Глава 17. Безумие
20 июня 2026 г., 22:31
Пока сознание Леголаса покоилось под сенью гигантского дуба в призрачном Лихолесье, мысли об Арагорне оставались единственным, что сдерживало слёзы. Эльф упорно, с каким-то отчаянным трепетом перебирал в памяти их счастливые мгновения. Вспоминал, как заснул рядом с ним под раскидистыми ветвями Лориэна; вспоминал, как они беззаботно дурачились в воде, забыв о статусах и долге; вспоминал их объятия у берегов Андуина и то, как он читал вслух будущему королю в Рохане... Их самую первую встречу.
Его бледные губы сами собой раздвигались в нежной улыбке от этих сокровенных воспоминаний. Теперь Леголас наконец понял, чего именно он ждёт в этом промежуточном мире. Он ждал возможности попрощаться с Арагорном. От этой мысли в груди ныло, но он продолжал цепляться за пережитое счастье, и боль отступала.
Внезапно соткалось удивительное. Гуща вековых деревьев его памяти начала расступаться, заливаясь чистым, туманным светом. Отголоски природы, журчание ручья и далёкий шум водопада вмиг затихли, словно поляну окутали прозрачным стеклянным шаром. Время и пространство замерли.
Пред его взором предстала Она. Лишь древние легенды Нолдор могли передать её величие, и уж точно никто в Третью эпоху даже не грезил увидеть её наяву. Волосы её были бледны и чисты, как первозданный свет Луны, подолы платья нежной серебристой пеленой окутывали траву, а глаза... по этим глазам, бездонным и полным вековой скорби всего мира, Леголас узнал её мгновенно.
Ниэнна. Одна из Валар. Та, кто оплакивает каждую рану Арды и знает все печали детей Эру.
Эльф испуганно поднялся на ноги и склонился в глубоком, благоговейном поклоне.
— Не беспокойся, дитя, ни к чему эти формальности, — голос Вала прозвучал подобно тёплому молоку, окутывал, убаюкивал и мгновенно унимал всякую дрожь. Она говорила на чистом, певучем Квенья. — Ты сильно устал. Я вижу твою боль.
— Мне больно из-за любви, — тихо отозвался принц, не поднимая глаз. — Но я не думаю, что Арагорну будет так же тяжело... Он сильный. Время излечит его.
— Неискренни твои слова, — мягко упрекнула Ниэнна, и в её голосе звякнула чистая струна правды. — Ты пытаешься обмануть самого себя, дитя, лишь бы твоё собственное угасание не казалось столь скорбным.
Леголас прерывисто вздохнул, и его напускная сдержанность рухнула:
— Помоги мне, прошу. Если не мне, то помоги ему! Я не смогу продолжать существование в Чертогах Мандоса, зная, что мой король страдает там, на смертной земле.
— Значит, ты уже готов окончательно отправиться в Чертоги Ожидания? Туда, откуда для Перворождённых нет пути назад, к смертным?
— Так было, есть и будет. Нам уготована одна судьба, а людям — иная.
На лике Ниэнны появилась едва заметная, бесконечно милосердная улыбка.
— Дитя, Владыки Запада видели твои страдания. Ты совершил то, на что решались лишь единицы: ты почти отдал своё бессмертие за своего короля. Твоё хроа пожертвовало собой, чтобы спасти его под Чёрными вратами. И решением Валар тебе дозволено сделать выбор. За этим я и явилась к тебе.
В голубых глазах принца промелькнула робкая, безумная искра надежды, смешанная с непониманием:
— Но я ведь уже мёртв...
— Выбор за тобой, Леголас. Ты можешь навсегда отказаться от своего эльфийского бессмертия и вернуться к человеку. Ваша любовь станет примером для будущих поколений, пусть Перворождённых и осталось на этом материке совсем мало. Вы вместе сможете отстроить разрушенные города и вернуть людям веру одной лишь силой вашего союза. Но помни: когда придёт твой час, ты уйдёшь туда же, куда уйдёт и он. А люди, как тебе известно, не приходят в Чертоги Мандоса. Даже я не знаю, куда уводит их предсмертный путь за пределы кругов мира.
