Свет звёзд судьбы: история любви Арагорна и Леголаса

             Конница шла впереди — стремительно, как ветер с холмов, а позади, в пыли дороги, шагали пешие воины. Великое войско двигалось на выручку Гондору: огромное по меркам Рохана, но всё же недостаточное, чтобы сокрушить мрак, надвигающийся с востока. Каждый из них знал это. Но не победа была сейчас главной — главное было успеть.       На третий день пути они остановились: подножие Белых Гор приняло лагерь, как немая стража, простираясь стеной между Роханом и владениями южных людей. Неподалёку, среди серых камней и древних троп, высилась крепость Дунхарроу. Туда и направился король Теоден со своей свитой, тогда как основная часть войска осталась в долине, раскинув шатры у подножия великой гряды.       Но что пугало на этом, казалось, безопасном пике — ущелье, известное как Тропа Мёртвых. Кони боялись даже дышать в эту сторону, постоянно фыркали на воинов и отходили подальше. Рохиррим сами косо поглядывали на зловонное место. И вот только один, только названный надеждою, Арагорн, словно зачарованный, подошёл вплотную к дороге. Между скал веяло холодом и мраком, деревья там превратились в кустарники. Каждая клетка от взгляда вдаль будто дрожала, а после... после послышался шёпот. Много чего в своей жизни слыхал Странник с севера, но не такого шёпота, который проникал в сознание, умрачал душу и ум, заставлял терять всё светлое. Всё светлое, кроме...       — Арагорн!       Кто-то схватил уходящего всё глубже и глубже за руку и потащил назад.       — Не нравятся мне речи роханцев об этом месте. Чего ж ты прёшь туда, как на пиршество? — конечно, это был Гимли. С привычным юмором, но и не без волнения за друга.       Арагорн ничего не сказал, только кивнул, последний раз глянув между скал. Никто не мог знать, что сейчас происходит в его мыслях. А единственный, кто мог догадываться, сам предпочёл место подальше отсюда. Сын Трандуила стоял на краю крепости, глядя вниз, на войско. Затем к нему подошёл проницательный Мерри.       — Выглядишь обеспокоенным.       — Как и все мы, — улыбнулся Леголас. — Многие стараются не выказывать этого, но им страшно.       — Значит, ты — один из многих. Можешь не удивляться, если приложить капельку здравого рассудка и внимания, любой увидит, как тебе не по себе. Только вот причина в мраке нашего пути или в чём-то конкретном — уже не мне догадываться.       Эльф вскинул бровь, улавливая намёки хоббита.       — Спасибо за такую внимательность, мой друг. А сейчас не пора ли отдохнуть? Нам предстоит долгий путь. А потом, боюсь, будет не до опочевания.       — Во мне сил на пятерых хватит, но ты прав. Доброй ночи.       — Доброй, Мериадок.       Но Леголас остался стоять.       Когда небо уже укрылось ночными тучами, в долине раздался звук рога — глухой, как эхо далёкой бури. Воины Рохана торопливо зажигали костры, но ни криков, ни боевой тревоги не было слышно. Лагерь замер, будто сам воздух прислушивался.       В крепости все были наготове. Арагорн стоял рядом с Леголасом, и в напряжённой тишине они переглянулись. На узкой тропе, ведущей от подножия гор к укреплению, послышался многократный стук копыт. Лошади. Много.       Неведомое приближалось, но в груди у многих вспыхнула искра — а вдруг… помощь?       И на этот раз надежда не солгала.       Первым на возвышенное плато въехал всадник в сером плаще с глубоким капюшоном. Его конь сделал всего несколько шагов, как вперед вырвался Арагорн.       — Mellon nin! — оклик его был полон изумления и радости.       Теоден с Эомером переглянулись, настороженные. Эовин, стоявшая рядом, всматривалась в происходящее молча, с пристальным вниманием. Шёпоты пробежали по рядам рохиррим.       Путник, не говоря ни слова, спешился и, сбросив плащ, распахнул объятия навстречу Арагорну. Они обнялись крепко, как те, кто слишком долго ждал встречи. Он был чем-то похож на самого Странника: высокий, с волнистыми, почти серыми волосами до плеч, черты лица — строгие, обветренные.       — Не думал, что увижу тебя в этот час, — в голосе Арагорна проступила улыбка. — Что привело тебя сюда, Хальбарад? И кто с тобой?       — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — сказал тот с усмешкой. Он отступил в сторону, и из-за его плеч вышли двое эльфов в серебристых плащах.       Арагорн замер.       — Быть не может...       Из теней выступили Элладан и Эльрохир — одинаково высокие, с гладкими тёмными волосами, холодными серыми глазами и тем светом в лицах, что бывает лишь у Высоких эльфов.       — Неужели мы сумели удивить тебя, брат? — усмехнулся Эльрохир. — Когда-то мы искали битв бок о бок, и ты не знал страха.       — Я уже почти утратил надежду увидеть кого-то из вас вновь, — тихо ответил Арагорн.       — А ты и есть Надежда, помнишь? — напомнил Элладан. — Эстель. Не забывай своего имени. Приехали мы на твой зов.       Вопросительно изогнув брови, Элессар уже было спросил, что за зов, но тут король Теоден сделал шаг вперёд.       — Я слышу речи, полные старины и братства, но не понимаю, кто перед нами. Назови нам своих друзей, сын Араторна.       Тот выпрямился.       — Это Хальбарад, мой друг, родич и предводитель дунэдайнов Севера. Те, кто стоят за ним, — это мой народ, потомки Нуменора. А эти двое — Элладан и Эльрохир, сыновья Элронда Полуэльфа, владыки Ривенделла. Мои братья. Молчание повисло над поляной. Рохиррим в изумлении и благоговении смотрели на пришедших, как на посланников древних времён.       — Тогда пусть и звёзды будут к нам милостивы, — произнёс Теоден. — Ибо ночь, в которую приходят такие гости, может стать началом великого дня.       — Galad e-guil nin, — едва слышно прошептал Леголас, но знал, что те, кому это посвящено, услышат.       Он поклонился им, по-эльфийски — не столь формально, сколько уважительно, с тем молчаливым почтением, которое лишь Перворождённый может выразить жестом без слов.       — Братья из Ривенделла, не думал узреть вас на земле смертных в такой час.       Элладан сдержанно кивнул:       — И мы не ожидали видеть тебя, сын Трандуила. Но нити времени плетутся странно, когда дни становятся короткими.       — Слишком короткими, — откликнулся Леголас. Он на миг отвёл взгляд, глядя на небо над Белыми Горами. — Нам всё труднее находить друг друга в мире, где шумят человеческие проклятья и битвы.       — Но ты всё ещё стоишь рядом с ним, как и прежде? — едва заметно усмехнулся Эльрохир.       Молча эльф кивнул и на мгновение бросил взгляд на Арагорна, что сейчас словно ожил.       — Пока не окончится всё. Или начнётся новое.       Гимли в этот миг остановился перед троицей эльфов, оглядел каждого с головы до ног — как будто намеревался оценить их боеспособность, длину ушей и уровень заносчивости. Кашлянул, будто хотел вытеснить всю утончённость из воздуха.       — Ну-ну, — проворчал он, — значит, Арагорн теперь с людьми, Леголас с эльфами, а мне куда, выходит? В подвал? И вообще, я уж думал, что этот белобрысый — единственный сумел выжить в дикой природе. Или вы всегда выезжаете гуртом, чтобы не потеряться?       Эльрохир фыркнул.       — Нас и правда бывает трудно отличить. Особенно тем, кто смотрит только вверх, потому что ниже глаз ничего не видно.       — Но всё же удивительно: один гном, и он умудряется быть громче тридцати дунэдайнов, — усмехнулся Элладан.       — Потому что, в отличие от вас, я говорю делом, а не дыханием леса! — возразил Гимли. — С вашими стихами в бою много не навоюешь. Пока вы декламируете эпос, враг уже убежал.       — Не суди о поэзии, пока сам не научишься складывать что-то длиннее боевой песни про топор и ужин, Гимли, — добавил Леголас.       — О! — воскликнул гном. — Я однажды сложил балладу про ужин. Очень трагичная, кстати, потому что еды было мало.       Эльрохир повернулся к Элладану, специально громко произнося:       — Как по-твоему, это и есть тот самый гном, о котором писал отец в посланиях? Смешной, но опасный?       — Несомненно, — кивнул близнец. — Мал, да удал. Особенно если разозлить.       — Смотри, чтобы я не показал, насколько удал! — сын Глоина подбоченился, и топор на его поясе опасно качнулся. — Я тут один за всех гномов. Пока вы трое сияете, я сражаюсь.       — Ты сражаешься и сияешь, друг мой. Вспомни наш счёт убитых урук-хаев, — Зеленолист подмигнул.       — Ну хоть ты меня ценишь, ушастый. В отличие от этих двух одинаковых заносчивых зеркал.       Эльрохир наклонился к брату и прошептал:       — А если бы у нас был третий, выжил бы Гимли?       — Без шансов.       Прибывших разместили в шатрах, и вскоре все собрались на вечернюю трапезу. Почти все. Двое на неё не явились, и это породило тревожные мысли. Эовин и Леголас сидели рядом, словно в ожидании. Оба молчали, напряжённые. То ли гордость, то ли любовь удерживали их от множества вопросов, что рвались наружу. Тишину нарушил Мерри. Он не мог уснуть — слишком многое случилось за день.       — Арагорн-то где?       — Он наверху, на башне. — Тут как тут отозвался принц. — И Хальбарад с ним. Поразмыслить ему надо.       — Тёмный они народ, эти пришельцы, — сказал Гимли. — Витязи, конечно, на подбор, могучие, статные, роханцы рядом с ними сущие дети, а про хоббита я вовсе молчу. А эти суровые такие, прям как Арагорн. Ну, в смысле, слова лишнего от них не дождёшься.       — Это народ Арагорна, что ты хотел...       — А чего они вообще приехали, Леголас, не знаешь? — не отставал с вопросами Брендибак.       — Сами же сказали, — вмешался гном, — прибыли на какой-то зов. Быть может, Гэндальф смог послать им весточку.       — Нет, — произнёс Леголас. — Не Гэндальф.       Оба и Эовин взглянули на него с удивлением.       — Это была Леди Галадриэль.       — Владычица Зачарованного Леса! Вот, кто на самом деле читает сердца и выполняет заветные желания. А если бы она сама явилась...       — Это ты уже наглеешь, — усмехнулся Леголас. — Если бы она явилась... но нет. Ни мои, ни твои уже не придут нам на помощь.       При этих словах он опустил взгляд и замкнулся ещё глубже. Никто не знал, как давно он расстался со своим отцом. Только Арагорн. Но даже тому невозможно передать всю тяжесть тоскливой безысходности, что жила в сердце эльфа. Надеяться, что случится чудо и король Темнолесья приедет — сам или с тысячей воинов — было глупо. Он не станет рисковать даже одним воином ради людей.       Хотя… Одного воина он всё-таки послал. Самого близкого. Своего единственного сына. Принц едва заметно ухмыльнулся себе. Нет, если бы отец узнал, что его наследник чуть не вырезал себе сердце ради смертного… тогда он перестал бы быть и сыном, и наследником. Да и эльфом — тоже.       Он стал бы позором. Для всех. Но прежде всего — для самого себя.       Вскоре возвратились двое дунэдайнов. Лица их были мрачны, но в глазах — решимость. Арагорн шагнул вперёд и склонился перед Теоденом.       — Государь, — сказал он, — пришло время идти разными путями. Я должен покинуть вас. Мои спутники и я — нам предстоит другая дорога. Мы направимся на восток как можно скорее. И единственный путь для этого — Тропа Мертвецов.       Леголаса словно поразила молния. Он растерянно взглянул на Гимли, а затем в упор только на Арагорна. Король резко поднял голову.       — Тропа Мертвецов... Ты ведь знаешь, что оттуда смертные не возвращаются. Даже рохиррим, которым ведомы тайные тропы гор, избегают тех мест.       — Знаю, — спокойно ответил Странник. — Но иного пути у нас нет. Тень сгущается, и надежда не придёт по открытым дорогам.       — Мудрость — не в том, чтобы искать гибель, — вмешался Эомер, вглядываясь в лицо Арагорна. — Даже если ты вестник древней крови. Ты знаешь, что мы не трусы. Но это... это путь в смерть.       — Я не иду туда по воле безрассудства. Я иду, потому что должен. Это не просто путь сквозь тьму — это путь к ответу, к долгу, которому много веков.       Теоден долго молчал. Потом тяжело вздохнул:       — Если ты воистину тот, кем тебя называли старые сказания, может, тебе и суждено пройти по той тропе. Но знай: я бы не пустил за тобой ни одного живого человека.       — Я и не прошу, — тихо ответил Арагорн. — Но мои спутники идут со мной по собственной воле. Ради жизни в грядущих днях.       Эомер покачал головой, взвешивая услышанное:       — Мы увидим тебя вновь, сын Араторна?       — Если звёзды будут милостивы. Или если долги мёртвых будут исполнены.       — Когда вы уходите? — спросил напоследок Теоден.       — На рассвете.

