Принц Драконьего Камня

03 день 11‑й луны 298 г. от З. Э.

Сидя на массивной спине Вейракса, обвязанный верёвками из‑за отсутствия седла, Эймон наконец смог целиком погрузиться в зрелище, от которого замирало сердце. Перед ним во всей красе раскрывался Драконий Камень — не просто остров, а древняя твердыня, словно забытая временем посреди бескрайних водных просторов. Каждый изгиб скал, каждый всплеск волны у подножия утёсов дышал историей, будто сама земля рассказывала немые легенды минувших эпох. Всё, что он когда‑либо читал о нём в Винтерфелльской библиотеке, теперь казалось бледной тенью подлинной реальности. Ни пергамент, ни перо, ни кисть искусного мастера не были способны передать эту первозданную мощь, эту суровую, почти грозную красоту. Она обрушивалась на него волной — в грохоте прибоя, в криках морских птиц, в резком запахе соли и серы, в чёрных силуэтах башен, вонзающихся в небо. С каждой новой деталью пейзажа Эймон ощущал, как древняя земля дышит ему в лицо — не просто ветром, а духом веков, его наследием, тяжёлым и властным, как сам остров. С высоты казалось, будто остров — затерянный осколок забытой эпохи, чудом сохранившийся посреди бескрайнего океана. В центре его, словно немой хранитель времён, возвышалась Драконья Гора. Её тёмный, почти чёрный конус венчал лениво клубящийся дым. Склоны, рассечённые глубокими трещинами, напоминали древние шрамы гигантского существа, погружённого в тысячелетний сон. Солнечные лучи, падая на вкрапления вулканического стекла, оживляли поверхность горы: камни переливались, складываясь в причудливую мозаику из багровых и изумрудных бликов. Время от времени из жерла вырывался клуб пара, и тогда по склонам пробегала лёгкая дрожь — будто гора тихо вздыхала, не просыпаясь, во власти векового покоя. Восточная сторона острова, обращённая к Узкому Морю, вздымалась грозными утёсами — острыми, неровными, похожими на каменные клыки, готовые вцепиться в само небо. В хрониках их называли «головокружительными скалами», и теперь Эймон понял: это не метафора. Утёсы действительно пронзали пространство, их вершины растворялись в туманной дымке, а между ними вились узкие тропы — тонкие, как трещины на камне. У подножия неустанно бились волны, разбиваясь о скалы с глухим рокотом, будто пытались пробудить спящего исполина. Противоположная сторона острова, обращённая к Вестеросу, разительно контрастировала с мрачными вулканическими утёсами. Здесь раскинулась сочная зелёная равнина, а вдоль побережья протянулись пляжи, окаймлённые кружевной белоснежной пеной. Под лучами солнца песок сиял так ослепительно, что невольно приходилось прищуриваться. В этом блистательном пейзаже особенно выделялся маяк — единственное сооружение на острове, возведённое не валирийцами. Его стройный силуэт величественно возвышался над окружающими постройками, многократно превосходя высотой даже те редкие двухэтажные дома, что жались к вершинам прибрежных скал. В расщелинах скал, вопреки суровому морскому климату, буйствовала жизнь. Здесь росли не робкие одиночные ростки, а пышные заросли папоротников и колючего вереска, создававшие яркие зелёные пятна на фоне серого камня. Над растительностью кружили морские птицы. Их звонкие крики эхом отражались от древних каменных стен, наполняя воздух живой, пульсирующей энергией, столь непохожей на угрюмую тишину вулканических пустошей. Вглядываясь в очертания крепости, Эймон наконец постиг суть Драконьего Камня — острова, который никогда не знал многолюдья. Даже занимая стратегически выгодную позицию, сравнимую