Принц затаил дыхание. Его голос превратился в едва слышный шелест:
— Или?..
— Или ты останешься здесь. Эсте излечит твоё израненное тело, твой дух обретёт покой в Валиноре, но скорбь по утраченному королю никогда не покинет тебя до конца времён.
Судьбоносный, страшный выбор мёртвым грузом пал на душу Леголаса. Он был готов вечно сидеть под своим дубом и безропотно ждать забвения, но решать судьбу своего бессмертия здесь и сейчас...
Впрочем, терять ему было действительно нечего. Без Арагорна любой рай показался бы ему вечной пыткой.
— Я могу... попрощаться с ним перед тем, как решу? — выдохнул он.
Вала подошла ближе. Её прохладная, светящаяся ладонь мягко огладила эльфа по волосам, касаясь бледной щеки. Ниэнна молча улыбнулась, словно её любящее сердце уже знало ответ принца, и в то же мгновение растворилась в туманном сиянии, будто её никогда и не было на этой поляне.
***
Время тянулось невыносимо медленно. Арагорн наматывал круги по приёмному покою лазарета, окончательно добивая своё и без того изнурённое состояние. Когда силы иссякли полностью, он рухнул на каменные плиты ближайшего балкона с видом на Белый Город. И в тот же миг всё исчезло. Боль, удушливые слёзы, паника — всё пропало, словно отрезало. Осталась лишь глухая темнота и совершенно сумасбродное, отрешённое состояние. Ему больше не хотелось думать. Хотелось просто лишиться этого тяжелого человеческого тела, променять собственную никчёмную жизнь на жизнь умирающего принца... Вдруг сквозь пустоту пробился тихий, едва уловимый шёпот ручья. Арагорн нахмурился. Он отчётливо слышал журчание воды. Что это? Откуда? С трудом открывая глаза, Элессар ожидал увидеть белые стены лазарета, но пред его взором предстало иное. Это была уютная, тихая и таинственная лесная поляна с исполинским дубом посредине. Цвириньканье невидимых птиц мгновенно успокаивало иссушённый разум, а мягкие лучики солнца счастливо прыгали по изумрудной траве. Серые глаза человека проследили за одним из зайчиков света и замерли. Там, под корнями дерева, сидел он. Следующим моментом стало их оглушительное воссоединение. Человек безумным вихрем кинулся к эльфу, сгрёб его в охапку, подхватил на руки и, намертво вжавшись лицом в золотые волосы, разрыдался. Громко, навзрыд, как не плакал никогда в жизни. — Лас... Лас, это ты... ты здесь... Изо всех сил стараясь держать себя в руках, Леголас не позволял собственным слезам пробиться наружу. Сейчас ему нужно было быть сильным. Нужно было показать любимому, что всё хорошо, даже если весь его мир рушился. Принц мягко отстранился, поднял голову и печально, нежно улыбнулся, оглаживая лицо Следопыта ладонями. — На тебе нет крови... Ты цел? — в полубреду шептал король, судорожно ощупывая его плечи, всё ещё не понимая, ни где они находятся, ни почему. — Мы здесь не физически, мой король, — тихо, баюкающе прошептал эльф. — Но тебе здесь совсем не место, Арагорн... Ты должен идти обратно. — Я не уйду без тебя, — в серых глазах человека вспыхнуло упрямое, яростное безумие. — К Балрогу такую жизнь, где пустует твоё присутствие! Если нужно умереть с тобой здесь — я умру прямо сейчас. — Дурак, — ласково выдохнул принц, и его голос дрогнул. — Тебя ждут твои подданные. Ты их государь. — Плевать. Если среди них нет тебя, то для меня ни в чём нет смысла. — Эстель, послушай меня, — эльфу каждое слово давалось с нечеловеческим трудом. Он и сам не знал, правда ли Владыки Запада сжалились над ними, даровав эту минуту, или это был лишь его предсмертный бред, а может он окончательно умер, и так выглядело упокоение. — Ты должен вернуться. Любовь моя... Не плачь, прошу тебя, не