Fallen Star

      — Сестра моя. И все-таки, я его не понимаю, — тяжело вздыхает Морфей.       — Да? — приподнимает брови Смерть.       Они стоят на мосте. Сон, вытянувшись будто по струнке, а Смерть облокотившись на пригретые солнцем деревянные перила. В воздухе пахло древесиной, тяжелым ароматом полога дубовой рощи и на самую малость затхлым ароматом ила. Пахло легкостью, весельем, и от чего-то весной. Но кисть осени, тронувшая когда-то изумрудно зеленые листья, оставившая разводы багряного, солнечно-желтого и рыже-золотого (совсем как локоны Люцифера) выдавала начало сентября.       Смерть запрокинула голову, наблюдая за летящим высоко-высоко в синем небе клином диких гусей. Небо осенью совсем другое. Плоское и низкое, будто это изображение на огромном потолке, рисовал которое мало знакомый с перспективой художник.       — Сначала он вежлив и благосклонен. Но зачем… зачем он сказал это?       Смерть хитро, но по-доброму улыбается. В ее глазах понимание. У нее часто такой взгляд, будто бы она знает о Морфее то, что не знает он сам.       Смерть держит в длинных бледных пальцах ярко-красное яблоко. С хрустом, она откусывает от него кусок, обнажая бело-желтую сочную сердцевину. Под ее взглядом Морфею кажется будто с него живьем снимают кожу, открывая что-то чувствительное и мягкое.       — Учитывая ту ситуацию в которой он находится… Сомневаюсь что он действует рационально.       — Даже за нерациональными поступками стоят какие либо причины, — задумчиво молвит Морфей..       Смерть берет его ладонь в свою. Ее ладонь тёплая, мозолистая и сильная. Пальцы Морфея холодные и бархатные, как белоснежный шёлк. Она тянет его вперед. Вечные покидают насиженное место. Впереди их ждет парк.       Могучие древние дубы попирали кронами низкое, бледно-голубое небо. Трава, все лето скрытая в их тени от палящих солнечных лучей, все еще была мягкой и зеленой, а не пожухлой и желтой.       Люди чувствовали как последние солнечные дни ускользают от них. Они выбирались в парки, на берега рек, иногда поодиночке, но чаще семьями.       Некоторое время они молчат. Смерть наблюдает за людьми. Не как сами смертные могли бы наблюдать за копошащимися муравьями.       — Ты видела как умирал Саракуэль. Ты видела как Люцифер пролил слезы.       От чего-то голос Морфея был мрачным, как гром перед грозой.       — Да. Конечно, я была там.       Сон опускает взгляд. Смерть обнимает его за плечи. Сон помнит как ему пришлось первый раз забрать жизнь.       — Слушай. Мне кажется тебе стоит поговорить с ним. Спросить что же это было.       — Да, но… — начинает возражать Морфей.       Смерть улыбается. Почему-то Сон больше ничего не может сказать, будто бы ему откусил язык кот.       — Пройдемся по центральной улице города, братец?       Сон послушно кивает.       С этого разговора минуло больше года. В северном полушарии людского мира начались снегопады и метели. Крыши покрывали белые холодные одеяла, иней трогал стекла, оставляя после себя узоры.       Близился день, от которого начнется отсчет нового года. И праздник, соответствующий этому дню.       В мечтах взрослых было больше потребности, нужды. Они располагались на границе Мира снов и Порога, владений Страсти. Мечты детей базировались ближе к сердцу Сновидения. Но мечты, в любом виде в его юрисдикции. И обилие умов, погруженных в мечтания, добавляло еще больший груз на его плечи.       Почти во всяком мире, почти на каждой планете, по мере летоисчисления появлялись праздники, знаменующие собой конец одного этапа и начало другого. Но не в каждой культуре в эту пору было принято мечтать так отчаянно, как на Земле. Где-то такое считалось дурным знаком, возможностью сглазить мечтающего.       Мир снов теперь был еще больше завален снегом. Пушистые хлопья слой за слоем покрывали покатые черепичные крыши замка. Кирпично-красный скрывался под слоями белого.       Сон чувствовал, что впереди его ждет неподъемный груз работы. За сотню лет праздновать стали с еще большим размахом. Католическое рождество, потом Новый год, а в конце православное Рождество.       Сон сидит на ступеньках стремившихся вверх, к трону. Черные длинные лоснящиеся волосы падают на его глаза и лоб. Морфей не напряжен, его плечи расслаблены, а глаза закрыты. Его разум простилается далеко-далеко, пробивается в каждый закоулок мира снов. Его сознание сливается с тем, чем он является. Со снами, грезами и надеждами.       Он небдителен, почти также как и спящий человек. Он почти не обращает внимание на входящих и покидающих Сноземье. Слишком много концепций, существ и абстракций проходят через его мир. Сон слышит голос, вторгающийся в его умиротворенное сознание. Голос Гиппогрифа, верного стража врат замка.       — Мой лорд. У ворот замка — чужак, который представляется как Люцифер Утренняя звезда. Нам его схватить?       — Не стоит, — отвечает Морфей. Его голос подобен грому, прокатившемуся по тронному залу.       Сон открывает глаза. Две яркие звезды глубоко в них сияют теплым желтым светом. Он в самом сердце мира Снов, и без усилий меняет реальность вокруг него. Вокруг него уже не тронный зал, а парадный холл. Ему ничего не стоит распахнуть массивные деревянные двери просто пожелав этого.       Перед Сном из Вечных стоял Люцифер Денница. Все такой же, укутанный в черные кожанные крылья и смесь серовато-белой тоги и платья. В отросшие почти до плеч кудрявые локоны забился снег, иней серебрил длинные ресницы, цвета осенней листвы. Все такой же, гордый и непобежденный.       Но все-таки он изменился. Исхудал и побледнел еще больше. Однако, его золотистые глаза живы и внимательны, в них горит знакомый огонь. Сон моргает, будто опасаясь что перед ним лишь мираж, готовый рассыпаться в ткани мироздания. Его тонкие губы разомкнулись и сомкнулись вновь.       — Ты пришел, — сказал Морфей.       Он не хотел чтобы его голос был таким тихим, как шелест пожухлых листьев сквозь которые скользит змея. Морфей ожидал от себя большей твердости, большей звучности в собственных словах.       Люцифер хмурит брови, но он не зол.       — Да. Могу ли я пройти?       Сон едва заметно кивает.       — Да.       