***

      Близился рассвет. Тьма над горизонтом редела, но день ещё не родился.       Тридцать дунэдайнов, что пришли с севера, не сомкнули глаз. Они молчали, словно битва уже началась — в их сердцах, в памяти, в крови.       Остальные шептались между собой. И в этих шёпотах звучало тревожное:       — Они безумцы…       — Мы потеряем их…       — Это путь в смерть…       Но всё уже было предрешено.       Эстель попросил оставить его до поры до времени одного. Лишь когда он вышел из шатра с вещами и оружием, его окликнули.       — Арагорн!       Этот приветственный голос принадлежал никому иному, как роханской принцессе.       — Арагорн... зачем ты едешь этим гиблым путём?       — Затем, что иначе нельзя. Только так можно опередить Саурона. Я не ищу смерти, Эовин. Если бы мог, я бы остался Странником — без долга, без короны, без войны. Но судьба не оставила мне выбора.       Девушка молчала. Потом вдруг положила руку на высокое плечо Арагорна.       — Если так, то хорошо. Тогда позволь мне ехать с тобой. Позволь мне сражаться за тебя.       — Ты должна остаться со своим народом.       — Только и слышу, что кому-то что-то должна! — глаза Эовин вспыхнули. — Разве я не из рода Эорла? Я воительница или нянька? Женщина, говорите, значит надо сидеть дома. Опекать отцов и мужей. Встречать радостно тех, кто со славой вернулся с поля битвы.       — Быть может, уже встречать будет некого, — угрюмо сказал Арагорн.       — Тогда что ж… Тогда сгорят дома, и с ними — наши песни, наши имена, и нас забудут. А я останусь среди пепла — живая, но никому не нужная. Я не боюсь боли. Не боюсь смерти.       — А чего ты боишься? — резко посмотрел ей в глаза Странник.       — Клетки. Клетки с решётками из страха и обязанностей. Жизни, где мне не позволено быть собой.       — Значит, ты из неё вырвешься. Но в наш путь взять тебя я не могу.       — Так же, как не можешь взять своих друзей! Они идут за тобой, потому что хотят быть рядом. Потому что они любят тебя!       На этих словах она отвернулась и исчезла в предрассветной тьме, оставив Арагорна стоять в одиночестве — среди шагов судьбы, к которым он шёл всю свою жизнь.       Когда все уже сидели в седле, молча готовясь к дороге, оставалось лишь ждать одного — того, кто поведёт через Тропу Мёртвых. Наследника Исильдура. Все взгляды были обращены к шатру.       И вот он вышел — молчаливый, собранный, будто уже вступил в иное измерение, где нет страха и сомнений. Но его путь нагло преградил Гимли, встав прямо перед ним, руки в боки, борода растрёпана, глаза сверкают.       — Неслыханно! — возмущённо воскликнул он. — Тридцать верзил с севера — пожалуйста. А мы, значит, с тобой полмира протопали, и на пороге смерти нам: «Останьтесь»? Не выйдет!       — Я не хочу рисковать вашими жизнями. Ни твоей, ни... Леголаса.       — Не хочет он, пф. Мы зря тарабанились за тобой с самого начала? А Леголаса ты сюда вовсе не приплетай! Не понял разве, что он умрёт скорее вдали от тебя, чем рядом в бою? Даже я, такой далёкий от ваших эльфо-человеческих тонкостей, и то понимаю.       Арагорн вздохнул. Что правда, то правда. Он боялся. До дрожи в сердце. За каждого из них. Но особенно — за него. Потому что в этот раз он вёл в самое сердце смерти не только армию… а всех, кого любил.       — Гимли прав, — послышался спокойный голос, и из-за его спины вышел Леголас, ведя за повод повод своего коня. — Мы с ним, между прочим, не закончили наш счёт. И ты знаешь, отговорить гнома — невозможно. Даже если очень захотеть.       Встретились два взгляда, и оба увидели любовь за всеми словами обороны. Потом Леголас опустил глаза и заметил цепочку на шеё своего дражайшего друга. Он знал, чей это дар. — Да хранит тебя её Свет, — прошептал он. Подал руку Гимли, помогая ему забраться в седло. И подумал про себя: «и пусть, как просила Эовин, я буду твоим щитом. Даже если ценой своей жизни».       Брего с Арагорном вышел вперёд, и отряд направился во мрак ущелья.

