Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Не так уж мертвецки была Изенфред и пьяна, ей просто пришлось прибегнуть к притворству, чтобы улизнуть с застолья и не наговорить лишнего. Но хмель всё же изрядно ею овладел, и первым делом, очутившись у себя в комнате, навья-воин прочистила себе желудок. Высунувшись из окошка, она нажала на корень языка пальцами, и её нутро извергло из себя всё съеденное и выпитое за последний неполный час. Стало немного легче, хотя голова ещё кружилась, а пол покачивался и уплывал из-под ног.             Кое-как раздевшись, Изенфред рухнула на постель. Роинге поднесла ей чистой водицы, и та сделала несколько глотков, а потом простонала:             — Слушай, сестрица... Ты ведь пила наравне со мной, так почему ты трезвёхонька, а я пьяна в дымину? Здесь что-то не так...             Роинге действительно выглядела так, словно не брала в рот ни капли хмельного. Намочив полотенце холодной водой и отжав его, она приложила примочку ко лбу сестры.             — Я просто превращала напиток в своём кубке в чистую воду, только и всего, — со смешком ответила она.             Изенфред приподняла голову, недоверчиво хмурясь из-под полотенца.             — Да ладно?! Ты смеёшься надо мной, сестрица!             Роинге вздохнула.             — Дорогая, это долго и сложно объяснять. Если вкратце, то я могу сделать так, что никакое хмельное питьё не окажет на меня своего пьянящего воздействия. Мы, жрицы, и не такое умеем.             Изенфред уронила голову на лежанку, сморщилась и застонала. Комната плыла вокруг неё в тошнотворной круговерти, а к желудку опять подкатывала невыносимая дурнота. Не успела она повернуться на бок и свеситься с лежанки, как на пол шлёпнулась лужица рвоты.             — Проклятье, — проскрежетала она сквозь зубы. — Ненавижу это состояние... Сестрица, ты... не могла бы как-нибудь... ну... обезвредить хмель внутри моего тела? А то и голова кружится, и блюю дальше, чем вижу...             — Я поищу снадобье, — сказала Роинге и принялась рыться в своём дорожном узелке.             Отыскав склянку с каким-то порошком, она развела его в воде и поднесла ко рту Изенфред.             — Выпей. Это уменьшит неприятные последствия.             Проглотив весьма горькое и противное питьё, Изенфред скривилась и высунула язык.             — Фу... Ну и гадость...             — Потерпи, — коротко отозвалась сестра, убирая лекарство на место. — Скоро тебе станет легче и ты сможешь уснуть.             Она оказалась права: постепенно дурнота и отвратительное головокружение стихли, и Изенфред задремала. Снилась ей какая-то похабщина: то мужичок-скоморох с козлиной бородкой пытался на неё взобраться с детородным органом наперевес и кричал, что знает её тайну, то какие-то две похотливые служанки зазывали её в укромный уголок и обещали в обмен на любовные ласки назвать имя обладательницы платочка... Проснулась Изенфред с головной болью и жестокой сухостью в горле.             Она встала, набрала кружку воды из бадейки и с жадностью выпила, а потом начала одеваться. Чутко спавшая Роинге сразу подняла голову.             — Сестрица, ты куда? Ещё ночь...             — Голова болит, воздухом подышать надо, — кратко отозвалась Изенфред.             Карманные часы показывали начало третьего, на дворе и впрямь стояла глухая ночь, только собаки лаяли где-то вдалеке. Во дворце все как будто спали, но Изенфред, не желая столкнуться с охраной, выбралась наружу через окно, а не по лестнице.             Бесцельно слоняясь по двору, Изенфред нос к носу столкнулась со сторожевым псом, которого, видимо, на ночь спускали с привязи. Это был огромный зверюга с волчьей мордой и очень похожим на волка окрасом.             — Хороший пёсик, — зашептала Изенфред. — Ты же не будешь поднимать шум?             «Пёсик» и не собирался шуметь, он был из тех свирепых и опасных собак, которые беззвучно и без предупреждения впиваются в глотку. Это был не пёс-сторож, а самый настоящий убийца, которого боялись даже его собственные хозяева. Вернее, хозяином здесь был князь, а его охотничьей сворой занимались слуги — псари.             — Ах ты, тварь, — только и успела прошипеть Изенфред.             Навья оказалась быстрее животного. Она увернулась, и за горло пёс не успел её схватить, но располосовал своими клычищами руку. Промах дорого ему стоил: от удара кулака он с визгом пролетел чуть ли не через весь двор и шмякнулся без сознания. Навья убедилась, что пёс жив, только оглушён. Собака принадлежала князю, а портить чужое имущество было бы крайне неразумно и невежливо.             Многострадальная рука снова кровоточила. Царапина от меча уже успела затянуться, и вот, пожалуйста — опять... Следовало вернуться в свою комнату, промыть рану каким-нибудь снадобьем из запасов Роинге и перевязать, но Изенфред вдруг услышала негромкий, нежно-серебристый девичий голос, который напевал слёзно, жалобно:                          Ой, летят журавушки,             Ой, летят по небушку...             