Люцифер делает шаг навстречу, однако, замирает перед порогом. Он указывает пальцем куда-то вверх, за спину Морфея. Ногти на его пальцах, полтора года назад отросшие и аккуратно подпиленные, теперь были короткими и неровными.       — Омела, Повелитель Снов?       Морфею не нужно оборачиваться. Он знает что за ним висит аккуратный венок омелы. Он ощетинился зелеными неровными и жесткими листьями, и горящими ярко-алыми ягодами. Атрибут Рождества, а для многих — Нового года.       — Неужели ты боишься, старой английской традиции? — спрашивает Морфей почти что с любопытством.       Сухие и обветренные губы Люцифера растянулись в хитрой улыбке.       — Учитывая твою любовь к правилам, да.       Морфей усмехается вслух, но не может не отдать Люциферу должное. За наблюдательность.       Сон приказывает всей омеле избегать Люцифера. Отпрыгивать от него, как от раскаленных углей. Его долг, как хозяина, заботиться о комфорте гостей. С какими бы намерениями они не пришли.       Разум Морфея быстро наполняют воспоминания о тех словах Люцифера. Он хочет попытаться улыбнуться ему, но не может. В горле встает ком, а по спине пробегают мурашки, словно бы это скользят пальцы грубой, холодной руки.       Сон все еще чувствует себя скованным. Еще более скованным, чем когда полтора года назад он все еще восстанавливался лежа на кровати Падшего. Он должен просто спросить его.       На его сердце — лед. На худых запястьях — цепи, пускай и символические. Он в смятении. Он не знает что говорить. И он не знает что думать.       Сон смотрит на Люцифера. Ангел старается выглядеть беспечным, однако, в его глазах нет знакомых бликов и беззаботного блеска. Однако, смотрит он как прежде, почти что приветливо и без злобы. Словно бы ничего не произошло.       Люцифер осматривался вокруг. Его глаза были вопреки обыкновению, широко распахнуты. Он вбирал в себя торжественную красоту замка, наблюдал за пляшущими огоньками свечей в канделябрах, возвышающихся над их головами. Потолка видно не было, он прятался в темноте.       Люцифер внимательно рассматривает красные шары, похожие на грозди ярко-алой рябины. Ухмыляется, видя мигающие огоньки гирлянд, похожие на миниатюрные северные сияния.       — Я уж подумал что перепутал дни. Явился бы на Рождество… — Люцифер проводит пальцами по еловой ветке. Он шипит и отдергивает руку. — Был бы вечер встречи семьи. Или же тех, кому хочет переместить мою голову с привычного места. Гавриил был бы счастлив.       — Гавриил пал, — ровным голосом молвит Морфей.       Люцифер приподнимает брови.       — Неужели? От него я ожидал этого меньше всего. Из нас троих он меньше всего… думал своей головой. И что же случилось?       — Он связался с одним человеком по имени Джон Константин. Ты, наверное, наслышан о нем.       Морфей склоняет голову, почему-то он обеспокоен. Он ожидает какой либо реакции от Светоносного, однако, тот не слишком впечатлен. Он трясет головой, как намокшая собака       — Я про него слышал, но не слишком интересовался, — по прекрасному лицу ангела пробежала тень. — В любом случае, не Гавриил так еще кто-нибудь. Аменадиэль или Рафаэль. Ты же знаешь мою семью.       — Мне тоже… не всегда доставляют удовольствие семейные встречи, — выдавил из себя Морфей.       Сон пропускает пальцы через волосы, которым он позволил отрасти в данный момент времени. Волосы спутаны, так обычно бывает когда Сон по голову в работе.       — Дума пару раз заходил ко мне. Разумеется, не как брат, а как посланник Небес. Иначе он не мог…       Люцифер замолкает, когда слышит шаги. Сновидение довольно открыто для публики. Сон ощущает присутствие кого-то из дворцовых обитателей в радиусе слышимости их разговора.       В замке много дверей. Больших и крошечных, запертых и распахнутых. Не всегда одна и та же дверь вела в то же самое место. Сейчас же высокая дверь из красного дерева вела в библиотеку Сновидения. Из библиотеки царства снов пахло старой бумагой, знаниями, чернилами и интригующими идеями.       Люсьен, библиотекарь, был худощавым и высоким человеком с зачесанными назад рыже-каштановыми волосами. Он неизменно носил очки и коричневый сюртук, очевидно, очень древний, но при этом очень ухоженный. Он нес стопку книг, написанных, утерянных и тех, что еще предстоит написать.       Люсьен был выше Морфея на голову, а Люцифера на две. Сон видел как Люцифер боролся с искушением встать на носки, видел как тот вытянул шею.       — Это Люсьен. Библиотекарь Сновидения, — сказал Морфей, пряча руки в рукава мантии. Его голос гулким эхом прокатился по коридору. — Люсьен, это Люцифер Денница.       — Адам? — поднял брови Люцифер.       Ну да. По спине Морфея будто бы пробежал электрический разряд. Конечно Люцифер увидел это.       Люсьен выглядит еще более настороженным. Он поправляет круглые роговые очки и с недоверием и раздражением смотрит на Падшего. Обаятельная улыбка Люцифера сползает с его лица, уступает место чему-то холодному, искаженному и скованному.       — Сомневаюсь, лорд Люцифер, — отрезал Люсьен.       Сон должен был что-то сказать. Вины Люцифера в его проницательности не было. Как и вины Люсьена в том, что он плохо помнил. Почти не помнил того что не связано с историями. Нашла коса на камень       На секунду Сон думает что выглядит слишком потерянным, тогда как Люсьен и Люцифер сверлят друг друга взглядами. Морфей переминается с ноги на ногу. Люцифер одаривает библиотекарея ядовитым взглядом. Люсьену не следовало разговаривать таким тоном с гостем царства Снов. Как и Люцифер не должен был отвечать грубостью на грубость. Сон почти что предпочел встань на сторону Люсьена, однако, выбирает наименее приятный для себя вариант. Если он не может влиться в диалог, он может его прервать.       — Люсьен. Возвращайся к своим обязанностям, — отчеканил Сон. — Люцифер, следуй за мной.       — Как прикажете, милорд, — склоняет голову Люсьен.       Морфей сворачивает в ближайший коридор. Люцифер спешит, почти что переходя на бег прежде чем нагнать его.       