способен что-то запомнить во сне.

***

      Это были первые часы… секунды… мгновения его жизни? Времени тогда ещё не было. Была лишь она одна — Музыка Творения, прекрасная и безграничная. Айнур пели — согреваемые изнутри Неугасимым Пламенем, невыразимо прекрасные, ведь и слов ещё не было. Тогда он ещё не знал, что больше не увидит их такими совершенными, что всему этому суждено закончиться, истлеть в унынии и лени Валар.       Майрон, только-только созданный, юный, ещё не осознавший себя, внимал Музыке молча. Он боялся прослушать даже одну нотку, отвлечься и потерять что-то важное — ведь каждая секунда новорождённого времени была ценнее, чем века после. Он боялся, хоть одним словом нарушить гармонию, сбить хор, прервать действо. Он не считал себя достойным вмешиваться.       А затем в Музыку закрался диссонанс. Майрон, полностью поглощённый Песнью, один из первых заметил это, попытался найти того, кто посмел так дерзко начать петь свою тему. Тогда он впервые увидел Мелькора — сильнейшего из созданий Эру.              Кто-то смолк, не желая спорить с Вала, кто-то сбился, не силах продолжить. Один за другим айнур утихали, а Диссонанс становился всё сильнее.       Тогда Эру встал и поднял левую руку. Майрон надеялся, что сейчас он что-то скажет, упорядочит хаос, но тот лишь начал Вторую Тему и айнур продолжили петь. Это, казалось, нисколько не смутило Мелькора — и противостояние продолжилось.       Не имело значения, насколько могуч был Мелькор. То, как он пел, противоречило Замыслу, и как бы сильно Майрон не сомневался в своих силах, он был обязан что-то сделать. И он присоединился к музыке — сначала тихо, едва ли не шёпотом, а затем всё громче и громче. Его голос гремел раскатами ещё-не-существующего-грома, возносился ввысь к ещё-не-существующему-небу, эхом отражался от ещё-не-существующих-стен-пещер. Это было… лучше, чем просто идеально. Айнур замолкали под давлением Мелькора — а Майрон пел всё уверенней, вкладывая в мелодию себя без остатка. На мгновенье ему показалось, что он побеждает, хотя даже тогда он понимал, как глупо в это верить. Он был ничем, и в этом ярком миге слияния с мечтой, что мир будет устроен согласно Музыке Эру, ему казалось, что нет ничего невозможного.       Взгляды Майрона и Мелькора встретились — и в пылающем взгляде Вала майа не увидел ничего, кроме ледяного равнодушия. Майрон был лишь слабым младшим духом, которому по счастливому стечению обстоятельств удалось продержаться чуть дольше собратьев.       «Я не сдамся!» — хотелось прокричать Майрону, но он не сумел произнести ни звука. Силы исполнять Песнь в нём иссякли внезапно, повергнув его в отчаяние. Он так хотел — и ничего не мог сделать… Он проиграл.       Потом была Третья Тема и слова Эру о том, что Диссонанс Мелькора согласовывался с его Замыслом, но это всё было не так важно, как-то, что понял Майрон после Второй Темы.       Первое: верить в то, что другие, старшие, сами создадут идеальный мир — бессмысленно. Надеяться на то, что другие, могучие, исправят всё, что необходимо исправить — глупо. Ждать, что другие, мудрые, сделают то, что должно — наивно. Всё, что может быть проконтролировано, должно быть проконтролировано. Всё, что может быть сделано самостоятельно, следует сделать своими руками. Только тогда он будет действительно иметь право утверждать, что сделал всё, что было в его силах.       Второе: если слишком долго медлить, однажды можно очнуться на руинах разрушенного мира. Необходимо действовать, чем раньше и радикальнее, тем лучше. Говорят, что страшнее бури бывает только лишь штиль. Бездействие убивает вернее, чем что-либо ещё. И пусть в его Песне будут ошибки, кровь и смерть — это всё ещё будет лучше пустоты в ней. Он никогда не позволит стагнации поглотить этот мир.       Кто он? Майрон, юный огненный дух? Гортаур, суровый полководец Мелькора? Волк, главарь стаи? Саурон, зловещий чародей Тол-ин-Гаурхота? Имена были бесполезной формальностью.       Он — тот, кто всегда будет действовать. Он — тот, кто никогда не остановится. Он — тот, для кого Арда никогда не будет совершенной. Он — тот, кто будет делать этот мир лучше, даже если мир будет против.       Вот кто он.

***

      План был прост. В подсознание эльфа передавался вопрос «Кто?», ответ — очень личное воспоминание — и ожидалось, что тот невольно отзовётся, сны свернут в нужное русло, и пленник невольно раскроется. Небезупречно, но если что-то Саурон и понимал в том, как устроены сны, это могло бы сработать. Если бы только магия работала на эльфа так, как должна…       Слишком поздно Саурон понял, что упустил из внимания то, что даже элементарное сонное заклятие и то подействовало почему-то как-то неправильно, искажённо, словно отразившись от кривого зеркала. Мыслями он вышел из реального мира вполне успешно, но едва только он попытался попасть в чужой мир грёз, то понял, что что-то идёт не так. Его словно засасывало в какую-то другую вселенную, и в то же время он никуда не перемещался, продолжал стоять в лазарете, рукой сжимая жёсткую деревянную дугу изголовья. Нет, это не была какая-то другая вселенная, она была слишком призрачной, смутной, как круги на воде, эхо чего-то намного более значительного.       В ужасе Саурон рванулся назад, стремясь прервать контакт с чародеем, но было поздно.