Вся пожухла травушка,             Бедная я девушка...                          Где же моё счастьюшко,             Где же заблудилося?             Только листья жёлтые             По́ ветру кружилися...                          Изенфред застыла, вся обратившись в слух. Этот дивный голос, в котором звенела щемящая печаль, ласковой петлёй обвился вокруг волчьего горла, обращая его в послушного щеночка, а конец поводка тянулся в темноту, к открытому окошку терема. Оттуда и доносилась тихая песня.             «Это она!» — ёкнуло и забилось волчье сердце. Этот голос мог принадлежать только ей, прекрасной и светлой обладательнице чудесного аромата, ошибки быть не могло! Откуда в сладостно закружившейся голове зверя вспыхнуло это знание? Да ниоткуда, он просто душой и сердцем чувствовал, узнавал её.             В несколько прыжков по островкам хмари Изенфред преодолела двор и очутилась на ветке яблони, росшей под окнами терема. До заветного оконца оставался всего один небольшой скачок, но навья не хотела напугать девушку и сдержала свой безумный порыв. Она лишь негромко, ласково окликнула:             — Голубушка моя...             Песня стихла, и тот же девичий голос спросил робко:             — Кто здесь?             — Милая, не бойся, — отозвалась Изенфред. — Здесь нет опасности для тебя. Здесь лишь я — твой раб... Молю тебя, не уходи, не прячься, не закрывай окно! Скажи мне лишь твоё имя!             — Почему ты называешь себя моим рабом? — спросила девушка. — Ты разве пленник?             — Я пленник, — охрипшим от страсти голосом выдохнула Изенфред. — Пленник твоего голоса... И твоего запаха, который доносится до меня из окошка!             — Твои слова меня смущают, — ответила девушка. — Ежели ты и пленник, то очень дерзкий!             — О, прости меня, милая чаровница, я, должно быть, не в своём уме! — воскликнула навья. — Кажется, я пьян... Но совсем не хмельной мёд тому виной, а твои чары!             — О чём ты говоришь? Я не владею никакими чарами и не умею колдовать, — смутилась обладательница нежного голоса и аромата, который Изенфред не спутала бы ни с каким другим.             — Всё ты умеешь, — хрипловато засмеялась навья. — Если бы не умела, разве был бы я под твоим окном с единственным желанием — узнать твоё самое милое на свете имя?             — А если я скажу тебе моё имя, ты уйдёшь? — спросила очаровательная незнакомка. — Я боюсь тебя!             Под Изенфред затрещала ветка, и она перебралась на другую, менее опасную.             — У тебя нет причин меня страшиться, голубка! — заверила она. — Я никогда не причиню тебе зла... Но если таково твоё желание — что ж, я уйду. Произнеси лишь самый светлый и ласковый на свете звук, который зовётся твоим именем! Это всё, о чём я прошу.             — Хорошо, я скажу. Меня зовут княжна Косана. А теперь уходи! — И окошко со стуком закрылось.             По жилам Изенфред и впрямь струилось какое-то сладкое и пьянящее зелье, причём гораздо крепче мёда, которым ей довелось изрядно упиться на пиру. Княжна Косана, дочка владыки Воронецкого... Навья прикрыла глаза, затрепетав ресницами. Если та хотя бы вполовину так же красива, как её матушка, о... О! Вкупе с голосом и запахом... Волк был готов хоть сей же миг сложить к её милым ножкам своё сердце.             Изенфред осторожно слезла с яблони, но уйти спокойно ей не дали. На земле её уже поджидал очнувшийся пёс, чья оскаленная пасть капала слюной и жаждала мести. Всё произошло молниеносно: собачий рык, треск рвущейся ткани, навья гигантскими скачками по островкам из хмари преодолела двор за три секунды и влетела в ещё открытое окно своей комнаты.             — Что случилось, сестрица? — снова подняла от подушки голову Роинге. И встревоженно села: — У тебя опять кровь на руке! Ты с кем-то подралась?             — Ничего, пустяки, — переведя дух, ответила Изенфред. — Промой-ка мне рану, смажь каким-нибудь зельем да перевяжи.             Разговаривая с сестрой, она старалась не поворачиваться к ней спиной, чтоб та не увидела гораздо более постыдное повреждение. В зубах у пса остался клок штанов навьи, и теперь её голые ягодицы холодил осенний ночной воздух, струившийся из окна.             Впрочем, опасное приключение себя оправдало: она узнала имя девушки, которой принадлежал самый головокружительный на свете аромат. За эту возможность она схватилась бы в смертельной битве с целой сворой псов-убийц!             Утром на приём к князю Изенфред отправилась в запасных штанах. Владыка Воронецкий сидел в престольной палате в окружении своих приближённых и прихлёбывал из большого кубка квас. Поднесли сей напиток и навьям, и те нашли его вкус своеобразным, но слишком непривычным.             — Я позвал вас затем, гости дорогие, чтобы вручить вот это, — молвил князь.             