смей. Я хочу попросить тебя только об одном. Забудь меня. Забудь как можно скорее и не мучайся сильно. Обещай мне это. Все равно так и случится, пускай позже... Ты найдёшь себе свою королеву, у тебя будут дети, ты будешь великолепным, великим королём. Но это всё... это всё будет не со мной. — Забыть тебя? Душа моя... — Элессар прижал бледные ладони к своей груди. — Как же я тебя забуду, если ты моё сердце, каждая моя улыбка и каждая слеза. Мне не нужно ничего, я бы с радостью променял тысячи королев и миров на возможность быть с тобой. Я бы отдал всё... только бы ты жил. Слова безжалостно, в лоскуты резали эльфу сердце. Арагорн был его жизнью, его воздухом, его единственной любовью. Он хотел быть с ним на смертной земле, хотел будить его по утрам, хотел целовать эти обветренные губы до потери пульса. Он хотел этого так отчаянно, что душу буквально рвало на части. Тяжко вздохнув, принц заставил себя продолжить: — Ни ты, ни я не можем остаться в этом пограничье. У нас слишком мало времени, Эстель, мы можем только попрощаться. Мы не имеем права остаться... А раны... Они всегда заживают. Прощай, моя любовь. Мы встретимся ещё, слышишь? Не переживай. Если хоть что-то существует после смерти за кругами этого мира, мы обязательно встретимся. И помни: я люблю тебя. Моя любовь всегда будет с тобой, Эстель. Прощай. — Это не прощание, моё сокровище. Это наш шанс. — Руки Элессара задрожали, как и голос. В мыслях появилось видение Галадриэль. Счастливый, здоровый и живой эльф в лучах солнца шёл к нему, чтобы поцеловать. Нет, это должно быть правдой. И это будет правдой. Человек совладал с собой. — Я обещаю, что не буду мучаться, потому что мы будем рядом. Я обещаю, нас ждут поцелуи и объятия, танцы и песни, зима и весна, нас ждёт счастье. Нас с тобой. И я клянусь своей жизнью, я выйду за тебя замуж. Потому что ты будешь жить. Вновь горько и печально улыбнувшись, принц потянулся к лицу Арагорна, чтобы напоследок, в самый последний раз поцеловать его, но... человек растаял прежде, чем их губы соприкоснулись. Пространство содрогнулось. И только тогда, оставшись в абсолютном одиночестве, Леголас позволил себе сломаться. Гримаса дикой, отчаянной боли проступила на его безупречном лице. Эльфийский принц рухнул на колени прямо в траву и глухо, надрывно зарыдал, закрыв лицо руками. Он не хотел бросать Арагорна. Если он оставит его сейчас, согласившись на покой Валинора, он предаст самого себя, свою любовь и всё своё существо. Но если он откажется от бессмертия, если предаст предначертанную эльфам судьбу — он предаст весь свой народ, предаст тех, кто веками ждал его в загробном мире. Он предаст замысел Эру. И своего отца... Ох, отец... Знал бы Владыка Трандуил, какая страшная, необратимая участь постигла его единственного, любимого сына... Мёртвая, звенящая тишина воцарилась в потаённом уголке лесного королевства. Время замерло. Леголас думал. Секунды текли, взвешивая на весах мироздания бессмертную душу и земную привязанность. А затем он принял решение. Медленно покачав головой, словно сбрасывая с себя оковы сомнений, принц поднялся с колен. На его лице больше не было слёз. Леголас развернулся и решительно шагнул в самую глубь призрачного леса, добровольно проваливаясь в нахлынувшую липкую тьму... И с судорожным, рваным вдохом распахнул глаза в реальном мире.***