      ***

      Это была серая бесконечная пустошь. Больше всего этому месту подходило слово «скука», но что-то подсказывало, что когда-то всё было иначе. Всё здесь не просто было иным — оно было многогранным, непрерывно изменяющимся, и для каждого оно принимало свой облик. Сейчас же пустошь была похожа на сложный сломанный механизм, по виду которого можно было только догадываться, какую именно задачу он выполнял.       Мёртвая земля. Нет — потухшая, от того, что кто-то намеренно загасил тёмное пламя, но не для того, чтобы оно больше не причиняло никому страданий, а просто, чтобы не мешало идти к какой-то цели. Жёстко, рационально, так, как должно и как следовало — но почему тогда один взгляд причинял невыносимую тоску?       Всё, что мог Саурон — это шагать вперёд, без каких-либо ожиданий и планов. Века назад в Валиноре он любил бесцельно ходить целыми днями, не думая ни о чём, однако даже самый жизнерадостный эльф не смог бы получать удовольствие от прогулки по такому месту. К тому же, не думать не получалось. Сколько времени прошло здесь? А в Арде? Почему он попал именно сюда? И что, Унголиант побери, сейчас происходит с его телом? Можно было только надеяться, что оно не свалилось в лазарете. Хотелось верить, что всё это не входило в планы пленника, но что, если тот хотел, чтобы Саурон попал сюда? Тогда это — невероятно надёжная тюрьма, а он проиграл, столкнувшись с каким-то неведомым колдовством. Самое ужасное было в том, что здесь он даже не мог петь, а следовательно, и творить, словно это место отвергало его, как чужака.       Впрочем, нет — петь он всё же мог, пусть слова здесь были пусты и не облекались в магию. «Sina inie nā tenoio er vanuaio, pen ū esseo, ū tegna ōreo i vopas…» — надоедливая мелодия помогала отсчитать время, не раствориться в этом безмолвии, не кануть в забвение. Песня длилась около четырёх минут, и он спел её десять раз, прежде чем смолк, с отвращением скривившись — теперь слова ощущались как песок, забивающийся в горло и скрежещущий на зубах. Пробовать спеть что-то другое он не решился, побоявшись случайно и бессмысленно разлюбить любимые мелодии.       Когда вдали его по-прежнему зоркие глаза разглядели что-то белое, Саурон сперва решил, что ему чудится. Пустошь вполне походила на то место, где можно было бы увидеть мираж, но нет — светлый кусочек на пыльно-сером фоне продолжал к нему приближаться и вовсе не собирался исчезать. А когда стало понятно, что это не просто какое-то чудное пятно, а человек, Саурон ускорил шаг, практически перейдя на бег. Человек — это отлично. Возможно, он захочет объяснить, что здесь происходит. Или не захочет… И отказ говорить окажется очень и очень плохим решением — уж тёмный майа-то сумеет об этом позаботиться.       Прежде белоснежные одежды превратились в сероватые лохмотья. Темноволосая девушка лежала, сжавшись в клубочек, закрывшись руками и почти уткнувшись лицом в землю, словно пытаясь спрятаться от чего-то. Но ведь вокруг не было никакой опасности? Или так она пыталась отгородиться от окружающего мира, всего, целиком?       На тихие шаги Саурона незнакомка никак не отреагировала, возможно, потому что была мертва или без сознания, а может, потому, что просто не хотела даже поднимать голову — не видела в этом смысла. Тогда он осторожно подошёл к ней, склонился и коснулся шеи — пульс прощупывался, выходит, она всё же была жива. Приподнял волнистую прядь её волос — уши у девушки оказались совершенно не эльфийскими, по-человечески округлёнными. Впрочем, была ли она человеком или только мороком из кошмара?       — Очнись, — довольно грубо толкнул Саурон девушку. — Приди в себя, ну!       Было бы чудом, если бы та хоть как-то откликнулась, но незнакомка продолжила лежать, даже не дрогнув. Уже одно это разозлило Саурона. Почему, ну почему даже люди, которых он видит первый раз в жизни, уже спешат усложнить ему жизнь?       По крайней мере, следовало смотреть в лицо проблемам в фигуральном и буквальном смысле. Пытаясь расшевелить девушку, Саурон снова с силой пихнул девушку в плечо — так, что она завалилась на бок. Теперь он, наконец, мог разглядеть незнакомку.       Внешне люди не так уж и отличались от эльфов, если, разумеется, забыть о росте и стати, однако сильно уступали Старшим детям Эру в красоте — за редким исключением, которым, видимо, и являлась эта девушка. Тонкие черты лица были по-эльфийски безупречны, и её можно было бы даже назвать прекрасной, если бы не жуткая бесконечная скорбь в слепых глазах. Тёмный майа повидал немало незрячих, но что-то в этом пустом взгляде вызывало у него необъяснимую тревогу, как если бы девушка пыталась так предупредить о надвигающейся беде.       А затем случилось то, на что Саурон уже и не надеялся. Слепая приоткрыла рот и тихо, еле слышно прошептала:              — Оставь меня.