с Дрифтмарком или Клешнёй, он оставался пустынным. Его красота не звала к себе — она предостерегала, внушала трепет. С высоты особенно явственно проступала неприступность твердыни. Стены из чёрного вулканического камня казались высеченными из единой глыбы — холодные, но вместе с тем обжигающие, монолитные, нерушимые. Башни, воплощённые в форме драконов, застыли в вечном порыве: вот‑вот расправят каменные крылья и унесутся в поднебесье. На главных воротах ещё можно было разглядеть барельеф трёхголового дракона — некогда гордый и величественный, а ныне почти стёртый безжалостным временем и суровыми штормами. Утратившие былую чёткость очертания напоминали о минувших эпохах, о славе, ушедшей в небытие. Ни флагов, ни баннеров Таргариенов — ничего, что могло бы напомнить о былом величии. Лишь голые стены, хранящие молчание веков, да ветер, нашёптывающий забытые истории тем, кто умеет слушать. Пятнадцать лет назад Станнис Баратеон утвердился на острове, и с тех пор здесь воцарился строгий, почти аскетичный порядок. Всё вокруг свидетельствовало о железной дисциплине: ни намёка на роскошь, ни следа беспечности — лишь суровая функциональность, в полной гармонии с неприступным характером острова и его властелина. Когда Вейракс сделал очередной виток над островом, Эймон разглядел Драконий Порт — скромное поселение у подножия замка. Несколько деревянных причалов цеплялись за скалу, словно пытаясь удержаться в этом неспокойном мире; десяток рыбачьих лодок покоился у кромки воды, будто устав от вечной борьбы с морем. Летописи называли порт «небольшим и уязвимым», и с высоты это становилось особенно очевидно: жалкая гавань под сенью неприступной крепости, словно ребёнок, ищущий защиты у великана. Рыбаки, закутанные в продымлённые плащи, молча вытягивали сети, не поднимая глаз на замок. Их движения были размеренными, почти ритуальными — будто каждый день они совершали один и тот же обряд, подчинённый ритму приливов и отливов. Вдоль причалов тянулись складские амбары с покосившимися крышами, а за портом, поднимаясь по террасам, примостились дома поселенцев — низкие, приземистые строения с крышами из сланца. Их серые стены почти сливались с ландшафтом, словно люди стремились не нарушать суровую гармонию острова, стать её частью, а не чужеродным элементом. Жизнь здесь текла размеренно и сурово, подчинённая ритму приливов и вулканической дрожи, временами пробегавшей по земле. Это был мир, где каждый день — испытание, каждый вздох — вызов, а каждый закат — напоминание о том, кто здесь когда-то жил. Небо менялось на глазах — ещё мгновение назад оно сияло безоблачной чистотой, а уже сейчас горизонт поглотили тяжёлые, словно свинцовые, тучи. Ветер усиливался, его протяжный вой эхом отражался от каменных стен ущелий. События пятнадцатилетней давности — гибель королевского флота — оживали в памяти Эймона страница за страницей. Теперь он знал: описанные штормы — не миф. Они по‑прежнему подстерегают в этих водах, налетают без предупреждения и за часы стирают с лица моря и корабли, и драконов Как будто отвечая его мыслям, раздался мощный рык. Дракон подал голос, и его громовое «я здесь» разнеслось над всем островом. Дракон плавно опускался к горе, а в мыслях юноши возникали картины: корабли, рвущиеся на восток, их отчаянная схватка с ветром и морем, их исчезновение во тьме. Среди них были и те, что везли Визериса и Дейнерис Таргариен. Он не скорбел — они были ему незнакомы, — но сердце слегка сжималось от мысли: как легко мир отнимает все у тех, кто ещё не успел чего-то достичь.