— Что? — Арагорн неверующе уставился на лекаря, его голос сорвался, дыхание перехватило. Сердце, только что похороненное под лавиной отчаяния, дико и болезненно забилось в грудной клетке. — Я проведу вас в палату. Это была светлая и просторная комната. Высокие окна выходили прямиком на госпитальный сад, откуда доносился свежий запах цветущих деревьев, а яркие лучи утреннего солнца красиво падали на белоснежную постель. Но ещё красивее они падали на лицо... такое любимое, изящное и до боли родное лицо эльфа. Леголас едва заметно, рвано дышал. Каждый вдох давался его измученному телу с огромным трудом, грудь вздымалась слабо, но он был жив. Когда эльф открыл глаза, сквозь пелену слабости он сперва подумал, что это очередное призрачное видение, осколок тех счастливых воспоминаний под великим дубом Лихолесья. Но нет. Ощущения были слишком осязаемыми. Вот он, Арагорн, стоит прямо напротив него, опустившись на колени у кровати. Человек судорожно, удивлённо и испуганно смотрел на него, не веря собственному счастью. Леголас не мог даже улыбнуться — сил в теле не осталось вовсе, яд всё ещё отравлял жилы, лишая малейшей возможности пошевелиться. Он мог лишь смотреть. Смотреть в эти прекрасные, покрасневшие от пролитых слёз серые глаза Арагорна и отчаянно мечтать, чтобы человек прямо сейчас научился читать его мысли. Чтобы тот узнал обо всём. О том, что больше не надо себя мучить, не надо плакать, но и не надо тешить себя пустой, ложной надеждой на прежнее, эльфийское бессмертие... Ведь принц только что отдал его. Ради него. Принц хотел, чтобы Эстель прочёл в его взгляде, как сильно он его любит, как безумно мечтает о совместном будущем на этой смертной земле. Пускай конечном, пускай недолгом, но их собственном. Собрав последние крохи угасающей воли, Леголас заставил своё тело подчиниться. Одна из его рук слабо, едва заметно колыхнулась на простыни и кончиками пальцев дотронулась до тёплой ладони человека. Глаза принца потеплели, впитывая в себя образ короля, стараясь без слов передать всю ту бездонную нежность и преданность, что горели в душе. Их гляделки длились совсем недолго, но обоим они показались благословенной, застывшей вечностью. Слабо, почти неуловимо уголки бледных губ принца дёрнулись вверх в слабой попытке ободряющей улыбки, и в ту же секунду он вновь провалился в глубокую, спасительную бессознательность. Пальцы обмякли, оставляя Арагорна в залитой солнцем палате — наедине со своими оглушительными, мчащимися наперегонки мыслями и возрождающейся, робкой надеждой.***
Время в бессознательности текло для Леголаса по каким-то своим, совершенно безумным законам. Иногда оно мчалось безудержным вихрем, стирая дни, а иногда тянулось липко, удушливо, тягуче медленно. Возможно, так изощрённо на эльфийский разум влиял смертоносный яд, но уйти в покой ему не давали. Принца захватила беспросветная тьма. Счастливые воспоминания под великим дубом Лихолесья растаяли, и теперь из глубин подсознания наружу выползли самые жуткие кошмары. Его терзали странные, уродливые образы: ужасные слепые существа, горы гниющих трупов, смерть... и мучающийся Арагорн. Это было хуже всего. С каждой новой сотворённой бредом картинкой эльфу словно без остановки резали сердце на мелкие части. Краем угасающего сознания он понимал: прямо сейчас его солнце мучается наяву. Из-за него. А он лежит здесь, скованный немощью и безысходностью, и некому защитить, некому спасти его любимого. «Вдруг война всё ещё продолжается? Вдруг Арагорна схватили, пытают, ведут на эшафот?» — билась паническая мысль. А Леголаса нет рядом, чтобы уберечь, закрыть своим телом, спрятать под надёжное эльфийское крыло... Этот ад длился бесконечно долго, пока в один момент кошмары не отступили, сменившись беспроглядной, но умиротворяющей чёрной тишиной. В этой мгле изредка вспыхивали крошечные, мягкие огоньки, похожие на далёкие звёзды. При жизни Леголас