***

      Предрассветная мгла лежала, как покрывало скорби. Не было ни ветра, ни пения птиц, даже утренний иней казался замершим. Восходящее солнце заслонял гребень Горы Призраков. Никто не говорил. Только редкий храп коня нарушал безмолвие. Вскоре путь свернул в сторону гор, и все увидели тёмный разлом — зияющую пасть ущелья под названием Димхольт. Это было место, от которого даже камни отступали. Земля не звала туда. Но Арагорн звал. Перед путниками открылась чёрная арка ворот, глубины которой были неизвестны. На ней были выведены загадочные рисунки, а сами врата источали туман.       — Что-то у меня кровь леденеет, — отозвался Гимли.       Кони отказывались заходить в страшную небывалость. Однако Арагорн словно смог наделить своей уверенностью Брего, и, спешившись, первым повёл копытного друга внутрь. Остальные последовали примеру. Только Арод, серый конь, доставшийся Леголасу, не мог пересилить страх: что там говорить, сам эльф бы ни за что не отправился туда. Но Арагорн. Арагорн звал. Поэтому пришлось.       Когда одними из последних спустились вместе с лошадьми Леголас с Элладаном, Гимли сам себя остыдил.       — Чтобы эльф и первым лез под землю, а гном боялся! Лишь бы родичи не узнали...       Тени начали сгущаться. Сначала как нечто на краю взгляда. Потом — ближе. Вдоль стен, у самых стремнин, между конями и копытами. Их нельзя было назвать фигурами: лишь холодные складки пустоты, чьё присутствие чувствовалось кожей, а не глазами. Даже дунэдайны начали пригибать головы, крепче сжимая поводья.       Леголас чувствовал больше. Он был частью живого мира — и этот мир здесь молчал. Камни, которым он доверял, не отзывались. Воздух не дышал. Всё отступило. Всё отвернулось. Свет в нём — природный, лёгкий, сияющий от лесов и звёзд — гас медленно, мучительно. Он ощущал это не как слабость, а как отмирание. Будто кто-то выдёргивал по нитям его самость, оставляя лишь форму.       Тьма не нападала. Она вкрадывалась. Она знала, кого выбирать. Его мысли начали путаться, чувство времени исчезло. Он ощущал тяжесть мёртвых взглядов. Они не приближались, но были везде. Они не касались, но давили. Они не говорили, но навязывали забвение. Шаг эльфа не сбивался, осанка не менялась, но внутри что-то медленно кричало, словно корни дерева, умирающего под слоем яда. И всё же он не остановился. Не свернул. Не отступил.       Он шёл, потому что впереди был Арагорн, словно якорь, державший весь отряд.