Изенфред поднесли грамоту, в которой говорилось:                          «Я, князь Орелец, владыка Воронецкой земли, даю Изенфреду и Роинге, нашим гостям из Нави, своё позволение пребывать на земле Воронецкой столько, сколько им потребно. Также мною им позволено ходить и ездить по земле нашей во все концы, с людьми разговаривать и о жизни их разузнавать. Сие разрешение дано мною названным гостям за их великие заслуги и помощь неоценимую. Повелеваю всем, кому сия грамота будет предъявлена, оказывать названным гостям услуги и удовлетворять их нужды, предоставлять кров, пищу и питьё, а также давать ответы на их вопросы, кои они сочтут надобным задать. Никоих препятствий и задержек, а также иных неудобств сим гостям вышепоименованным не чинить! Такова моя княжеская воля. Орелец».                          К документу была приписка:                          «Сии вольности для вышепоименованных гостей распространяются только на пределы земли Воронецкой. В иных землях, коли их туда занесёт, сия грамота не действует».                          Обе навьи поклонились и ответили:             — Благодарим тебя, государь, и за грамоту сию, и за твоё щедрое гостеприимство!             Князь милостиво кивнул, а потом по мановению его руки вбежал слуга с песочными часами на блюде.             — Сию занятную вещицу ты, любезный Изенфред, подарил моей челяди в поварне. Должен тебе сказать, что дарить подарки моим холопам ты можешь, но только с моего позволения и с моего ведома. Однако прощаю тебе этот промах, потому что ты о таком правиле в моём доме мог и не знать. А покуда потрудись-ка объяснить да рассказать, что это за неизвестная мне вещица и для чего она надобна!             — О, государь, прошу прощения! — сказала Изенфред смиренно и учтиво. — Правила твоего дома были нарушены мною и впрямь по незнанию, больше сие не повторится! А вещица эта называется песочные часы, они употребляются для точного измерения отрезков времени.             Изенфред объяснила и показала, как пользоваться часами и сколько измеряемых ими отрезков времени помещается в одних сутках. Также она заметила, что существуют часы и с бо́льшим количеством песка, чтобы отмерять отрезки подлиннее. Зашла речь и о яйцах всмятку, для приготовления коих, собственно, часами и пришлось снабдить кухонных слуг, и князь оживился:             — Никогда сего кушанья не пробовал! Коли моя челядь научилась, как их изготовить, повелеваю сегодня подать мне их к обеду!             Приказ немедленно передали на кухню, а также по просьбе Изенфред вернули туда часы, ведь без них яйца нельзя было сварить до нужной степени. Конечно, обе навьи получили приглашение на обед. Князь с хитрой улыбочкой прибавил:             — Есть у меня ещё одна забава для тебя, любезный Изенфред. В ратном деле я тебя видел, теперь хочу посмотреть, как ты умеешь кушать!             Видимо, до владыки долетели рассказы слуг о том, что гости из Нави поглощают огромное количество еды, и князь захотел своими глазами посмотреть на это и проверить, правдивы ли россказни прислуги. Он, конечно, на пиру уже сам видел, что аппетит у них прекрасный, но ему взбрело в голову узнать, какое наибольшее количество пищи те могут в себя принять за один присест. Навьям предстояло испытание их желудков на прочность.             И посоревноваться им было с кем! Был у князя один конюх-обжора; работал он хорошо, но и кушал, как говорили, за пятерых. Не всегда ему, конечно, удавалось наесться досыта, набив живот до отказа, но временами князь забавы ради позволял ему съесть столько, сколько тот захочет, а главное — сможет.             Вопреки ожиданиям Изенфред, прославленный обжора оказался не так уж толст. Это был мужик исполинского роста, настоящий великан, чья голова почти упиралась в потолок. Брюшко у него, конечно, выступало изрядно, но разжиревшим боровом он не выглядел и двигался весьма проворно. Пол скрипел под его могучими, как столбы, ногами. Оно и не удивительно, что конюх ел так много: попробуй, прокорми столь огромное тело! Это был силач с простым и добродушным лицом, обрамлённым курчавой светло-русой бородкой.             — Ого, братец, — проговорила Изенфред, обойдя конюха кругом. — Ты, поди, подковы голыми руками гнуть можешь?             — Могу, чего ж не мочь, — прогудел тот глубоким, басистым голосом.             — Да что там подковы — ты и коня на руки возьмёшь и подымешь над головой! — засмеялась навья.             — Коли надобно будет — подыму и коня, — последовал простодушный ответ.             Изенфред понравился этот огромный добряк. По приказу князя конюха усадили за стол напротив навьи, принесли целую гору разных кушаний и объяснили условия состязания. Кто победит, тому — кошель золота. Конюх оглядел яства перед собой и пробасил:             — Ну, коли князю-батюшке добра не жалко, можно и попытать счастья.             Изенфред уже через пять минут поняла, что проиграет. Перед ней был величайший мастер своего дела! В бездонную пасть конюха полетели жареные гуси, куропатки, пироги и блины, а ватрушки он забрасывал в свою «топку» без счёта. Князь и его приближённые смотрели на него с гордостью и восхищением — мол, знай наших!             