иногда с грустной улыбкой интересовался: кто же придёт к нему, когда спектакль окончится? Что ж, вот и ответ. Принц всегда безошибочно угадывал, чьи это были «звёздочки». В своём забытьи он не слышал слов, не видел лиц, но чутко, насквозь осязал каждую душу. Вот мягкий, тёплый огонёк Эовин, идущей на поправку; вот благородный, чуть усталый свет Фарамира; решительная искра Эомера. Вокруг роилось множество мелких, суетливых огоньков лекарей, ровное сияние Гэндальфа, яркие, прыгающие искорки Пиппина и Мерри, верный, глубокий свет Гимли... Однажды в этой темноте распустился холодный, величественный и невероятно сильный огонек его отца. Долго ли Трандуил пробыл с ним, Леголас не знал. Он лишь остро почувствовал, что великий король Лесного Королевства оставил свой неприступный дворец и снизошел до своего, как он часто думал, жалкого отродья. Это даже немного польстило раненому принцу. Впрочем, вскоре гордый отец ушел, и больше этот царственный свет к его темноте не приближался. Но важнее всего было не это. Был один-единственный огонёк, который оставался практически всегда. Яркий, согревающий, родной. Арагорн. Он сидел у его постели безвылазно. Леголас безумно, до крика жалел, что не может услышать его голос, не может коснуться руки в ответ, не может заговорить. Он так хотел приказать ему уйти, не прозябать на холодных каменных плитах, поберечь себя. Но принц был бессилен. Ему оставалось лишь судорожно наслаждаться тем, что Эстель рядом, и скрипеть сердцем от того, что тот его не послушал и не забыл... А наяву, в залитой солнцем палате, Арагорн действительно сходил с ума от горя. Он держал эльфа за бледные пальцы и шептал, утыкаясь в них лбом: — Леголас, милый, слышишь меня? Ты здесь, в безопасности, всё уже хорошо... Я рядом и отныне буду рядом всегда. Никто в целом мире не посмеет даже волоса твоего коснуться. Ты сможешь заплетать мне столько косичек, сколько захочешь... Как тебе такая идея, м? Только очнись, прошу. Человек не поддавался ни на какие уговоры целителей. Лишь когда в палату, тяжело гремя сапогами, зашёл хмурый Гимли, Арагорн согласился ненадолго выйти — просто чтобы снять покрытую запекшейся кровью походную одежду и съесть пару ложек похлёбки, дабы не упасть замертво от истощения. При этом он сурово приказал гному не отходить от кровати принца ни на шаг и лечить его всеми возможными и невозможными методами. Прошла первая неделя. Элессар буквально переселился в лазарет: спал на жестком стуле или прямо на полу в той комнате, где неподвижно лежал его безмолвный эльф. Общими усилиями магии Гэндальфа, воли и умениям самого Арагорна и редких трав, что заваривали лекари, бледное тело на страницах этой трагедии медленно приходило в себя. Отравленная клинком кровь очищалась, яд отступал шаг за шагом, дюйм за дюймом. Тем временем весть об окончании великой войны и сокрушительной победе над Сауроном разлетелась по самым потаённым уголкам Средиземья. В лазаретах и на улицах Минас-Тирита путь восстановления для выживших героев был долгим. Приходившие в норму хоббиты Мериадок и Перегрин часами сидели на залитых солнцем террасах, делясь табаком и вспоминая пережитый ужас. Они возвращались к жизни медленно, словно по капле выдавливая из себя пережитый ужас. Фродо спал чутко, тревожно, то и дело вздрагивая во сне и инстинктивно прижимая здоровую руку к груди, будто всё ещё чувствовал невыносимую тяжесть ушедшего в небытие Кольца. Сэм приходил в себя быстрее, но его измученное преданностью сердце успокаивалось только тогда, когда он открывал глаза и видел, что его мистер Фродо дышит. Всё это время над ними двумя, сменяя друг