Они идут по длинному коридору в конце которого маячило окно. В коридоре есть двери, из которых иногда выглядывают сны, кошмары и другие сущности. Они кланяются своему господину, провожают взглядом Морфея и его спутника. Сон держит спину прямо. Он — монарх в своем же царстве, длинный черный плащ по ниточкам собирается из теней, лоснящиеся волосы — продолжения ночи. Его лицо расслабленно, губы, казалось, вот-вот сложатся в невесомую улыбку. Он движется легко и плавно, чувствует как материя Сноземья проходит через его сущность. Люцифер куда более скован, его гордый взгляд мечется от двери к двери, губы поджаты, а уголки их опущены вниз.       Они минули коридор, оказавшись в небольшом зале с витражами. Мраморные стены украшала резьба, напоминавшая изгибы волн. Свет проходил через цветное стекло, был подобен калейдоскопу. Он ложился на белую кожу Морфея, окрашивал ее во все цвета радуги. Люцифер заговорил.       — Люсьен не помнит, не так ли? Потому что он изменил свою сущность.       Сон кивает.       — Да. Он не помнит. Но не в этом суть.       Морфей прекращает ходьбу и разворачивается. Люциферу приходится резко замедлить шаг чтобы не сбить Морфея с ног. Сон прислоняется к стене, прищуривается, и приподнимает подбородок, смотря на Светоносного из под полуопущенных век.       — Если отбросить формальности, Утренняя звезда, зачем ты явился в Сновидение?       — Я хотел навестить тебя. Ты пригласил меня, — недоверчиво сказал Люцифер. Ангел насторожился, Сон видел это по блеску в глазах, которые казались зеленоватыми из-за голубых теней.       — Боюсь ты выбрал неудачное время, — покачал головой Сон. — Я не смогу провести с тобой достаточно времени из-за обязанностей, которыми не могу пренебречь. В данный промежуток времени. Однако, я могу успеть пообедать с тобой. Праздник начнется не в один момент, так как…       — …На земле разные часовые пояса, — рассудительно добавил Люцифер. — Праздник прокатится по всей планете, как волна.       — Да, — кивает Сон. — Осталось три часа до полуночи в самых восточных районах планеты.       Люцифер держит руки за спиной, выпрямляется во весь свой рост. В его голосе не слышно обиды, в них есть лишь четкость и ясность.       — Но если я отвлекаю тебя, то я не настаиваю на обеде       — Ты — мой гость, — пробормотал Сон истину, почти что заученное правило гостеприимства.       Светоносный скривился.       — Вот именно. Я гость, а не принцесса на горошине. — Но если ты, как хозяин, настаиваешь я не могу разубедить тебя.       Сон направляет часть своего сознания в стены замка. Они податливы, как глина и им легко можно придать форму. Сон берет комнату, заполненную сырой материей снов. Что бы предпочел Люцифер? Сон расширяет ее стены, устремляет ввысь потолки, позволяя поддерживать их мраморным пилястрам.       Он берет за основу концепцию горячих источников. Приказывает горячей воде бить ключом из-под пола. Немного подумав, убирает из воды все соединения серы. В Аду их было и так предостаточно. Вода покоилась среди поросших мхом тёмно-серых шероховатых валунов. Но комната все еще была окутана тьмой. Сон зажигает свет, как в свое время зажег звезды Самаэль. На скалах покоились фонари, чье желтовато-оранжевое свечение оставляло блики на воде. Их света хватало чтобы осветить источник, и выхватить из темноты узловатые стволы деревьев. Они возвышаются рядом с холодным мрамором. Длинные тонкие ветки тянулись вниз, совсем как руки, а изумрудно-зеленые листья были пальцами, которые почти что касались воды. Но водная гладь оставалась нетронутой.       Сон взмахнул рукой. Дверь, ведущая теперь к источнику, распахнулась. Щеки Морфея обжег горячий и влажный воздух, несущий в себе запах прелой листвы, древесины и камня.       — Здесь ты можешь привести себя в порядок. В платяном шкафу ты найдешь одежду. Можешь выбрать ее по своему усмотрению.       Люцифер замирает и напрягается. В его янтарных глазах отражаются всполохи далеких фонарей.       Морфей успевает разочароваться в себе и своих решениях. Внутри него что-то неприятно пульсирует и движется, будто бы внутри него скользит огромный червь. Он что-то не учел, где-то ошибся и просчитался. Он прячет ладони в рукавах мантии, прикусывает губу.       — Это… изысканно. Благодарю. Я не заставлю себя долго ждать.       Морфей провожает взглядом Люцифера который делает шаг во тьму, закрывая за собой дверь. Почему-то Сон чувствует облегчение.       Сон сглатывает и кивает. Неприятное шевеление в груди ослабевает. Он выдыхает. По крайней мере, он ничего не испортил и не разрушил.       Ему осталось заполнить платяной шкаф. Из-за крыльев Люцифер довольно ограничен в том, что может носить. Сон наполняет его хитонами и тогами, белыми юбками, джинсами и брюками. Не смотря на то что Люцифер ходил в Аду босым, в шкафу оказывается и различная обувь: ботинки, начищенные до блеска туфли, лоферы…       Зал для приема пищи. Сон не слишком многое изменяет в текущем интерьере. Добавляет зеленый, как молодая трава ковер на отполированный до блеска паркет, обивка стульев вторит ковру, приобретая такой же оттенок. Зал не слишком велик, но способен вместить камин. Сон приказывает пламени гореть ярче. Готово. Желтый, приятный свет наполняет все помещение. Небольшой стол из красного дерева, на котором по два канделябра. Морфей не забывает застелить его кружевной белой скатертью. Высокие потолки, поддерживают которые массивные матицы. Морфей отказывается от хрусталя в светильниках, предпочитая подвесные люстры, которые представляют из себя деревянную окружность со светящимися лампами. Мягкий желтый свет играет на гранях стеклах витража.       Сон ждет. Он сидит на мраморных ступенях, которые взмывают вверх, к трону. Потолок тронного зала тонет в переливах пурпурно-розового, опалового, нежно-голубого и иссиня-черного. Цвета сливаются друг с другом, блещут холодным, далеким светом, на фоне далеких галактик, огромных спиральных дисков, плывущих в пустоте космоса. Из бледно-желтого центра тянули фиолетово-голубые рукава, с россыпью миллионов звезд на каждом. Встречались и розово-серые столпы космической пыли, и рассеянные рыжеватые туманности.       Сон запрокинул голову. Он смотрел в пучины космического пространства, а космос ласково улыбался ему в ответ. По небу пробежала комета, сверкнула и загорелась, и будто бы лиса, взмахнула рыже-желтым хвостом.       