***

С момента приземления минуло около получаса. За это время Эймон отыскал подходящее место для предстоящих переговоров, водрузил свой плащ на сук — словно знамя — и погрузился в созерцание окрестностей. Разумеется, первым, что завладело его взором, стал Вейракс — гигантский дракон, которого давно считали мёртвым. Когда‑то все знали его как Каннибала, и теперь он вернулся домой, под другим именем. Пятьсот футов необузданной мощи распласталась на каменистой земле почти не двигаясь, — только время от времени поворачивал голову, скребя рогами по камням, словно пытаясь закопаться в землю, к которой когда‑то принадлежал. Его чёрный силуэт идеально вписывался в ландшафт: сложенные крылья, хвост, изогнутый дугой, ровное дыхание — всё это сливалось с природным ритмом острова. Заворожённый этой величественной картиной, Эймон медленно подошёл к исполину. Прежде чем он успел дотронуться до своего спутника, дракон обдал его струёй горячего, насыщенного паром воздуха — словно предупреждением, напоминанием о своей дикой природе. Но принц лишь улыбнулся. Конечно, Вейракс оставался строптивым и своенравным — ведь он был один так долго. И всё же Эймону льстило что именно он стал первым наездником этого дракона. Всю свою долгую жизнь это создание ждало именно его. Но он так же понимал какую опасность это несёт. Коснувшись твёрдой, испещрённой мелкими шрамами рогатой челюсти, Эймон на миг замер. В тот же момент он ощутил не просто радость дракона — а целую гамму чувств: приглушённое волнение, осторожное доверие и древнюю, глубоко укоренившуюся тоску по своим сородичам. И прежде чем принц успел осознать происходящее, его разум словно отделился от тела, погрузившись в сознание Вейракса. Находясь в голове дракона, Эймон постигал то, что было недоступно ни через страницы книг, ни даже во время головокружительных полётов. Он ощущал Драконий Камень — не как место на карте, а как живое существо. Он слышал остров: дыхание океана, яростно бьющегося о неприступные скалы, — будто пульс могучего сердца; шёпот ветра, скользящего по каменистым равнинам, — словно тайные песни древних духов; глухое, размеренное биение земли, хранящей память тысячелетий, — как отголоски забытых времён. Вернувшись в своё сознание, принц медленно приоткрыл глаза. Мир вокруг будто переменился — даже в его разуме всё стало иным. Прежде знакомые очертания скал, шум прибоя и шелест ветра воспринимались теперь по‑новому, словно он впервые по‑настоящему видел и слышал этот остров. А всё что было в небе, морок. Эймон глубоко вдохнул солёный воздух, и в этот миг осознал: он больше не просто гость на Драконьем Камне. Это его остров. — Āek, ñuha ziry āeksia hae… Nown yn gēredhy yn āeksios. — Он похлопал дракона по морде, и его мысли вернулись в детство. В памяти вспыхнуло, как он изучал валирийский язык, а после — и остальное обучение. Валирийский давался ему легко — он не просто учил слова, а постигал культуру, улавливал оттенки смыслов. Мейстер Лювин радовался такому ученику и однажды предложил ему стать мейстером: «Ты мог бы стать великим учёным. Представь архивы Цитадели, тысячи книг…» Но на восьмые именины мальчиков вывели во двор и вручили учебные деревянные мечи. Мечты мейстера Лювина — увидеть своего подопечного архимейстером, заседающим в конклаве, — растаяли. Личные уроки сократились, время с мечом выросло. Сир Родрик не мог нарадоваться: Джон быстро схватывал приёмы, ловко парировал удары, улавливал суть наставлений. В какой‑то момент сир Родрик разглядел в нем подлинный рыцарский потенциал. Рыцарь понимал: северный стиль боя — с его упором на грубую силу и размашистые удары — Джону не подходит. Обсудив это с наведовавшимся в Винтерфелл Бендженом, мастер над оружием обратился к лорду Старку. Маленький Джон не знал, о чём говорили за закрытыми дверями отцовского солярия. Но перемены не заставили себя ждать: его начали обучать южному стилю боя — лёгкому, расчётливому, где ценились скорость и точность, а не мощь. На двенадцатые именины дядя Бенджен преподнёс ему подарок — латные доспехи оруженосца, изящные, с тонкой гравировкой. Платил за них, и последующие комплекты, впрочем, лорд Эддард: у дяди, служившего в Ночном Дозоре, не могло быть таких средств. А ещё отец подарил ему отличного боевого коня — статного, с лёгкой поступью и умным взглядом. Леди Кейтилин не высказывала недовольства вслух, но её молчание было красноречивее любых слов. Её раздражало уже то, что бастард живёт в её доме. Она негодовала, когда увидела, что он наравне с