друга и почти не смыкая глаз, сидели Мерри и Пиппин, точно так же, как Арагорн над Леголасом. В соседних палатах Эовин и Фарамир — два израненных Чёрным Дыханием сердца — вели свои тихие, несмелые разговоры, и в их душах постепенно таял лед, уступая место чему-то прекрасному и новому. Город праздновал и плакал одновременно. Минас-Тиритом пока правил Фарамир, крепкий, хоть и едва стоящий на ногах. Арагорн наотрез, категорически отказался принимать корону Гондора, сухо отрезав советникам: «Пока мой драгоценный друг не придёт в чувство, королевство подождёт». Вскоре этого самого «друга», как тактично называли его в замке, перевели из общего лазарета на второй этаж королевской цитадели, разместив в просторной комнате на большой, мягкой кровати. Дунэдайн перебрался следом. Шла уже третья неделя с момента победы. Друзья и соратники то и дело приходили навестить их единственного, самого родного эльфа. Элессар встречал их с тусклой, измождённой улыбкой. На все слёзные просьбы Гимли или хоббитов поспать хотя бы шесть часов или съесть что-то, кроме сухого куска хлеба, он лишь упрямо закатывал глаза и крепче сжимал ладонь Леголаса. В один из таких дней, когда весенний воздух стал заметно теплее, человек отправил тайную весточку в Лихолесье. Он понимал, насколько это рискованно, знал, что может навлечь на себя яростный гнев Трандуила, но он обязан был сообщить отцу о состоянии сына. К огромному удивлению всего двора, Владыка Лесного Королевства прибыл лично, в сопровождении лишь двух доверенных воинов. Пожираемый скрытой тревогой, Трандуил не смотрел по сторонам, высокомерно игнорируя поклоны людей. Он молча прошёл в покои принца, и Арагорн, стиснув зубы, вынужден был оставить их наедине. Пробыл лесной король в Белом Городе недолго. Оставив у постели сына незримый шлейф своей тоски, он так же стремительно исчез. Наступал апрель. Но, несмотря на календарную весну, особого тепла в душах людей не было — война оставила слишком глубокие шрамы. Дома отстраивались неохотно, серо, а птицы в садах всё ещё не пели свои счастливые песни. Именно тогда Арагорна, окончательно теряющего рассудок от круглосуточного бдения над любимым, буквально за шкирку вытащил Гэндальф. Маг ворвался в комнату, стуча посохом, и грозно посмотрел на осунувшегося Следопыта: — Ты король или кто, Элессар? Леголас жив, его дух вернулся, и ты это прекрасно знаешь! Зачем тогда томиться в этой добровольной тюрьме, если он рано или поздно придёт в себя? У тебя хватит времени, чтобы подождать его пробуждения. А вот у твоего народа времени нет! Люди Гондора нуждаются в том, кто освободил их. Им нужен вождь, способный привести рассвет в этот Город. Эстель долго молчал, глядя на безмятежное лицо Леголаса, но вынужден был признать правоту мага. Он в последний раз коснулся бледного лба эльфа губами и отправился, наконец, приводить себя в надлежащий вид, чтобы стать тем, кем ему предначертано судьбой, — королем. Пару дней Арагорн честно отсыпался и ел, возвращая своему истощённому телу былую норму и силу Нуменора. Теперь, под чутким руководством Фарамира, полным ходом шли сборы: готовились люди, расписывались коронационные церемонии, чистились доспехи. Сам же Арагорн по большей части тынялся по замку без дела, снедаемый диким, глухим волнением перед предстоящей коронацией. Мысли путались, сердце требовало покоя. Ноги сами, ведомые старой привычкой, завели его в запущенный сад позади главной цитадели. Деревья здесь, не знавшие заботы долгие годы войны, неуверенно пытались цвести, выпуская робкие почки, но им словно что-то отчаянно мешало. Весенний ветер кружил сухие листья. Точно так же было и на душе у Арагорна. Ему мешало это томительное ожидание. Точнее, ему до дрожи, до боли под рёбрами не хватало самого главного: присутствия его сияющего, его ставшего смертным эльфа.***