Изенфред объелась так, что уже вздохнуть не могла, а конюх преспокойно ел и ел. Казалось, у него внутри разверзлась ненасытная бездна, которую невозможно было заполнить никогда.             — Ну ты и мастер, братец, — пропыхтела навья.             У её противника вырвалась только красноречивая сытая отрыжка, и князь с дружинниками рассмеялись.             — Ну что, гостюшка любезный, как тебе наш богатырь?             — Признаю своё поражение, — усмехнулась Изенфред. — Такого выдающегося едока мне не доводилось видеть никогда в своей жизни!             Конюх съел ещё столько же, а потом сказал, что сыт.             — Благодарствую за угощение, князь-батюшка.             Изенфред и не печалилась о своём проигрыше, она сама была в искреннем восхищении. Этот здоровенный парень с добрым лицом пришёлся ей по нраву. От души поздравив победителя, она пожала ему руку... и чуть не взвыла от боли! Пожатие у великана было тоже поистине богатырским. Поймав заслуженный кошель золота, гигант удалился на конюшню — работать.             После такого тяжелого испытания для желудка следовало хорошенько отдохнуть, переварить съеденное. Отягощённая угощением, Изенфред попросила дозволения удалиться в свою комнату, и князь её отпустил, а Роинге осталась.             У жриц были свои особые планы в этом мире. В общих чертах Изенфред знала, что те хотят распространить в этих землях новые верования, новую систему, центральной богиней в которой была бы Маруша; такую цель навья-воин считала вполне благой, но не подозревала об истинном, грандиозном и страшном замысле своей сестры. О, она многого не знала о Роинге! Не ведала она, что сестра вместе со своей общиной уже совсем не Маруше поклоняется...             В здешних землях Маруша считалась всего лишь одной из множества богов и богинь, которым поклонялись люди. Знали они бога Рода, бога Светодара и бога Ветроструя, богиню О́гунь, а также богиню Лаладу. Маруше в этом пантеоне отводилась скромная роль покровительницы зимы. В Нави же было единобожие. Властительница Хротэрме сочла, что будет весьма полезно обратить в их веру народы другого мира, и дала жрицам добро, разрешив их представительнице участвовать в разведывательном задании. Но знала ли Властительница истинную суть того, что они задумали?             Задумали они это, конечно, во имя спасения Нави, дабы уберечь её от разрушения. Цель их была изначально благой, вот только за помощью они обратились к совсем другим силам, с Марушей вовсе не связанным...             Впрочем, Изенфред выполняла только свою часть задания, а за вопросы веры отвечала сестра-жрица.             «Я посею в княгине Гледе семя нашей звериной силы, — сказала Роинге, склоняясь над бесчувственной женщиной; Изенфред в это время держала и успокаивала князя, который был в те мгновения на грани помешательства от горя. — Оно вытянет её обратно к жизни, которая уже готова покинуть это несчастное тело. Она на грани гибели, но мы можем её спасти. Но есть возможность того, что в будущем семя может проклюнуться, и княгиня станет подобной нам».             «Делай всё, что можешь! — ответила Изенфред сестре тогда, прилагая немало усилий, чтобы сдерживать охваченного горестным безумием князя и не дать ему броситься на безжизненное тело жены. — Спаси эту несчастную женщину, не дай князю стать вдовцом, а новорождённому малютке — сиротой! Плевать на какое-то там семя! Если это в твоих силах — спаси её!»             «Хорошо, — отозвалась Роинге. — Это будет очень даже полезно для нашего дела. Князь будет обязан нам за спасение жизни его обожаемой супруги, и это откроет нам много возможностей».             Роинге в эти тяжёлые мгновения хладнокровно и расчётливо думала о деле, а Изенфред, признаться честно, поддалась некоторой слабости... И имя этой слабости было — женщины. Даже на смертном одре княгиня Гледа потрясла её своей чистой и нежной красотой; даже будучи почти безжизненной, она оставалась непередаваемо прекрасной. Такая красота не должна была погибнуть, Изенфред всю свою кровь до капельки отдала бы, чтобы влить в жилы этого обворожительного создания и вернуть его к жизни. Её порыв шёл от сердца, из глубины её страстной волчьей души — спасти, любой ценой спасти! Лишь бы она ожила, лишь бы открыла свои прекрасные глаза! Только об этом Изенфред и думала.             И очи княгини открылись, подобно чашечкам проснувшихся утренних цветов. Изенфред утонула в их ласковой и сладкой глубине, золотисто-медовой, чистой, как дыхание весны. О, она понимала князя, который обожал жену! Это сокровище невозможно было не обожать, и колени Изенфред сами собой преклонились перед этой женщиной.             