Сон почувствовал, как дверь, ведущая в обеденный зал, открылась. Значит, его очередь покинуть насиженное место и зайти в зал с другой стороны.       На миг, Морфей замирает, забывая запереть за собой дверь.       Каждый из тысячи ангелов выглядел уникально. У каждого из них был свой цвет глаз, волос, кожи и даже перьев.       Глаза Люцифера были золотыми, как янтарь под солнечными лучами, как листья подсолнуха, как шерсть леопарда.       Его волосы были рыже-золотыми, как раскаленная медь, словно листья осенью. Они отросли до плеч и начинают касаться спины. Кудри по форме подобны стеблю вьюнка, и хоть они секутся на кончиках и ломаются, они все еще выглядят мягкими и лоснящимися.       Его кожа — бархатистая, теплая на ощупь и по оттенку и чуть загорелая. Такой ее помнил Сон. Сейчас она стала болезненно бледной. На ней еще оставались капельки влаги. Они медленно прокладывали дорожки по его шее, запястьям. На длинных ресницах будто бы задержались кристаллы хрусталя.       Белые одеяния Люцифера тоже намокли. Они льнули к его фигуре. Люцифер был подтянут и строен. Мышцы его плеч и рук были хорошо развиты, в то время как длинные ноги были довольно худыми. Теперь его стопы не встречались с холодным камнем. Он был обут в кожаные сапоги, похожие на высокие берцы       Морфей отвел взгляд от прекраснейшего существа. Его бросило сначала в холод, а потом в жар. Люцифер тоже обвел его взглядом с головы до пят, однако, остался невозмутим.       Люцифер был красив. Красив не только внешне. Он умен и находчив, жив и внимателен. Только вот Сон не понимает, что у него на душе. Может ли он сравнить ее с самыми великолепными цветами Сновидения? Может ли она быть мелодией такой невероятной красоты, что затмит все существующие композиции. Сияет ли она как раньше?       Сон садится за стол. Люцифер следует его примеру. Морфею неуютно, а внутри будто бы встал кол. Его подбородок покоится на кулаках. Обивка стула мягкая и зеленая, как мох на лесной подстилке. Морфей держит спину прямо, в то время как Люцифер беспечно облокачивается на спинку.       Тарамис была, наверное, лучшим поваром во всех мирах. Она видела блюда о которых грезили и о которых могли лишь только грезить. Под ее руками любая плоть любой живущей твари обращалась в блюда безупречной прожарки. Ломтики овощей всегда были идеальны, а сочетание острого и соленого невероятно точно.       — Куриная лапша, легкий салат, омлет с брусничным соусом и белое вино, Тарамис.       Тарамис кивает и теперь учтиво смотрит на Люцифера. Тот кривит губы.       — Ммм… Что-нибудь с мясом. Хорошо прожаренные стейки. Свежие фрукты и овощи… Суши? И виски.       Морфей проклинал себя. Пока что не вслух. Люцифер пробыл в Аду десять миллиардов лет, разумеется он был не слишком осведомлен о человеческой пище. Но гордость мешала ему признать это. Как обычно.       — Тарамис, и еще. Сырную тарелку, мисо суп, удон с овощами и грибами, пасту карбонару, сандвичи с авокадо и красной рыбой, тхали…       Морфей перечислил с десяток блюд. Из разных культур. Тарамис вежливо кивает и удаляется на кухню. Губы Люцифера дергаются. Он не выглядит благодарным.       — Я не просил об этом, Сон, — почти что возмущенно шипит Люцифер.       — Так же как и я не просил вызволять меня из заточения, — звенящим от напряжения голосом парировал Морфей.       Золотые глаза Люцифера опасно блестят. Свет в глазах Морфея неровный, беспокойный и колючий.       — Пытаешься преподать мне урок?       — Нет. Я не настроен на нравоучения.       Люцифер склоняет голову набок, щурится, вглядывается в лицо Морфея, будто бы пытается уличить его во лжи. Сон полагает что его лицо непроницаемо, совсем как холодная маска, толща гранитной породы или пучина океана. Однако, Люцифер видит в недвижимом, как кажется Морфею, лице что-то, ведь через секунду, его плечи расслабляются.       — Хорошо, — говорит ангел все еще мрачным, но удовлетворенным тоном.       Некоторое время они молчат. Сон держит руки под столом. Он до боли сцепляет пальцы в замок. Люцифер все еще раздувает ноздри, ерзает на стуле и хмурится, прикусывая губу. Он шевелит могучими черными крыльями, не находит им места.       — Я закурю? — спрашивает Люцифер.       Морфей морщит нос. — Не то чтобы мне слишком нравился запах табака. Или как вы называете адскую пародию на табак?       Ангел фыркает, закатывает глаза и стучит ногтями по столу.       — Везет же мне на противников курения, — усмехается он.       — О чем ты, Денница?       — Я познакомился с одним человеком… — Люцифер замолкает, когда Сон приподнимает брови. — С человеческой душой. Он был от курения в полном восторге, прямо таки лучился радостью.       Секунду Сон молчит, откидывая прядь иссиня-черных волос, упавших на лицо.       — Просто учти что мне не симпатизирует выдыхание дыма в лицо.       Закурить возможности так и не появилось. Тарамис никогда не приходилось долго ждать и скоро стол ломился от яств. От алых яблок с блестящими боками и мягких киви, лежащих в хрустальных вазах, от супов в глубоких тарелках, с поверхности которых поднимался пар, а над стейками стоит пряное марево. Крылья носа Люцифера дергаются, однако, он остается неподвижен. Морфей взмахивает ладонью и тарелки с различными кушаньями оказываются перед падшим ангелом.       Люцифер сверлит взглядом Морфея. Ждет, когда хозяин начнет трапезу первым. Сон прикасается к серебряной вилке. Ангел обхватывает ладонями глубокую тарелку с харчо.       Люцифер пил горячий суп через край тарелки. Не слишком быстро и шумно чтобы то выглядело бескультурным. Но он голоден, не смотря на то, что не нуждается в пище. Он дышит, его грудь тяжело опускается и вздымается, хоть ему не нужен кислород.       Они снова молчат. Морфей ест салат, заправленный оливковым маслом. Он взвешенный, не слишком жирный и соленый. Сон любит умеренность. Он с хрустом жует листья салата. Люцифер приступает к лукро.       Их разделяет стол. Отполированная гладкая поверхность из черного дуба. На нем стоят пустые или полные тарелки и два бокала, и один канделябр. Но кажется, будто бы их разделяет пропасть. Бездонная расщелина, в которой исчезает свет, звук и мысли.       