Поход по заброшенному саду помог Элессару немного развеяться. Тяжёлые думы отступили, уступая место робкой, согревающей нотке вдохновения. Скользя взглядом по пожухлым ветвям, он твёрдо подумал: когда всё закончится, он сделает это место самым цветущим и прекрасным во всём Белом Городе. Настоящим живым оазисом. Вдруг его внимание привлёк юный, едва заметный куст сирени возле небольшого каменного фонтана в самом центре сада. В то время как все остальные деревья и кустарники словно замерли в испуге, боясь выпустить первые почки после долгой зимы и пережитой войны, одна единственная ветка этого чудо-растения... цвела. Нежные, ароматные фиолетовые цветы распускались будто бы прямо на глазах, вопреки холодному ветру. Арагорн заворожённо замер. Он подумал, что это истинное знамение и чудо, и твёрдо решил, что он любой ценой приведёт сюда своего эльфа и покажет ему эту ветку, как только тот очнётся. А в это же самое время на втором этаже цитадели Леголас открыл глаза. На сей раз его разбудили тёплые лучи весеннего солнца, настойчиво пробравшиеся сквозь высокие окна, но... Арагорна под боком не было. Место у кровати пустовало. Единственным, кто находился в просторных покоях, был Гэндальф. Старый маг восседал в кресле и с лёгкой, понимающей ухмылкой оглядел принца, словно заранее знал секунду, в которую тот вернётся из своего беспамятства. Хотя, зная Митрандира, он действительно всё знал наперёд. — Я искренне рад, что ты жив, — поприветствовал его волшебник, чинно склоняя голову в уважительном, дружеском кивке. — А теперь лежи, отдыхай и даже не смей куда-либо дёргаться. Я едва образумил твоего Арагорна, потратив кучу сил, так что не заставляй меня проворачивать то же самое с тобой. Лесной принц раздражённо смерил мага суровым эльфийским взглядом и упрямо рванулся сесть на постели. Но стоило ему оторвать спину от подушек, как он коротко, болезненно вскрикнул и повалился обратно: перед глазами всё мгновенно пошло чёрными кругами, а комната бешено закружилась. Тело после отравления было ничтожно слабым. Стиснув зубы и переждав приступ тошноты, принц возобновил попытку. На этот раз он сел уже твёрже, цепляясь пальцами за край матраса, и метнул в мага яростный взгляд: — Пошёл ты, Митрандир, — процедил он, тяжело дыша. — Тебе надо было образумить Арагорна намного раньше, а не лезть ко мне. Сколько я здесь пролежал? — Чуть больше трёх недель, — спокойно последовал ответ. Леголас глубоко, судорожно вздохнул, пытаясь осознать, сколько времени они потеряли, и тут же задал самый главный, разрывающий изнутри вопрос: — Где Арагорн? — Готовится к коронации, — Гэндальф хмыкнул, попыхивая трубкой. — Он всё-таки будущий король Гондора и Арнора, а не твоя личная нянька. Эльф чутко отметил про себя, что маг злится. В его голосе сквозило ощутимое раздражение, и Леголас его понимал. Арагорн действительно забросил людей, советников и целое государство в самый критический момент — и всё ради того, чтобы караулить его угасающее тело. Будь принц на месте Гэндальфа, он бы тоже рвал и метал. Поджав бледные губы и упрямо игнорируя дикую слабость, Леголас, шатаясь и держась за стену, поднялся на ноги. Каждый шаг отзывался звоном в ушах, но он упрямо направился к дубовому шкафу, где лежали чистые вещи. — Я пойду на коронацию, — твёрдо, не терпящим возражений тоном бросил он через плечо. — И отговаривать меня абсолютно бесполезно. Я буду там, рядом с ним.