Роинге, конечно, поморщилась: она не одобряла влечения сестры к своему полу. Она ушла слишком глубоко в своё жреческое служение, ей было не понять всей сладости, всего очарования и всей силы, всей той удивительной и нежной власти, которую имели прекрасные женщины над сердцем волка. В бою грудь волка спасала броня, но его сердце было перед женщиной беззащитно. Роинге была не в состоянии осознать, почему подкосились колени Изенфред, каким оружием сразили её эти чистые и ласковые, светлые очи, ослепительные, как светило этого мира.             Эти очи стоило спасать любой ценой. Это дыхание стоило того, чтобы вырвать его из леденящих объятий смерти.             Некоторое время после исцеления мысли Изенфред крутились вокруг княгини, её нежный светлый облик манил, дразнил и волновал навью, но мешала одна трудность: Гледа уже принадлежала князю и была ему предана, а потому не стоило лелеять пустые мечты и терзать себя бесплодной и безответной страстью... Изенфред была бы и рада выбросить княгиню из головы, да как такую красу неземную забудешь?             И тут прилетел платочек. Вдохнув его чарующий, неописуемо сладкий аромат, волк понял, что пропал навеки. Мгновенно вспыхнувшая в нём страсть затмила его прежнюю увлечённость княгиней, он загорелся, окрылённый и поднятый на дыбы. Всё в нём пылало и пульсировало: что ему теперь княгиня, чужая жена, когда перед ним его настоящая добыча!             Нет, поправила себя Изенфред, мечтательно и нежно улыбаясь. Добыча — слишком грубое, жестокое и циничное слово, нельзя так относиться к обладательнице самого чудесного на свете аромата. Ничто не могло с ним сравниться, даже близкое подобие этого запаха никогда прежде не касалось ни обоняния, ни сердца навьи-воина. Это был даже не столько телесный запах, сколько... аромат души? Даже и слово-то трудно подобрать...             Это было дыхание цветущего весеннего луга, смешанного с веянием свежего и свободного, сладкого ветра с горных вершин. И ко всему этому пьянящему букету примешивалась неописуемо-щемящая нотка недосягаемой чистоты, звенящая, ласковая, наивная, небесно-светлая и игривая, как хрупкая, быстрокрылая и весёлая пташка.             Хотелось поймать эту пташку и прижать к сердцу, но как сделать это, не причинив ей боли, не навредив, не сломав эти нежные крылышки? Вот что удивительно! С таким трепетным чувством волчье сердце столкнулось впервые... Не грубая похоть навьей руководила, не низменное плотское желание и стремление побеждать и овладевать, а светлая и крылатая нежность. Волк не знал, как и обращаться-то с таким хрупким хрустальным сокровищем внутри себя... Как быть с ним, как им пользоваться, как с ним жить? А главное — как не утратить разум бесповоротно, не потерять способность думать о чём-либо, кроме объекта своих нежных чувств? Как не превратиться в мягкотелое, сентиментальное, истекающее слезами и соплями существо, способное только вздыхать и мечтать? В конце концов, задание никто не отменял, а для его выполнения навье требовалось всё её присутствие духа, все силы, все умственные и телесные способности. Не время расслабляться и предаваться мечтам. Нужно брать пример с сестры, у которой и сердца-то, наверно, уже нет — отсохло за ненадобностью... Остался только ум, охваченный идеей служения.             Нет, голос сердца был слишком силён. Навья могла лишь на время приглушить его в себе, но не вырвать из своей груди навеки.             Ах, пташка, пташка... Изенфред снова расплылась в мечтательной улыбке, закинув руки за голову и блуждая взглядом по потолку. Знакомство началось с аромата, затем последовал голос, оставалось только увидеть её... И будь что будет. Лишится волк рассудка — ну что ж, туда ему и дорога.             Теребя и наматывая на палец жёсткую поросль на щеках, навья размышляла о том, влюбилась ли она уже или пока только покачивалась на пороге, на краю сладкой бездны? Образ прекрасной княжны ещё оставался незавершённым, ему не хватало внешности, но потерять голову можно было и от аромата с голосом. Навья чуть не рассмеялась от мысли о том, что ей, в сущности, и не особо важна была внешность. Будь даже княжна дурнушкой — наплевать!             Ну, если она только, конечно, не совсем уж страшила. Тут, вероятно, возникли бы затруднения, но...             Да нет, глупости. Разве могла быть уродлива эта чистая свежесть, эта звенящая и манящая ласка цветущего луга, эта песня горного ветра, этот дух молодой весны? Какая чушь! Совсем как княжна Косана в тереме, Изенфред дорисовала себе в воображении черты своей прекрасной возлюбленной... Или, быть может, пока ещё только мечты?             От приятных размышлений её оторвала сестра. Роинге вошла в комнату и принялась деловито перебирать и пересчитывать свои баночки-скляночки со снадобьями, проверять и делать им строгий учёт. При этом вид у неё был загадочный и несколько рассеянный.             — Ты чего, сестрица? — с усмешкой спросила Изенфред, приподнимаясь на локте. — Что-то замышляешь? Или уже какое-то дельце провернула?             — А? — вскинула рассеянный взгляд Роинге. — Не беспокойся, дорогая, дело уже практически сделано. Нам нужно ещё неделю-другую пожить во дворце князя, чтобы я имела возможность хотя бы несколько раз подсыпать ему снадобье...             — Какое ещё снадобье? — нахмурилась Изенфред.             — Оно сделает его волю податливой для воздействия и убеждения. Он станет сговорчив и послушен, — спокойно отозвалась Роинге. — Благодарность за спасение его жены — это сильный аргумент, но когда задача стоит столь масштабно и серьёзно, одна лишь благодарность не всегда бывает надёжна, полагаться только на неё было бы неразумно. Нужны и другие методы. Да, возможно, жёсткие и сомнительные с точки зрения морали, но когда речь идёт о спасении Нави — какая, к драмаукам, мораль? Какая, я тебя спрашиваю, может быть слезливая порядочность, какое сопливое благородство, когда на кону стоит существование нашего мира?             Изенфред села и спустила ноги на пол. Роинге крайне редко делилась с нею своими мыслями, вечно была как запертый сундук, а тут вдруг приоткрыла завесу таинственности, и перед Изенфред открылось её нутро. Совсем, совсем мало она знала свою сестрицу...             — О чём ты? — спросила она, вперив суровый и нахмуренный взор в лицо Роинге, ставшее вдруг чужим и незнакомым, непреклонным и жестоким. — Ты хочешь отравить князя?!             — О нет, нет, ты неверно поняла, дорогая, — усмехнулась сестра. — Это не яд, ни в коем случае! Клянусь тебе, князь останется жив-здоров, только с ним будет гораздо проще вести дела. — И Роинге растянула губы в леденящей душу усмешке. Глаза её в улыбке не участвовали, в них мерцала беспощадная зимняя бездна. — Моему воздействию на его ум и душу нужно небольшое подспорье, каковым и станет это снадобье. Я, конечно, и без него могла бы работать, но ведь оно у меня есть. Так почему бы им не воспользоваться? Какой смысл усложнять себе задачу, если можно сделать всё гораздо проще и скорее?             Лицо Изенфред каменело, становясь всё более суровым.             — Ты только князя хочешь подпоить? — спросила она. — Или ещё кого-то?             Глубоко под слоем невидимой брони навья-воин прятала тревогу за прекрасную княжну. Скрестив с сестрой стальные клинки взглядов, она оберегала это зарождающееся чувство внутри себя, не желая открывать душу перед этой жестокой и холодной, расчётливой и опасной особой, коей оказалась её родная сестра. Роинге, похоже, не собиралась останавливаться ни перед чем для достижения своей цели.             — Пока начнём с князя, — приподняв уголок губ в усмешке, ответила сестра-жрица. — А там посмотрим. Может, и ещё кого-нибудь придётся... скажем так, слегка усмирить. Увидим по обстоятельствам. Все люди разные, есть стойкие духом, а есть и послабее. Кто-то и так поддастся, а кому-то придётся и помочь. — Поблёскивая насмешливо-ледяной бездной во взоре и двинув бровью, Роинге добавила: — Я, кажется, догадываюсь, к чему твой вопрос...             Как ни старалась Изенфред уберечь тайну своего сердца под щитом из ледяной брони, от пронизывающего, как стальная игла, взгляда Роинге ничто не могло укрыться. Она увидела образ нежной пташки, который Изенфред пыталась от неё спрятать, и ухмыльнулась.             — За свою очаровательную малютку не волнуйся, — сказала она. — Она не принадлежит к числу ключевых для нашей задачи фигур и особого значения не имеет. Толку от неё никакого. Она мне ни к чему.             Верхняя губа Изенфред дрогнула, приоткрыв волчий оскал, а в горле зарождался угрожающий рык.             — Если ты хоть пальцем тронешь её... — начала она.             — То что ты мне сделаешь? — поблёскивая мертвящей, безжалостной звёздной бесконечностью во взоре, усмехнулась Роинге. Её тонкий палец уткнулся сестре в грудь, и она, понизив голос до леденящего змеиного шипения, закончила: — Мы с тобой пока в одной лодке, дорогая сестрица, мы вместе выполняем задачу, помни об этом. Не становись мне поперёк дороги, голубушка. Иначе мне придётся тебя... обезвредить. Будь умницей, не вынуждай меня доходить до крайних мер.             Губы Изенфред окаменели, сурово сжатые, взгляд оделся стальной тьмой. Да, совсем она не знала свою сестрёнку, а то, что она сейчас увидела, проложило между ними пропасть холодного отчуждения.             — Ты совсем рехнулась в своей общине, — процедила навья-воин.             Роинге оскалилась в жутковатой улыбке, а её глаза по-прежнему дышали жестокой вьюгой.             — О нет, дорогая, мой рассудок ясен, как никогда, — отчеканила она негромко. — Я просто делаю то, что должна сделать во имя спасения нашего мира. Цель слишком велика, чтобы позволять себе слабость. Неплохо бы и тебе уяснить это. А то твёрдости в тебе маловато, как я погляжу... Из-за нехватки твёрдости может провалиться всё дело! Я не могу этого допустить, дорогая. Поэтому либо ты со мной, либо против меня!             Когда стих последний стальной отзвук её голоса, Изенфред сказала глухо:             — Я сделаю только то, что мне было поручено повелительницей. Остальное — не моё дело.             — Вот и правильно, — с ядовито-недоброй усмешкой кивнула Роинге. — Хотя бы не мешай, и на том спасибо.             — Пойду, прогуляюсь, — проронила Изенфред.             После этого разговора, который самым тягостным, самым неприятным образом расставил всё по своим местам, ей даже видеть сестру было тошно, хотелось держаться от неё подальше, но эта треклятая совместная задача вынуждала их оставаться вместе. Если бы не задание, услышанного и увиденного было бы достаточно для Изенфред, чтобы оборвать всякое общение, всякую родственную связь с сестрой. Они были совершенно чужими, чуждыми друг другу. Более того, нутро Роинге скрывало в себе нечто чудовищное... Что именно — Изенфред не понимала до конца, но догадки леденили душу.             На её счастье, осень дарила им череду хмурых дней, и глаза не особенно страдали в светлое время суток. Гуляя по двору, Изенфред опять встретилась с тем самым псом, но днём он сидел на привязи, длина которой ограничивала его передвижения. Встреча их была не самой дружелюбной, зверь оскалился и зарычал. Навья, проходя мимо него на безопасном расстоянии, обернулась и показала ему непристойную фигуру из пальцев. Пёс зашёлся яростным лаем, но цепь не позволяла ему дотянуться до Изенфред, и та, издевательски посмеиваясь, поддразнила его — мол, не достанешь! Впрочем, штаны всё-таки следовало беречь.             А сверху, из окошка терема, вдруг донёсся самый восхитительный на свете звук, бубенчато-переливчатый, нежный, серебристый, как весенняя капель, от которого сердце волка мгновенно расширилось и вспыхнуло, загрохотало в груди. Изенфред ни на миг не сомневалась в том, кому мог принадлежать этот самый чудесный и мелодичный, самый колдовской смех.             Из окошка на неё смотрели ласковые, весенние очи — точно чашечки поднимающихся из-под снега цветов сон-травы. Нет, сравнивать мать с дочерью не имело смысла, у каждой была своя краса, но дочь обладала самым главным достоинством — она уже пленила сердце навьи ароматом своей души. Изенфред застыла, ослеплённая животворным светом этого чуда, околдованная звуками хрустального смеха, опьянённая до полной утраты речи и мыслительных способностей.             Со стороны она, вероятно, выглядела донельзя смешно и глупо, а ещё потеряла бдительность, чем и воспользовался пёс. Он таки сумел дотянуться до Изенфред. И снова рык, лязг собачьих челюстей, звук порванной ткани, а в следующую секунду навья уже сидела на ветке яблони, стараясь отворачивать от княжны свой оголённый зад. Проклятье! Вторые штаны были испорчены! Да ещё так позорно, прямо на глазах у девушки...             К собаке подбежал слуга-псарь и схватил за ошейник.             — Волчок, это свои! Свои! А ну, отдай!             Он пытался забрать у пса клок штанов, но тот в него вцепился намертво и рычал. Несколько других слуг собрались под деревом, весело поглядывали на навью и посмеивались. Им-то снизу, конечно, прекрасно был виден урон, нанесённый собакой её костюму, и с этим досадным обстоятельством ничего нельзя было поделать. Если прикрыться от них, постыдную дыру увидит княжна... Изенфред приходилось выбирать меньшее из зол.             Косана изо всех сил старалась не смеяться, зажимала ладошками рот, но её глаза так и искрились озорством, так и сыпали солнечными шаловливыми блёстками. Невозможно было на неё сердиться за это веселье, Изенфред утонула в тёплом небесном колдовстве её весенних очей и сама рассмеялась над своим глупым положением.             — Прости, пожалуйста, — овладев собой, сказала наконец девушка. — Волчок тебя не поранил?             — Нет, моя прекрасная голубка, — отозвалась навья. — Пострадала только моя одежда и... в какой-то мере гордость.             Глаза княжны стали глубокими, пелена задумчивости облачком набежала на её солнечный лик.             — Мне знаком твой голос, — сказала она. — Это ты был ночью здесь?             — Я, моя голубка... Я, твой раб. Ты не сердишься на меня за дерзкие слова? — Голос Изенфред прозвучал приглушённо, хрипловато-нежно.             Глаза девушки засверкали, она спрятала вспыхнувшее румянцем лицо в ладошках. Ничего милее и очаровательнее этого смущения не было на свете, и волчье сердце сжалось от такой непривычной, удивительной и сладостной нежности.             Косана наконец открыла лицо. Её щёки ещё рдели малиновыми пятнами, она изо всех сил старалась овладеть собой. Можно было бесконечно любоваться её милой растерянностью, её попытками напустить на себя величаво-гордый вид, приличествующий особе княжеских кровей, и Изенфред не могла оторвать от неё мечтательно-задумчивых, пристальных, жадных глаз.             — Ты и смотришь дерзко, — проговорила Косана.             — Прости, милая княжна, — смиренно наклонив голову, сказала Изенфред. И добавила с улыбкой: — Однако я в затруднительном положении... Право, не знаю, как мне быть. Одно неловкое движение — и ты увидишь то, чего я не могу тебе показать без нанесения урона моему достоинству... Что же делать?             