Октябрьская колыбельная.

- Паслен, - начинает он, наблюдая, как она продолжает просматривать отчет о миссии, напевая в ответ ему. Он ждет, пока она сделает паузу, поднимает бровь, когда он не продолжает, и улыбается, довольный ее вниманием. - Ты думаешь, что любишь меня? Теперь она поворачивается к нему должным образом, широко раскрыв глаза и приоткрыв губы, застигнутая врасплох, что нехарактерно для человека с ее самообладанием. Энчи хмурит брови, глядя на него, очевидно, пытаясь понять, к чему он стремится своим вопросом. В конце концов, она знает лучше, чем большинство, что все, что делает Дазай, он делает с целью. И на этот раз он стремится понять. "Любовь" и "Жизнь" всегда ускользали от него, как абстрактные понятия, которыми они являются. Может быть, если он сможет разобраться в них, то сможет заполнить глубоко укоренившуюся пустоту, без которой он никогда не жил. Сглотнув, она несколько раз моргает, явно беря себя в руки, пока не выглядит безупречно, как всегда. - Я ... так не думаю, - признается она, осторожно подбирая слова, как будто он стеклянный, ожидающий, что она разобьет его. Он полагает, что это так. Ожидающий, чтобы его уничтожили. По крайней мере, это было бы хоть что-то. - В любом случае, пока нет, - продолжает она, закусив губу, его пристальный взгляд прикован к бездумному действию. - Но, я думаю, что в конечном итоге могла бы. Если мы продержимся достаточно долго. "Мы". Они. Сущность. Связанные чем-то необъяснимым, пока они не станут больше, чем просто они. Он напевает, кивая в знак согласия. Он почти польщен тем, что она это признает. В конце концов, Дазай никогда не считал себя кем-то, достойным того уровня доверия, который, как он воображает, переходит в "любовь". Нелегко по-настоящему понять идею чего-то настолько уязвимого и самоотверженного, но он делает попытку, исходя из того, что видит и слышит. Может быть, он тоже сможет себе это позволить. - А как насчет тебя? - Энчи спрашивает, больше не глядя на него, когда она возвращается к своим бумагам, рассеянно вертя ручку. Он моргает. - Я не уверен, - говорит он, находя осторожность в своих собственных словах, наблюдая за ней, чтобы увидеть, удалось ли ему ранить ее, признав свою неуверенность. - Я не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь по-настоящему что-то любил. Может быть, я на это не способен. Девушка поворачивается к нему, слегка нахмурив брови, и смотрит на него с той же грустью, что и всякий раз, когда он признается, что иногда сомневается, человек ли он вообще. Дазай не может заставить себя встретиться с ней взглядом в этот раз, чувствуя вину больше, чем что-либо еще на самом деле. Потому что, хотя она думает, что могла бы полюбить его, он он не может обещать ей того же, даже если бы хотел. Он не знает, каково это было бы с самого начала, но он никогда не был достаточно самоотверженным, чтобы полностью переварить идею отдать кому-то свою веру и свое сердце настолько полно, чтобы он мог сказать, что любит их. И, конечно, его, несомненно, привлекает Энчи, и он признает связь и понимание, которые они разделяют, признавая, что она избавляет его от кажущегося бесконечным одиночества на несколько мгновений чистого блаженства и что это - они - что-то значит для него. Но он не знает, есть ли у него то, что нужно, чтобы превратить их связь в любовь. По правде говоря, он даже не знает, способны ли они найти это друг в друге, когда их понимание основано на их смертоносной природе, общей жестокости и чувстве утопления, от которого они бегут так же сильно, как и навстречу. Он ненавидит незнание вещей. Он ненавидит мысль о том, чтобы подвести ее еще больше. - Ты думаешь, мы сами себя обрекли на неудачу, Паслен? Долгое время она молчит, не отрывая глаз от лежащих перед ней бумаг, хотя он знает, что она видит их насквозь. И затем, когда она наконец заговаривает, становится так тихо, что он почти пропускает это. - Я не знаю, - шепчет она, и точно так же он чувствует, как что-то внутри него болит от разбитого сердца или тоски - он не уверен. Он наполовину надеялся, что она неодобрительно нахмурится на него, с немедленным предостережением