Сон ждет. Он хотел бы услышать объяснения. Но терпение медленно покидает его, оно убегает стремительно и быстро, как ящерица, чей хвост мелькает между камней.       — Морфей, я оскорбил тебя?       Голос Люцифера заставил Морфея вздрогнуть. Он смотрел в золотистые глаза ангела. Не теплые и не холодные. Он молчит, не зная что стоило бы ответить.       Люцифер тихо вздыхает. Его кожа приобретает пепельно-серый оттенок, из-за чего на его лице становится еще более отчетливо видно россыпь веснушек. Будто бы листопад, запечатленный на переносице и щеках.       Сон стискивает кулаки. Почему-то амброзия которую он так хотел вкусить отдавала лишь жгучей горечью. Она была ядом, придающей агонии каждую клетку тела.       — Когда я сказал, какую власть ты имеешь в Аду. Это обидело тебя? У тебя на лице весьма красочно написано раздражение.       Сон качает головой. Его сердце начинает биться быстрее. Люцифер склоняет голову набок, внимательно слушая. Под пристальным взглядом янтарно-золотых глаз ангела Сон чувствует себя виноватым. Он позволяет себе холодно относится к гостю, но не может озвучить вслух причины.       — Это… разозлило меня. Я посчитал, что оставлять меня в Аду не было твоей целью, поэтому ты и не вмешался в дуэль. Но потом ты сказал обратное. И это злит меня до сих пор.       А чего он, собственно хотел от Светоносного? Хотел бы чтобы он предпочел его, чуждого ему повелителя Снов? Хотел бы чтобы ради нескольких дней проведенных в гармонии, Люцифер бы пошел против Ада, против своего… Эгоист. Какой же Сон эгоист.       Он хотел бы доверять ему. Хотел бы знать, что от него не стоит ждать удара.       — Я выбрал неудачный момент. Я не хотел подставлять тебя в Аду и вредить, — Люцифер тоже стискивает кулаки. Каждое слово с трудом дается ему, но он не отводит взгляд. — Я… приношу извинения. Мне было действительно интересно, почему ты победил. Но мне следовало проявить больше благоразумия.       Плечи Морфея расслабились. Только сейчас он понял, как был напряжен. Будто бы комната давила на него, будто стены замка съезжались вместе, захлопывались как створки капкана. Как легко он принял эти извинения, и как легко ему стало на душе. Словно бы он парил в потоках ветра, словно бы сам был ветром. Потому что он хотел услышать эти слова, поэтому они ощущались как глоток воды после столетнего заключения.       Его сердце больше не сжимает тяжелая и грубая рука.       — И интересно до сих пор? — спрашивает он. Звезды в его глазах блистают таинственным мягким светом.       — Да, — живо кивает Светоносный. — Надежда это пустая вера. А вера всегда приложена совершенно не туда.       — Когда ты надеешься, — Сон говорит медленно, подбирая слова. — Это является и стимулом делать что-либо. Это значит что ты принимаешь в расчет то, что текущее положение может измениться.       — Измениться?       — Да. Когда меня сковывали по рукам и ногам я смог дотянутся и стереть один из символов. Это полностью не разрушило заклинание, но, скорее всего, именно это и позволило Мейзикин проникнуть в подвал по твоему приказу. Это случилось за неделю до того как…       — Именно за неделю до твоего освобождения, до меня дошла информация где ты.       Люцифер откусывает кусок пирога с рыбой и рисом. Он жует медленно, не поднимая взгляда. Сон понимает, что ему нечего ответить. Он не намерен давить на это и готов поговорить о чем-нибудь другом. Всегда легко разрушить то, что так бережно выстраивал. Одно неудачное слово, грубый взгляд, и хрупкое выверенное… доверие ли? рассыпается как карточный домик, как песчаный замок, размываемый волнами.       — Не хочешь сменить обстановку. Пройтись, например? — спрашивает Светоносный, приглаживая волосы.       Морфей молча кивает.       Мир снов никогда не был однородным. Мир снов — это как сосуд, в котором смешаны жидкости разной плотности. Мир снов — пространство для каждого существа с каждой планеты или мира. Сейчас он по большей части завален снегом, так как коллективные мечты людей на некоторое время пересиливают другие. Сновидение сейчас, как выразился Метью, “проходной двор.” Эльфы, крампусы, ниссы регулярно мелькают на просторах Сноземья. Морфей выбирает тропы тернистые и скрытые и Люцифер следует за ним. Светоносный расслабляется настолько, что показывает заинтересованность. Он наблюдает за вечным сражением Святого Николая и крампуса, смотрит в небо. Небо в Сновидении тоже не единого оттенка, оно и чернильно-черное, и перламутрово-розовое и бирюзовое. Люцифер смотрит ввысь некоторое время, странным грустным взглядом.       Повелитель снов невольно чихает, когда на его нос падает снежинка. Человеческий мир влился в Сноземье, влил человеческие привычки в самого Морфея. Сон оглядывается, ожидая увидеть знакомую хитрую насмешку. Однако, Люцифер не обращает на него внимания, зато резко оборачивается, когда слышит грохот фейерверков. Несколько секунд он настороженно смотрит на вспышки ярчайших звезд ярко-алого, изумрудно-зеленого и янтарно-оранжевого. На секунду россыпи звезд зависают в мимолетном триумфе, в сиянии собственного величия, прежде чем рухнуть вниз и навсегда погаснуть. Люцифер хмурится и отворачивается. Морфей чувствует волны гнева, погребенного под отполированными слоями сдержанности. Волоски на его руках встают дыбом, в горле встает ком.       Наверное ему следовало подумать что сказать. Его слова еще никогда не приносили никому облегчения. Обычно лекарство в его руках превращалась в чашу яда, которую он по собственному неблагорозумию предлагал окружающим. Но он продолжает наступать на те же грабли, в надежде что то изменить. Может быть что то не меняется?       Они продолжают свой путь, но не слишком долго. Хоть тропы, которыми они шли были тернистыми и далекими, они оказываются у двух врат в мир Снов. Врата из рога, как и врата из слоновой кости, широко распахнуты. Бессмертные стоят на утесе, настолько высоком, что набегающие на него облака разрывались, как толщи воды напоровшиеся на волнорез. Но не смотря на головокружительную высоту, Сон может видеть каждый листик на верхушках деревьев, которые не растут на Земле. Он мог бы дотянутся кончиками пальцев до россыпи цветов, поправить гирлянды.       