наследником обучается основам управления и дипломатии. А когда она заметила, что Джон постигает тонкости южного фехтования и правила южного этикета, её недовольство лишь возросло. Ведь её собственному сыну — наследнику Севера — подобные знания и навыки не полагались: он северянин. Джон не раз чувствовал на себе холодные взгляды — они словно напоминали: Винтерфелл никогда не станет его домом. Но он не роптал. Вместо этого впитывал каждое слово наставников, оттачивал движения, учился держать язык за зубами. Понимая что всё это — уроки боя, знание обычаев, выработанная сдержанность — пригодится ему позже в будущем... Из глубоких раздумий Эймона вывел Вейракс. Дракон, уловив движение на склоне, плавно сменил позицию: массивная голова с мерцающей чешуёй повернулась к приближающейся группе людей, а широкая морда осторожно прикрыла всадника и его плащ‑знамя от любопытных взглядов. Эймон прислушался. Голоса становились отчётливее. Судя по перекличке, путники не ожидали увидеть на склоне нечто, напоминающее живую гору. Сперва раздался изумлённый возгласы, тут же оборвавшийся, затем — звон выхватываемых из ножен мечей. Люди замерли в нерешительности: то ли отступать, то ли бросаться в атаку на неведомую угрозу. Вейракс не шевелился, лишь огромные ноздри его слегка раздувались, улавливая запахи чужого страха и металла. Эймон ощутил, как под чешуёй дракона пробежала едва заметная волна напряжения — не гнева — пока, но настороженной готовности. В этот миг мир словно сжался до двух противостоящих групп: дюжине вооружённых людей внизу и древнее существа, укрывающие своего всадника Тишину разорвал низкий, вибрирующий рык Вейракса. Эймон медленно поднял руку, давая знак дракону сохранять спокойствие. Пора было выйти из укрытия и прояснить ситуацию — прежде чем страх перерастёт в необдуманную атаку. На мгновение снова повисла оглушительная тишина — лишь шелест ткани и далёкий рокот прибоя нарушали застывшее напряжение. Заметив импровизированок знамя, воины замерли, словно поражённые громом. Кто‑то невольно отступил на шаг, кто‑то крепче сжал рукоять меча, а один из солдат или даже рыцарь - чисто выбритый с обветренным лицом лет тридцати, и что самое забавное с пятиконечной звездой на сюрко - тихо, с дрожью в голосе, выдохнул: — Ебучие боги... Трёхголовый дракон… По отряду прокатился шёпот — сначала едва слышный, затем всё громче. Одни переглядывались с недоверием, другие — с откровенным страхом. Кто‑то моментально коснулся амулета на шее, словно ища защиты. — Не может быть… — пробормотал совсем молодой воин, не отрывая взгляда от вышитого герба. — Они же все сгинули в Эссосе… Более опытный товарищ резко одёрнул его: — Заткнись! Идиот! Даже мужчина что вел их, на миг задержал дыхание, всматриваясь в знакомые очертания трёхголового дракона, залитого кровью на чёрном поле. Эймон не ожидал столь сильной реакции — всего‑то из‑за плаща. Казалось, люди напрочь забыли о настоящем драконе чья морда была от них в жалких тридцати футах. Ветер вдруг подхватил край плаща, на мгновение приподняв вышитый герб. И в этот миг всем почудилось, будто трёхголовый дракон на чёрном поле ожил — напряг мускулы, расправил крылья, готовясь сорваться в полёт. Воины инстинктивно отступили, все кроме одного... Во главе дюжины воинов стоял худощавый мужчина средних лет. Его обветренное лицо, изборождённое глубокими морщинами, свидетельствовало о долгих годах, проведённых в море и походах. Карие глаза, пронзительные и внимательные, смотрели спокойно и твёрдо, словно оценивая обстановку. Седеющие каштановые волосы, коротко подстриженные, слегка вились на концах. Небрежно подстриженная борода того же оттенка придавала ему суровый, но в то же время располагающий вид. В уголках глаз залегли морщинки — следы бесчисленных улыбок и хмурых раздумий. На нём был простой, но добротный кожаный дублет тёмно‑коричневого цвета, изрядно поношенный, но аккуратно починенный в нескольких местах. Поверх — серый шерстяной плащ, подбитый овчиной, слегка потрёпанный у краёв. На поясе — короткий меч в потертых ножнах и кожаный кошель. Несмотря на скромную одежду и непритязательную внешность, в его осанке и манере держаться, чувствовалась внутренняя сила и достоинство, как у лорда Старка. Мужчина не стремился произвести впечатление пышным нарядом или громкими речами. – Тихо! – Лидер отряда поднял ладонь, призывая своих людей замолчать. Когда он говорил, голос звучал негромко, но отчётливо, без официоза и излишней эмоциональности — Кто вы такой? И что делаете