***

      Странник выступил вперёд, и в его руке вспыхнул Андурил, отлитый заново из осколков Нарсила. Сверкнул во мраке, будто принесённый с высот, где по-прежнему поют звёзды. Свет клинка отразился в пустых тенях, колебля воздух между мирами.       — Видите этот меч? — громко и чётко произнёс он, голосом, от которого даже мёртвые, казалось, затаили дыхание. Он не был больше просто Арагорном. Он стоял, как король, рождённый из пепла веков. — Вы знаете, кому он принадлежал. Тому, кого вы предали. Настал ваш час исполнить клятву. Ибо перед вами стоит наследник Исильдура. Я — Элессар, законный король Гондора, наследие Нуменора. И вы пойдёте за мной. Вы восстанете — и сразитесь против Саурона в этот час.       Гул прошёл по безмолвным теням. Погасший воздух начал шевелиться. В глубинах ущелья тени задвигались — осторожно, неуверенно, но подчинённо. Они почувствовали силу. Почувствовали право. Почувствовали зов крови, что давно высохла, но осталась в долге.       Воины, что стояли позади — дунэдайны, эльфы, гном — забыли страх. Лица, искажённые тревогой, медленно наполнились светом. В них вернулась воля. В них вернулась цель.       — Да-а... — пробормотал Гимли, ошеломлённый. — Вот уж не думал, что у Странника может быть такая... королевская самооценка.       — Небось, от Перворождённых заразился, — шепнул Элладан, не отрывая взгляда.       Принц Темнолесья не сказал ни слова. Он стоял чуть в стороне, опустив руки, но его лицо отражало глубокое потрясение. Не страх. Не удивление. Восхищение, граничащее с благоговением. Он видел в этом человеке больше, чем просто вождя. Он знал — это не игра. Это было восхождение.

***

      Сквозь пелену дыма и пепла город задыхался. Башни дрожали от грохота, улицы устилались пеплом и телами. Крики, вой, удары таранов — всё это заполняло собой каждую улицу, каждый камень.       Пиппин сидел на ступеньках, вжимаясь в каменную стену, как будто в ней можно было найти утешение. Сапфировое небо над ним выгорело до серого, а сердце всё не унималось. Гэндальф стоял рядом, с посохом, белым, как снег, и смотрел на главные ворота, за которыми бушевал ад. Наконец, хоббит прошептал:       — Похоже, это будет нашим концом.       — Концом? — маг вопросительно посмотрел сверху вниз. — Нет, смерть это ещё не конец.       — А что тогда?       — Когда умрёшь, тебе откроется окно в новую, прекрасную жизнь. Перед тобой раскинутся белые берега. Чистые поля и зелёные равнины. Понятие времени потеряет свой смысл.       — Звучит неплохо... — глаза Тука заслезились. — Но я бы так хотел хоть ещё раз закурить с Мерри трубочного зелья из Шира. И снова увидеть Брендидуин. И Фродо с Сэмом...       — Кто знает, вдруг увидишь. Надежда таится совсем рядом.       Следующий миг сопроводился громким обрушением очередной стены первого яруса Минас-Тирита, от чего хоббит содрогнулся. Но тут зазвучали рога и трубы. Они были совсем непохожи на харадские или умбарские, которые звучали во время облоги. Это был Рохан. Теоден пришёл на помощь.       Роханцы стояли, оседлав коней, измождённые, но несломленные. Их король держался в седле, как древний дуб в бурю. Его волосы развевались, глаза горели — но плечи уже знали: впереди конец.       — Смерть! — прокатилось над полем. Голос Эомера разрезал воздух, как клинок.       — Смерть! — ответили ряды.       — Смерть! — вторили Эовин и Мерри, дрожащие, но обнажившие мечи.       И они рванулись.       Первые ряды орков были сметены, как солома огнём. Копья ломались, мечи гнулись. Люди кричали — от ярости, от боли, от верности. Но за первыми волнами шли новые, и новые, и новые. Варги, южане с изогнутыми клинками, моргульские чудовища, что рвали плоть без звука. Кони падали, спотыкались о мёртвых. Люди поднимались, даже раненые, даже без шлемов, и бились дальше. Кто-то терял руку, кто-то — друга. А кто-то — страх. Затем за потерей страха явилась и надежда. Радость на секунду вернулась в сердца. Подмога.       Заговорила сама смерть, встала против того, кто её породил. Мёртвые ринулись в бой. Они не вопили, они шли стеной. Сквозь строи орков, сквозь зверей, сквозь всё. Где касалась их тень — начиналось разрушение. Щиты разлетались. Мечи скользили мимо, как по воздуху. Псы войны визжали и бежали прочь. Даже тролли, огромные, слепые от ярости, пятясь, пытались ударить по невидимым врагам, но били в пустоту.       