Люцифер садится на край уступа, свешивает ноги вниз. Высота наверняка не пугала его, как и ветер с прохладой.       — Их так много, — молвит Светоносный, глядя на прибывших в Сноземье. Выходцы из мифов, грезящие, концепции…       — Да, — помедлив, отвечает Сон. — Боюсь мне пора вернуться к обязанностям.       — Я мог бы задержаться. Побыть рядом пока ты выполняешь свои обязанности, — пожимает плечами Светоносный.       Сон жмурится и потирает переносицу. Где-то в его мире происходит сдвиг, который ощущается как головная боль.       — До меня дошли слухи о неспокойной обстановке в Аду. Я не против твоей компании, но не является ли это для тебя угрозой?       Легионы демонов могут быть поистине ужасными. Они как саранча, вооруженная копьями, клыками и когтями. Движимые ненавистью, животной жестокостью и похотью они могли творить ужасные вещи. А Светоносный так легко закрывал глаза на очевидную опасность.       — Ах, это преувеличение, — небрежно махнул рукой Люцифер. — Демоны не представляют для меня опасности. Я мог бы уничтожить из всех без особого труда. И не забывай что именно благодаря тому что я мастерски играл с ними я прекрасно закрепился на адском троне.       Люцифер смотрит на Морфея так, словно ждет чего-то от него. Сон щурится, хоть и видит сияние утренней звезды четко и ярко. Что-то внутри Морфея оборвалось и вновь покрылось коркой льда. Звезды внутри его черных глаз светили не мягким желтым светом, они ощетинились холодными белыми всполохами, как гранями ледяной глыбы.       Он не привык менять мнение о чем либо так часто. Обычно его суждения довольно устойчивы, но сейчас они колебались как флюгер на ветру.       — Почему ты манипулируешь демонами? В любой другой момент времени он посчитал бы этот вопрос слишком неуместным и прямолинейным. Но сегодня Сон готов перешагнуть грань дозволенного.       — Зачастую ради выживания, — пожимает плечами Люцифер. — Иногда забавы ради.       — Но зачем ты забавляешься таким образом?       — А почему тебя это так заботит? — оскалился Люцифер. — Мне нет дела до жизней и чувств посторонних.       Морфей сделал крошечный шаг назад. Мог ли он ошибаться? Могло ли сиять золото под закоптившейся израненной оболочкой, или же под ней была лишь гниль и смрад?       Он не знал что думать о Люцифере. О бедном Самаэле на глазах которого жестоко убили двух ангелов. Но Самаэль умер. Самаэль сгорел вместе с его невинностью, вместе с перьями на ангельских крыльях. Его и Саракуэля.       Сон не смог помочь помириться родителям. Не смог залечить раскол между ними. Однако…       — Ты винил своего Отца за манипуляции. И в итоге занимаешься этим же.       — Мне плевать. Мне нет никакого дела до них. Я….       Люцифер осекся. Он не хмурился. Его брови поползли высоко вверх, а глаза округлились. Он выглядел таким наивным, таким удивленным, словно бы тот был смертным ребенком которого уличили в воровстве конфет с кухни.       Лицо Морфея непроницаемо. Однако, он напряжен, хоть и не дает это показать. Он ждет. Он действительно ждет, что же скажет Люцифер, с неким любопытством и заинтересованностью.       — Я… Да. Мне незачем думать о других. В конце концов, я занимаюсь своей жизнью.       — Тебе не кажется твоя позиция… лицемерной?       Люцифер помрачнел.       — Для меня лицемерие — прикрывать свои побуждения добродетелью. Как и делал Яхве. Я же не записывался в праведники. Я жесток и безжалостен. Знаешь, ведь все пошло именно таким ужасным образом потому что когда-то меня искренне заботили многие вещи.       — Ты говорил об этом.       — Да. Говорил. И могу сказать еще раз, что же все погубило.       Наверное, будь бы Люцифер диким зверем, у него на загривке давно бы торчала дыбом шерсть. Сон зашел слишком далеко, и со стороны это, наверное выглядело как чтение морали. Однако, это не было целью Морфея. Ему было действительно интересно понять образ мыслей Люцифера. Какие у него суждения, какие цели, кроме обретения свободы, им двигают? Почему он так колеблется, демонстративно воротя нос от окружающих, но при этом учтиво и вежливо обходясь с Морфеем, да и изначально с Люсьеном. Но каждый раз когда Морфей готов был дотянуться до истины, его руку болезненно кусали. Интересно, мог бы Люцифер ответить на эти вопросы, даже самому себе?       Сон садится на мягкую траву, пропускает травинки через пальцы. Они щекочут его ладони. Морфей откидывает голову назад. Самую малость, лишь чтобы позволить лучам солнца прикоснуться к коже на шее. Порывы ветра взлохмачивают его черные волосы, Сон щурится от яркого солнечного света.       — Хочешь омыть руки? — тихо спросил Вечный.       Сон никогда не был силен в поддержке. Он ощущал себя бессильным и совершенно бесполезным. Как выведенный из строя ненужный механизм.       На этот раз Люцифер не плюется ядом, а тихо и устало вздыхает.       — Возможно. Может даже потереть проволочной мочалкой. Но я не про… — на секунду, Люцифер отводит взгляд. — Я позволял себе слишком грубо выражаться.       — Но руки так просто не отмоешь, — посерьезнел Морфей. — Всегда есть… последствия и ответственность.       Глаза Люцифера сузились.       — Это все был не мой выбор, если ты намекаешь на Ад, — сказал ангел тоном, которым можно было бы освежевать тело. — Я был создан для этого. Я не несу ответственность ни за бунт, ни за свое нахождение в Аду.       Морфей покачал головой.       — Я не утверждаю обратного.       Но душа повелителя Снов разрывалась на части. Его знания простирались невообразимо далеко… в определенных рамках. В рамках сновидений. Смерти несчастных Каразеля и Саракуэля произошли так давно, так невообразимо давно. Сон знал о историях, которые рассказывал падший Рагуэль. Но не всегда истории дополняли события, которые случились.       Люцифер верил в то, о чем говорил. Люцифер говорил правду. Но правдивым событиям не обязательно происходить. Так отражала ли его вера произошедшие события?       — Ты выглядишь очень измотанным, Морфей. Неужели ты таким будешь на каждый праздник?       