во владениях Лорда Станиса Баратеона — Я… — юноша запнулся, едва выдавив первое слово. Но в тот же миг в памяти вспыхнули наставления дяди Бенджена, прозвучавшие словно удар колокола: «Ты — Эймон Таргариен, сын Последнего Дракона и Розы Винтерфелла, принц Драконьего Камня и истинный наследник Железного Трона. Никогда этого не стыдись». Он сделал глубокий вдох, собирая воедино обрывки прежней неуверенности и новую, ещё непривычную твёрдость. Ещё один вдох — и голос его зазвучал чётко, без тени сомнения: — Я Эймон Таргариен. — произнёс он спокойно, но так, чтобы каждый в отряде расслышал. Принц не впервые открывал кому‑то своё настоящее имя. Но здесь, среди древних скал родового гнезда, слова обрели иной вес. Прежде он произносил их как постыдное признание, как вынужденную правду, дабы привлечь сторонников. Теперь это утверждение, в которое он сам безоговорочно верил. — Я — сир Давос Сиворт, — представился седоватый мужчина, слегка склонив голову в сторону дракона. — Знаменитый луковый рыцарь, — произнёс Эймон с холодной учтивостью. Теперь он ясно понимал, с кем имеет дело. Улыбка едва коснулась его губ, но взгляд оставался непроницаемым. — Наслышан о вас. Читал, что именно ваша… скромная помощь с провизией сыграла роковую роль в падении дома Дракона. — Не понимаю, о чём вы, — нахмурился Давос. — Я лишь доставил в осаждённый замок лук и репу. Ничего более. — Вам повезло, сир Давос, что благородные дома Вестероса не придают значения подобным деталям, — сдержанно заметил Эймон. — Но если взглянуть беспристрастно, конец дому Дракона положил не молот Роберта Баратеона и не меч в спину от Ланнистеров. Всё решил один‑единственный корабль — тот, что вёз лук и репу. История порой выбирает неожиданные орудия, — он бросил короткий взгляд на Вейракса, словно ища в присутствии дракона немую поддержку своим словам. В воздухе повисла напряжённая тишина. Давос сжал челюсти, явно пытаясь подобрать ответ, а Эймон спокойно выдерживал его взгляд, зная: каждое слово достигло цели. — Вы говорите так, будто осуждаете меня, — наконец произнёс Давос, и в его голосе прозвучала сдержанная горечь. — Но я не выбирал, кому помогать. Я спасал людей. — Разве не в этом и заключается ирония? — Эймон слегка наклонил голову. — Вы спасали одних — и тем самым обрекли на гибель других. Такова природа войны: каждый выбор имеет цену. — Я не торговал судьбами, — резко ответил Давос. — Я делал то, что считал правильным. — И я не виню вас, — спокойно парировал Эймон. — Винить следует богов, которые играют судьбами людей. По их воле даже лук может стать оружием великих перемен. Но скажите, сир Давос: если бы вы знали тогда, к чему приведут ваши действия, поступили бы иначе? Зная, что этим вы бы спасли трёхлетнюю девочку от полусотни ударов ножом? Спасли младенца, чью голову размозжить о стену? Уберегли бы девушку от чудовищного насилия — от того, кто уже обагрил руки кровью её сына? Давос побледнел. Он опустил взгляд, словно пытаясь укрыться от его слов, но Эймон не отступал — его голос, тихий и ровный, продолжал звучать, высекая каждое предложение, как надпись на камне: — Вы могли бы предотвратить эти смерти. Могли бы изменить ход войны одним решением. Так поступили бы вы иначе? — Не знаю… — наконец прошептал Давос, и в этом признании было больше боли, чем в любом крике. — Знаю лишь, что не мог оставить людей умирать от голода. — Вот в этом мы и различаемся, — мягко, но твёрдо произнёс Эймон. — Вы думали о тех, кто был перед вами. Я думаю о тех, кого уже нет. О безмолвных жертвах, чьи имена вскоре забудутся. Давос медленно поднял глаза. В его взгляде больше не было вызова — лишь горькое, выжженное изнутри понимание. Эймону казалось что мужчина никогда не задумывался о таком, и теперь увидел себя по другому: не героя, не спасителя, а человека, чья доброта стала инструментом рока. — Вы прибыли на остров не для того, чтобы ворошить прошлое, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо, но решительно. — Так чего вы здесь ищете? Эймон резко выпрямился, и в его глазах вспыхнул сдержанный огонь. — Я — принц Драконьего Камня! — голос его зазвучал твёрдо, почти резко. — И, уж простите, сир Давос, не вам спрашивать, что я ищу на своём острове. Давос не отвёл взгляда. В его усталом лице не было ни вызова, ни раздражения — лишь спокойная уверенность человека, привыкшего говорить правду. — Возможно, это и так, — произнёс рыцарь неторопливо, то ли признавая его титул, то ли подчёркивая собственное "право" на вопрос. — Но лорд Станнис