на устах, потому что она всегда больше надеялась на них двоих, и он думает, что хотел услышать, как она говорит, что верит в них, чтобы он мог обманывать себя в мечтах об этом притворстве еще немного. И вдруг ему захотелось узнать. Ему нужно быть уверенным, что лучшая часть его не стыдится этого пути, который они выбрали так неопровержимо, что теперь они, возможно, не смогут повернуть назад, поэтому он спрашивает ее. - Ты сожалеешь об этом? Энчи моргает, пораженная отчаянием, сквозящим в его словах, которое просочилось внутрь, несмотря на все его усилия сохранять безразличие. - Нет, - говорит она, опустив плечи, честная и открытая, чтобы он мог это видеть. Сейчас, больше, чем когда-либо, ему нужно прочесть правду, которую она не скрывает. Это по-детски, но ему приятно, и она слегка улыбается, потому что, вероятно, догадывается. Подзывая его к себе, она встает, чтобы заключить его в объятия, утопая в своем присутствии и опьяняющем облегчении, которое она приносит ему, просто прижимая его к себе и позволяя ему раствориться в ней. - Хотя ты должна пожалеть об этом, - бормочет он, пряча лицо в ложбинке между ее шеей и плечом. - Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет соответствовать твоему свету. Кто-то, кто сможет полюбить тебя, когда ты будешь готова полюбить его. Вместо этого ты моя, а я твой, и я слишком эгоистичен, чтобы отпустить тебя. Он скорее чувствует, как у нее перехватывает дыхание, чем слышит его, но она так же быстро расслабляется, перебирает пальцами его кудри и успокаивающе проводит по голове - знакомое движение, от которого он вздыхает. - Тогда не отпускай, - шепчет она ему, и когда он отстраняется, чтобы посмотреть на нее, в широко раскрытых, ранимых глазах, украшающих ее лицо, есть что-то почти умоляющее. - Не отпускай, и я никогда не буду просить тебя об этом. Я не хочу, чтобы кто-то соответствовал тому свету, который ты видишь во мне, Дазай. Я хочу тебя. И снова у него перехватило дыхание, оставив его ошеломленным и в благоговейном страхе перед девушкой - богиней - в его объятиях. Он не знает точно, когда именно, но он наклоняется, чтобы поцеловать ее, лихорадочно и отчаянно, когда она прижимается к нему, их тела прижаты друг к другу на ее столе, между ними слишком много тепла, чтобы он мог мыслить здраво. И это может быть несправедливо, потому что он, возможно, никогда ее не полюбит, но он прижимается к ней, высказывая языком претензии, которые, как он знает, ему нельзя позволять предъявлять, когда есть те, кто гораздо больше заслуживает ее, чем он. Но это не имеет значения, не так ли? Это он ей нужен, и он опьянен ощущением того, что он желанный и оттого, что его хотят. О том, что нуждаешься. - Ты доверяешь мне? - спрашивает он, тяжело дыша, прижимаясь лбом к ее лбу. Он думает, что так она выглядит божественно: глаза полуприкрыты, потемнели от смутного удовольствия, которым он гордится, губы припухли, дыхание учащенное. Самообладание Энчи нелегко поколебать, и она стала намного лучше уклоняться от его попыток удивить ее, поэтому, когда ему удается заставить ее выглядеть такой взволнованной и потрясенной, он наслаждается этим. - Да, - тихо заявляет она, глядя на него снизу вверх и проводя пальцами по его подбородку. Дазай улыбается, криво и довольно одновременно. - Ты не должна, - сообщает он ей. - Я могу причинить тебе боль. Мы оба можем в конечном итоге сгореть. На этот раз именно она крадет у него поцелуй, отстраняясь прежде, чем он успевает должным образом отреагировать. Ее улыбка застенчива, но он видит понимающую грусть, которую она пытается скрыть. - И все же, я все равно тебе доверяю. - наклонив голову, она пожимает плечами. - Полагаю, это делает меня немного глупой. - Возможно. - Впрочем, все в порядке, - вздыхает она. - Каждый человек - чей-то дурак. Я твоя. Ее слова проникают в него, вызывая смутное ощущение тепла глубоко-глубоко внутри, которое затуманивает всю логику желанием. С нуждой. Для нее. Потому что это не любовь. Этого может никогда и не быть. Но бесспорно, что он принадлежит ей, а она - ему. И если они в конечном итоге сгорят, он думает, что это того стоило.