Вёл мёртвых тот, кого раньше не видывали в этих землях. Да и вообще не видывало Средиземье. Пламя Запада искрилось в его руках, сносило одним чётким ударом головы и рубило пополам, ополаскивая кровью всё вокруг. Взгляд — режущая сталь. Крик способен призвать даже мёртвых, которые не подвержены клятве. Это был не Странник. Это был Арагорн, наследник Исильдура.       Одному ему приписывать всю славу было бы неправильно, ведь слева его словно охранял принц. Его движения были музыкой войны: точной, неостановимой, совершенной. Стрелы летели в тех, кто уже не верил в поражение. Он был, как рассвет, пробивающийся сквозь мглу. Лицо светилось хладной яростью, а глаза искали одного: выживет ли тот, кого он любит.       Справа — Гимли, рвавший в клочья оставшихся в живых. Ни один орк не прошёл мимо него. Он не был бы гномом, если бы не держал счёт, и клялся, что обгонит эльфа, даже если под ногами не земля, а прах веков.       Позади — Элладан и Эльрохир, с которыми он обучался искусству войны и в детстве дрался на деревянных мечах. Эти двое были продолжением него самого. Так же, как и тридцать славных дунэдайн, что бились за десятерых на каждого.       Близилось к вечеру, но даже закатные лучи не пробивались через гущу, что шла с Мордора. Силы истощались, но не прекращался бой. Когда один из последних олифантов — чудовище с башней и рядами вооружённых харадрим — ринулся ко внутреннему кольцу обороны, Арагорн заметил это первым. И понял: никто из живущих не успеет его остановить. Никто, кроме одного.       — Леголас!       Тотчас же эльф откликнулся в страхе, что с человеком произошла беда. Узрев цель, всё понял без слов.       — Пятьдесят...пять, — тяжко вздохнув, Леголас перехватил лук и кинулся на тварь.       Гимли бы и глазом моргнуть не успел — ловкий сын леса, держась за канаты, летит по боку существа. Следующие шаги были танцем. Параллельно он стрелял, бил, убивал. Один из харадрим всё же задел его плечо — тонкая струйка крови побежала по рукаву, но ответ Леголаса был лаконичен: локоть в гортань, и вражеский хрип исчез в грохоте боя. Остался вожак и сам олифант. Они схлестнулись. Несколько ударов, и вот враг упал с высоты, разбившись у копыт собственного зверя. Последние три стрелы ушли на взвешенный выстрел прямо в гигантский череп. Чудовище замедлило ход, изогнуло шею, и, пошатываясь, начало валиться набок. Тело начало падать, последние шаги олифант проделывал не глядя, так что давил своих же. Хобот был для Леголаса единственным здравым решением для спуска, потому момент — эльф, сдерживая равновесие, скатывается по нему. Вот и земля под ногами. И каково же было его удивление, когда он рухнул прямо в крепкие руки Арагорна. Рухнул и...словно обессилел. Закрыл глаза. Всё. Он тут и простоит. Не будет разлучаться с этим родным теплом.       — Это считается за одного! — прохрипел Гимли, подходя, перемазанный в крови до самого носа.       Приступ почти истерического смеха накрыл Леголаса, и он отлип от Арагорна. Вокруг всё продолжались крики, звуки режущей тела стали, иногда звук рога на отступление.       — Надо с этим заканчивать... — прошептал эльф.       Арагорн задержал его. Рука, по локоть в чужой крови, коснулась плеча с тем же трепетом, как будто держал лепесток.       — Вернись живым. Пожалуйста.       В глазах Зеленолиста что-то дрогнуло. И он кивнул — коротко, резко, как клянусь.       А потом они кинулись в последний рывок.       Когда солнце наконец пробилось сквозь гарь и пепел над Пеленнорскими полями, его свет лег на искорёженное тело земли, напитанное кровью и дымом. Бой утихал, но кто-то корчился в последних вздохах, кто-то звал по имени павших. Поле было усеяно трупами: людьми, орками, животными. Несчётные утраты понёс людской род. Много времени пройдёт, прежде чем две великие страны, бок о бок сразившиеся в решающий час, восстановят численность населения.       Что было самым болючим — смотреть, как умирает великий роханский король. Видели это немногие, проливая слёзы и зная наверняка: он погиб как герой. Но вот вынести смерти Эовин не смог никто. Вопль Эомера разнёсся над полем погромче, чем крик назгул.       — Не уберёг… — прохрипел он, опускаясь на колени. — Не защитил...       Он прижал сестру к груди. Белую, хрупкую, как фигура из мрамора. Волосы её слиплись от крови, глаза были закрыты, тело обмякло, и он чувствовал, как уходит последнее тепло. Рядом мужчина заметил Мерри — крошечное тело в разбитом доспехе, раскинутое на земле совсем недалеко. От этого хотелось выть, крушить, мстить, и умирать, убивая. Но всё, что Эомер мог, так это обнимать сестру и повторять её имя, будто силой любви вернёт её обратно.       Тем временем, Арагорн стоял перед безмолвной армией. Призрачные воины, выполнившие свой последний долг, молча ожидали его слова.       — Вы сразились достойно. Благодарю. Ваша клятва исполнена, будьте свободны.       Издали за зрелищем рассеивания томных душ наблюдал Митрандир, кивая сам себе.       — Арагорн! — окликнул голос.       Усталый взгляд поднялся на эльфа.       — Боюсь, Эовин пала на поле боя...       — Эовин?...       Никто не ждал её здесь. Не потому что она была женщиной, а потому что никто не хотел её гибели. Она была весной Рохана. Светом среди бурь. Только Леголас, привыкший чувствовать души, ощущал на поле одну, странно яркую, пульсирующую, не похожую ни на одну другую. И вот она в руках брата.       — Она жива, — быстро осмотрев, кинул Элессар. — Но если не оказать помощь немедленно, эти слова станут ложью.       — Я понесу её, — тут же отозвался Эомер.       — А я — Мерри, — ответил эльф.       Люди выходили из города, вместе с стоящими на ногах воинами расчищали поле, закапывали отбросы битвы, готовили сжечь погребальные костры. Теодена внесли в столицу Гондора на паланкине, и все встречные склонялись. Прошли сквозь дым и пепел первых ярусов и стали подниматься по нескончаемым каменным улицам. Мерри в бреду казалось, что так всегда и будет, что его затягивает безысходное сновидение, что так ему будто и надо идти, идти и идти к неведомому концу, где никакая память не поможет. Леголас старался использовать хоть каплю словесного исцеления, чтобы облегчить мучения хоббита.       — Мерри! — вскричал знакомый голос. — Арагорн! Леголас!       Пиппин бежал навстречу, не веря. Хотелось улыбнуться, но горе и усталость были слишком сильными.       — Что случилось?       — Они храбро сражались, — ответил дунэдайн. — Сейчас им нужно как можно скорее помочь.       — Я знаю дорогу в лазарет, тут недалеко совсем, идёмте!       — До кладбища, что ли, недалеко? — слабый голос Мериадока разрезал гущу напряжения.       — Мерри! Вот теперь я тебя узнаю. Далеко тебе ещё до кладбища, нас ждут тёплые постели.       Постели и правда ждали, но пока не всех. В палатах врачевания собрали тех, кто уцелел, но оказался на грани. Не хватало ни рук, ни трав, ни надежды. Среди криков боли и стона раненых каждое движение напоминало бой, пусть уже без меча. Эовин поместили в отдельной комнате, где уже лежал сын погибшего наместника. Там же оставили Мерри. После осмотра их бескровных лиц, Арагорн присел.       — Не знаю, смогу ли спасти всех троих, — признался он негромко. — Мои силы могут оказаться слишком слабыми…       — Тебе стоит отдохнуть, — сказал Эомер, сдержанный, но встревоженный. — Хоть немного.       — Нельзя. У них нет времени. Принесите мне королевский лист.       Леголас тоже был в упадке. Но он не мог бездействовать. Неизвестно, сколько ран он залечил, сколько стрел вытащил, сколько слов на старом языке отдал умирающим, чтобы те не растворились во мраке без следа. Эльф не чувствовал тела, но не позволял себе остановиться. Человеческая боль с каждым днём становилась роднее и тяжелее. Прошли почти сутки. И самым окрыляющим, что за них случилось — слова главной целительницы Иореты. Она всё не могла уняться, верила, что где-то затесался истинный король Гондора. Эти слова облетели палаты быстрее ветра. Люди начинали верить: король вернулся. Он никого не оставил.       — Руки короля — руки целителя, — твердила она. — Только тот, кто сам отдаёт всё ради спасения других, и достоин быть нашим правителем.       Принц думал, как же она права. Вряд-ли человек позволил себе малейшую долю отдыха. В этом ведь и был весь Арагорн.