лично приказал мне узнать, что за шум слышал весь остров. Эймон едва заметно вздрогнул. — Так он здесь? — В голосе принца проскользнула тревога, которую он тщетно пытался скрыть. — Я думал, лорд Станнис в Королевской Гавани, исполняет обязанности мастера над кораблями. — Милорд был вынужден покинуть столицу, — ответил Давос, внимательно наблюдая за его реакцией. — Обстоятельства оказались сильнее долга В воздухе повисла напряжённая пауза. Эймон медленно сжал кулаки, обдумывая услышанное. Внезапное появление Станниса меняло всё — и он отчётливо понимал: теперь придётся играть по новым правилам. — Тогда я желаю говорить с ним, — произнёс принц твёрдо, не позволяя ни тени сомнения проскользнуть в голосе. — Что ж, я буду рад сопроводить вас, — спокойно ответил Рыцарь, слегка склонив голову. Эймон шагнул вперёд, взгляд его стал острым, как клинок. — Вы не поняли, сир Давос, — в его тоне зазвучала стальная непреклонность. — Я буду говорить с ним здесь. В этом месте, где мои слова не оборвёт кинжал. Здесь мне ничего не угрожает — и это единственное условие, на котором я готов вести переговоры. Давос замер, внимательно вглядываясь в лицо принца. В глазах рыцаря мелькнуло нечто вроде уважения — не к титулу, но к несгибаемой воле, прозвучавшей в этих словах. Он медленно кивнул, признавая право Эймона на это требование. — Я передам ваши условия милорду, — сказал он наконец. — Но предупреждаю: лорд Станнис не из тех, кто легко идёт на уступки. — А я не из тех, кто отступает

***

После встречи с луковым рыцарем, Станнис Баратеон приходил к нему дважды — каждый раз в окружении сотни гвардейцев и ближайших приближённых. В первый визит Вейракса на переговорах не было. Эймон намеренно отправил дракона наблюдать за замком — и это решение оправдало себя. Вейракс перехватил и уничтожил двух воронов, посланных главным мейстером Станниса. Первая встреча с лордом прошла в напряжённой атмосфере. Эймон попытался начать с лёгкого: сыграл на арфе, надеясь смягчить обстановку. Но Станнис оказался именно таким, каким его описывали — непреклонным, суровым, лишённым склонности к сантиментам. Принцу пришлось отказаться от первоначального плана и прибегнуть к иной стратегии. Ему было нелегко войти в роль высокомерного драконьего всадника, убеждённого в своём безусловном праве на власть. Однако Эймон использовал всё, чему его учили с детства: мастерство риторики, знание дипломатии, умение держать лицо в любой ситуации и читать людей. Он понимал: перед таким человеком, как Станнис, нельзя проявить слабость. В конце встречи Баратеон попросил время на размышления. И Эймон находясь в своей роли, великодушно дал ему эту отсрочку, хотя в душе отчётливо понимал: с каждым часом склонить Станниса на свою сторону становится всё сложнее. Упорство лорда, его непоколебимая принципиальность превращали переговоры в изнурительную баталию, где малейшая ошибка могла стоить всего. Второй визит Станниса прошёл легче. Эймон ясно видел: лорд готов склонить голову — ему требовалась лишь правда. И принц решил дать её. Он развернул перед Станнисом полотно своей жизни: рассказал о родителях, о фамильных реликвиях — кольце, арфе, плаще. Поведал о днях, проведённых у Стены, о мудром мейстере Эймоне, его признании и прощальном подарке. Принц знал: вид «Тёмной сестры» должн был стать решающим аргументом, склонить чашу весов в его пользу. Но Станниса это не убедило. Вейракс, словно уловив нарастающее напряжение, решил заявить о себе во всей мощи. И это едва не обернулось катастрофой. После громогласного приземления дракон лишь неторопливо опустил к ним свою огромную голову, сверкнув зелёными глазами. Эймон хотел показать присутствующим свое единение с драконом. Но тот в следующий миг без видимой причины пришёл в неистовство. Чудовищный рёв сотряс остров Эймону пришлось вступить в отчаянную ментальную схватку, насильно подчиняя сознание взбунтовавшегося зверя. Это оказалось куда тяжелее, чем даже в первый раз: Вейракс сопротивлялся с яростью, которой принц прежде не ощущал. Каждая секунда борьбы отнимала силы, будто высасывала жизнь из самого сердца. Возвращение к реальности оказалось мучительным — мир предстал перед Эймоном размытой картиной, лишённой чётких контуров. Ощущение тёплой влаги на губах заставило его очнуться: кровь медленно стекала по подбородку. Приняв платок от Давоса, он наконец смог сосредоточиться на окружающем. И тут же встретился взглядом с красной жрицей, притаившейся у его ног. Её взор пылал фанатизмом, что пробирал до дрожи.