Для Морфея было очевидно, что Люцифер переводит тему. Резко и прямолинейно. Но отплачивать ему той же монетой у Морфея не было желания.       — Дело не в празднике. Дело в том что… баланс сил сместился. Так не должно быть. Но я уже сталкивался с таким раньше.       Вихрь снов еще не набрал силу. Он едва различим, однако, его можно ощутить. В бесконечном и необъятном пространстве его сознания, сплетенного из грёз и надежд, поселилась опухоль.       У него есть время. Вихрь еще может… пожить. Может мимолетно вкусить жизнь которую у него так скоро отберут. Которую отберет он.       — Ах, баланс сил, — театрально вздыхает Люцифер. — Знаешь, небо у тебя красивое. Тоже часть тебя?       — Отчасти, как и все тут. Однако, я не понимаю…       Люцифер подносит палец к губам Морфея. Сон задыхается. Какая непозволительная дерзость. Такая, которую можно ожидать от того, чьи глаза лукаво блестят. Однако, Люцифер не улыбается.       — Я впечатлен как в этом мире все устроено. Как тонко и как точно. Это воистину титанический труд.       Он убирает руку. Сон мигает, совсем как ошарашенный филин.       — Ты считаешь?       Сон старался звучать беспристрастно. Его глубокий бархатистый голос напоминавший одновременно мурлыканье дикого кота и грохот грома задрожал как разбитое стекло. Разве он старается достаточно? Разве его усилий хватает чтобы все было хорошо? У Люцифера не было причин льстить, но и правдой это не выглядело. Потому что Люцифер не знал о его ошибках. О его промахах. Как только он узнает о них, он разочаруется.       Люцифер не сидит спокойно. Он слегка болтает ногами, вглядывается в туманную даль. Он не смотрит на Морфея, не видит его обеспокоенного взгляда. Не всегда ему предлагали кость вместо палки.       — Да. Может быть со стороны политики твой мир проще Ада. Ты и есть власть и закон. Однако, Ад изолирован, а твой мир тесно связан с другими. Я знаю… как трудно поддерживать баланс сил даже в рамках одного царства. А тут все… выверено.       Сон не находит места собственным рукам. Он складывает ладони на коленях, хоть раньше держал их в карманах. Почему-то он чувствует себя виноватым. Люцифер тоже понурил голову и отвел взгляд.       — А у тебя не так уж много сторонников, которые могли бы поддержать тебя в сохранении баланса, не так ли? — тихо говорит Морфей.       Люцифер засмеялся. Не тепло и мягко, как мог бы смеяться ветер бегущий среди утесов, этот смех не был бархатистым, солнечным и легким как эфир. Так могла бы звучать расстроенная скрипка в руках неумелого ребенка, скрежет заржавелого металла. Это был болезненный хохот, полосовавший сердце словно когтями. Люцифер содрогается, дергается словно каждый издаваемый звук приносил ему мучения.       Морфею никогда не доставляло удовольствия созерцание чужих страданий. Его часто упрекали в равнодушии и эгоизме, хотя он никогда не желал оставаться в стороне. Его рука на секунду зависает над плечом Люцифера, Сон хотел бы ему помочь, хотел бы остудить жгучее пламя прикосновением прохлады, смягчить горящие огнем ожоги. Люцифер качает головой, и Сон понимает намек, убирая руку на колени.       — Сторонники? Милый Морфей, должно быть ты шутишь. Азазель попытается убить меня при первой же возможности.       Интересное и почему-то неприятное, почти что липкое замечание. Разумеется, Сон знал о стремлении Азазеля у власти. Но все же, откуда же взялся этот мазохизм? Зачем держать рядом того, кто представляет такую большую опасность? Зачем упорно балансировать на острие ножа, зная о рисках и расстановках сил. Но, впрочем, если Люцифер уверен что для него демоны не представляют угрозы, он и не считает текущую ситуацию опасной.       Сон вдыхает, прежде чем со свистом выдохнуть. Почему-то эта самоуверенность задевала в нем что-то само собой разумеющееся, что-то что было с ним всегда.       — Но все же, почему ты допускаешь это?       Люцифер небрежно пожимает плечами.       — Так проще сохранить баланс сил. Приходится действовать таким образом… Ах, Адская политика это тема для отдельного разговора.       — Ты пренебрежительно относишься к своей безопасности. Я удивлен, учитывая твое прошлое. Ты был осторожнее.       На удивление, хрупкий лед по которому шагал Морфей не разломился и не утянул его в холодную бездну.       — Прошлое, — фыркает Люцифер. — Редко о нем думаю.       — Прошлое формирует нас.       Морфей говорил истину, очевидную для себя. Как можно сбросить груз прошлого, перестать считаться с ним? Люцифер, кажется, не осознавал этого. Он приподнял брови в искреннем порыве любопытства.       — А умение забывать дарует свободу, — парировал Люцифер. — Мне нужно постараться, чтобы забыть то что было. Нужно просто забыть.       — Ты не освободишься, — говорит Морфей. Его голос от чего-то осип, будто бы он кричал это сотни лет подряд. Потому что нас сформировало прошлое и продолжает формировать. Ты ведь считаешь себя Люцифером. Но будешь ли ты им если забудешь? Не потеряешь ли ты себя? Что ты скажешь по этому поводу?       Люцифер устало закрыл глаза и сморщился, будто бы его мучила страшная мигрень. Он вздыхает, тяжело и обреченно.       — Хочешь сказать что меня делает мной моя борьба, моя ненависть к Нему? Что меня определяют мои обязанности?       Солнце уже не освещало небосвод, ему уступил место серебристый полумесяц. Серп сиял в звездном небе, его мягкий, как морская пена свет падал на уставшие лица бессмертных. В глазах Морфея, кажется, отражаются все звезды на небосклоне, тогда как на радужках Люцифера отпечатался изогнутый лунный рог. Люцифер склоняет голову, заглядывает в глаза, похожие на две галактики. Он ждет, что же скажет Морфей.       Сон подбирает слова осторожно, чтобы не сказать то, что могло бы быть искрой напротив пороховой бочки. Он прячет руки в карманы черного, будто бы сотканного и тьмы плаща.       — Может и не обязанности, в твоем случае… Но именно выбор, который мы делали…       — Морфей, — ангел качает головой. — Из-за Него я не делал в своей жизни никакого выбора. Я дал себя одурачить, дал сделать себя Его темной тенью. Вот он, Великий план.       — …Именно это и делает нас нами, — закончил мысль Морфей. В его голос вернулась прежняя твердость. — Разумеется, я сужу в рамках собственного опыта.       Люцифер пожимает плечами, а вместе с этим и крыльями.       — Все мы судим в рамках собственного опыта. И, кажется, мы с тобой скатываемся в пустую полемику. Но ведь и наши ситуации были иными. Никто не спускал тебе сверху указания как поступать. И не сжигал на твоих глазах братьев. Так что может быть ты можешь называть свои решения своими.       — Мне всегда казалось, что конечное решение было за тобой. Однако… — Морфей морщит нос. — Признаюсь, что я еще не… пытался посмотреть на ситуацию с твоей точки зрения.       Пауза.       — Вот. Пустая полемика, Морфей. Ладно, — Люцифер взмахивает рукой, будто бы пытаясь отмахнутся от тьмы. В его голосе все еще звучало сухое раздражение, по звучанию похожее на треск дров в костре. — Как поживает, гм, твое царство?       Морфей вглядывается в мир Грёз. Он видит, он чувствует его. Он чувствует вспышку тепла от взорвавшейся петарды, из сна озорного ребенка, слышит легкий и звонкий смех грезящих детей. Он чувствует как замерзают капельки воды, обращаясь в лед, как стремятся прикоснуться к звездному небу вершины елей. Мир снов расцвел, как бутоны цветов в Эдеме, как пустыня после проливного дождя. Чувствовать как сама суть грез бежит по его венам, как материя снов проходит через его сущность… Это было ни с чем несравнимое животворящее чувство. Как полет. Как грохот волн. Как бесконечное падение во тьму, в затем взлет. Это чувство — слаще амброзии или нектара, оно не накатывается волнами как тогда, когда Морфей только вернулся в Сновидение, оно равномерно наполняет всю его суть, плавно проходит через него.       Сон смотрит вперед на огни фейерверков, на светящиеся теплым светом окна пряничных домов, на снопы искр, которые выбрасывают камины. Он смотрит на ясное звездное небо, над их головами, и звезды в глубине его собственных глаз вбирают весь свет и тьму Сноземья.       Раньше он принимал как должное факт того, что его сознание гораздо шире, необъятнее чем его личность. Что он вливает себя в мир Грёз, точно также как и мир Грёз становится его частью. Но спустя год… спустя год он все еще наслаждается этим чувством.       — Я почти восстановил его. Привел в порядок.       Люцифер задумчив, он наматывает прядь волос на палец. Он дарит Морфею сдержанную улыбку, почти что невидимую и напряженную.       — Замечательно. Значит, с миром теперь все относительно впорядке?       Сон моргает.       — Да. Относительно. И я узнал, почему человек смог ранить меня. Ты спрашивал что это могло быть и опасно ли оно для тебя. Ты слышал о философском камне?       — Разумеется.       — Это была сложная магия, с уклоном в симпатическую. Но концепция все та же. Обратить ткань снов, мою сущность во смертную плоть. Поэтому я истекал кровью. Поэтому человеческие лекарства помогали мне. Это было проще сделать из-за моей сущности. Из-за того что я могу влиять на мир. Они использовали мои собственные способности. Он бы не смог превратить меня в человека, нет. Однако, это был… неприятный опыт. И боюсь, подобное может угрожать и тебе. Мемуары я уничтожил, а Александр Бёрджесс спит вечным сном. Но все же, будь осторожен.       — Не думаю что это повод для беспокойства. Мои враги долго не живут. Но… спасибо за информацию.       — И боюсь, мне действительно пора. Я могу велеть Метью, моему ворону, проводить тебя до ворот…       — Но могу ли я остаться с тобой? Я не доставлю тебе неудобств. До конца празднования. А потом уйду.       Для Морфея очевидно что Люцифер не хочет возвращаться в Ад. Он — монарх, поэтому не пристало ему где-то гулять, если он не на приеме в качестве гостя.       Люцифер имел фантастическое свойство притягивать к себе проблемы. Однако, если он обещал что не доставит ему хлопот… Сон понимал, насколько ужасен Ад. Что он как паразит, вытягивал из Светоносного жизненную энергию. Он не давал его сердцу жизни, терзал его. Морфею не чуждо было сочувствие. И сейчас в нем сражались жалость и благоразумие. Благоразумие, как всегда, потерпело поражение. И к тому же, Люцифер действительно интересный собеседник. Раньше Сон полагал что с падшим Самаэлем невозможно поговорить не получив в ответ злобные насмешки и едкие замечания. Но, удивительно, ослепительно-яркое бурлящее пламя гнева Люцифера больше не перекидывалось на Морфея. Он смягчился по неизвестной причине, его внутренний огонь согревал, а не обжигал. Люцифер напоминал себя прежнего, молодого и мудрого. Но, хоть юношеская горячесть не покинула его, Люцифер все же изменился, умудренный опытом прожитой жизни. Но этот Люцифер мог на самом деле составить хорошую компанию.       — Ты можешь остаться, Утренняя Звезда.       Голос Морфея звучит твердо, немного властно, но в нем нет горького снисхождения.       И Люцифер снова улыбнулся. Довольный, будто бы кот, пригревшись под лучами солнца. Он встает на ноги, расправляет плечи и гордо вздергивает подбородок. Словно знаменосец, в одиночестве несущий флаг собственного авторства.       — Тогда пошли же.       — И куда же ты хочешь пойти?       — Ведешь ты. Но я бы хотел пойти вперед.       Наверное так ощущается резкий штиль после бури. Когда отступает шторм, когда раскаты грома и ломаные линии молний уступают место тишине. Когда тучи, гонимые ослепительной голубизной обнажают ясное небо. Когда ни один листочек на ветвях кипарисов не шевелится под нежными прикосновениями ветерка. Умиротворение подобно глотку холодной воды. Подобно самому океану, тихой и непоколебимой колыбели жизни. Как будто бы с плеч Морфея упал неподъемный камень. Облегчение почти что опьяняет, как и прохлада вечера мире Снов. У Морфея еще больше сил, еще больше желания держать спину прямо, гордо приподнимать подбородок. Почему-то Сон уверен, что Люцифер не ударит ему в спину. Это не могло не радовать, ведь гораздо спокойнее существовать, без опасений, интриг и уловок.       Сон легко взмахивает рукой. Сноземье послушно отзывается, прорезая тропы там, где из не было раньше. Люцифер идет рядом с ним, почти что не отставая.       Гораздо спокойнее жить без ненависти.