***

Станнис Баратеон преклонил перед ним колени, торжественно признав его законным принцем Драконьего Камня. За ним, не колеблясь, опустились на одно колено и сотня воинов, сопровождавших лорда. Вейракс тем временем отправился на поиски подходящей пещеры, а Эймон с сопровождающими направился в крепость — они вошли в замок со стороны Драконьей горы. Переступив порог тёмных ворот, Эймон замер, ошеломлённый открывшимся зрелищем. Книги и предания не могли передать и доли того величия, что предстало перед ним. Драконий Камень оказался куда более грандиозным, чем он мог вообразить или видеть со спины дракона. Станнис шёл рядом, суровый и молчаливый; Давос поглядывал с осторожным любопытством, мейстер Пилос звенел цепью, а позади скользила Мелиссандра, её алые волосы и одежды вспыхивали в полумраке коридоров Архитектура замка явственно отражала наследие династии Таргариенов и древней Валирии. Массивные стены из тёмного, почти чёрного камня вздымались на невероятную высоту, их угловатые очертания напоминали застывшие языки пламени. Внешние галереи и балюстрады были искусно выполнены в форме драконьих когтей и зубов, словно сам замок вырос из недр земли как исполинское чешуйчатое чудовище. Подземелья и внутренние покои повторяли эти мистические формы, создавая ощущение, будто ты находишься внутри живого дракона. Это был один из самых величественных и монументальных замков, какие Эймону доводилось видеть: каждый камень, каждый изгиб стен дышали историей и могуществом давно ушедших эпох. Наконец, меня отвели в сердце замка — зале с троном. Чёрный обсидиановый монолит возвышался на платформе, его поверхность мерцала, словно поглощала свет. Я подошёл ближе, коснулся холодной грани. — Трон Эйгона Завоевателя… — прошептал я, не в силах оторвать взгляд. — Тот самый, — подхватил молодой мейстер, голос его дрогнул от волнения. — До Железного Трона именно здесь он вершил судьбы: принимал и простолюдинов, и послов великих домов. Это место… Я перебил его услышав знакомую цитату, голос звучал тише, но твёрже. — Это место, где его сёстры‑жёны нередко прислонялись к подлокотникам. Их объятия, откровенные и дерзкие, бросали вызов всем устоям того времени. Живое воплощение валирийской свободы — или вседозволенности Медленно провёл рукой по обсидиановой поверхности. Камень был ледяным, но казалось, будто в его глубинах тлеет невидимый огонь. — Я тоже читал эту книгу, — всё ещё любуясь троном, произнёс я. — Мейстер Клейтон - что писал этот труд, был очень предвзят по отношению к моей семье. В его изложении всё выглядит нарочито мрачным и вульгарным. Мелиссандра, до того молча стоявшая в тени, шагнула вперёд. — Этот трон еще помнит тепло их рук, — прошептала жрица. Я провёл ладонью по обсидиану. Камень оставался ледяным, но в воображении вспыхнули образы: шёпот, прикосновения, отблески свечей на чёрных гранях. — Он многое помнит...