Княжна опять брызнула смешливыми лучиками из глаз и задавила ладошкой хихиканье. Подавив смешок, она со степенным видом предложила:             — Ежели хочешь, я могу починить твои портки. Но я здесь закрыта по распоряжению батюшки и не могу впустить тебя в свои покои...             — Через дверь, ты хочешь сказать? — догадливо двинула бровью Изенфред. — Ничего, мне и окно прекрасно сгодится для этой цели. Только посторонись немножко.             Миг — и навья, вскользь коснувшись ногами подоконника, пружинисто приземлилась на пол с внутренней стороны окна. У княжны вырвалось тихое «ах!», она отшатнулась, увидев столь нечеловеческую ловкость, но Изенфред приняла самый смиренный и учтивый вид. Держась к девушке исключительно лицом, она поклонилась.             — Ещё раз прошу прощения, милая княжна. Мне снова пришлось проявить дерзость, но другим способом попасть к тебе у меня не было возможности. Я приношу тебе тысячу самых почтительных благодарностей за предложенную помощь...             Раздался девичий писк, ахи и охи. Княжна в своих покоях находилась не одна, с ней было человек шесть служанок, и они при виде навьи, запрыгнувшей в окно самым разбойничьим образом, переполошились.             — Девушки, милые, бояться не нужно, — мягко обратилась к ним Изенфред. — Я не причиню ни вам, ни вашей госпоже никакого вреда. Я не вор и не убийца, не разбойник и не злодей. Я — гость вашего князя. Тихо, голубушки, тихо... Лучше дайте мне какую-нибудь одежду на время, дабы прикрыть... гм, нижнюю часть тела.             Княжна, уже взявшая себя в руки, распорядилась:             — Слышали? Делайте, что велено!             Навье подали какой-то женский кафтан: другого здесь, видимо, не нашлось. Он оказался ей маловат, но она смогла обмотать его вокруг пояса на манер юбки. Уже под прикрытием этого временного одеяния она сняла штаны. Огромная дыра зияла столь красноречиво и неприкрыто, да ещё на столь неудобном месте, что девушки тоже захихикали, зафыркали в ладошки. Княжна строго нахмурилась:             — Что за смешки? А ну, замолчали все, бесстыдницы! — И, любезно кивнув навье, добавила: — Господин, изволь присесть пока на лавочку. Я посмотрю, как можно помочь беде.             Протягивая руку за штанами, она скромно опустила глаза, но из-под её пушистых ресниц так и полыхал жаркий огонь. Взволнованное дыхание рвалось из её груди, и Изенфред невероятным усилием усмиряла своего внутреннего волка, чтоб тот не распоясался и не натворил совсем уж непростительных дерзостей. Навья не сразу выпустила нижнюю деталь своего костюма, несколько волнующих и неловких мгновений они с княжной держались за штаны. Не будь те неодушевлённым предметом, они бы тоже зарделись румянцем от осознания того, что являлись сейчас посредником в рукопожатии. Удерживая в узде своего волка, навья так и не добралась до ручки Косаны, выпустила штаны и заняла предложенное ей место на лавке у стены.             — Благодарю тебя, любезная княжна, — сказала она. — Воистину, ты спасаешь моё достоинство!             По мановению руки хозяйки светлицы девушки принесли на выбор несколько отрезов ткани, и Косана прикладывала их к штанам, стараясь подобрать наиболее подходящую. К сожалению, они все отличались и по расцветке, и по иным свойствам.             — Ничего, если заплатка будет отличаться? — спросила княжна, обращаясь к навье.             — О, совершенно ничего страшного, — отозвалась та. — Главное, чтобы отверстие было закрыто, а остальное — пустяки.             Более остальных на роль заплатки подходило шерстяное сукно, которое княжна для прочности сложила вдвое. Девушки придерживали ткань, а Косана вырезала лоскут нужного размера и формы, после чего, вооружившись иголкой и ниткой, села к рукодельному столику и принялась за работу. Сама она была одета в золотисто-голубой летник из камки — узорчатого иноземного шёлка; на груди и плечах мерцали самоцветы, по рукавам нанизан был жемчуг. Служанки, сбившись в стайку, настороженно и с опаской поглядывали на навью.             — Я прошу прощения, быть может, мой вопрос неуместен... Но зачем батюшка запер тебя, милая княжна? — нарушила Изенфред молчание.             Косана, не поднимая глаз от работы, ответила:             — Батюшка сказал, что это для моей безопасности.             — А разве тебе что-то угрожает? — вскинула навья бровь.             — Я о том не ведаю. Батюшке виднее, — проронила девушка.             — А, кажется, я понимаю, — хмыкнула Изенфред. — Князь пытается спрятать тебя от нас... Но поверь, никакой угрозы с нашей стороны для тебя нет.             — Вас? — Косана на миг вскинула ресницы, но тут же снова опустила глаза, продолжая класть стежок за стежком. — А кто это — вы?             — Мы — гости из Нави, — сказала навья-воин. — Моё имя — Изенфред, со мной моя сестра Роинге. Нас послала наша... гм, княгиня, чтобы мы разузнали о жизни людей в ваших землях.             — А Навь — это далеко? — Ловкие пальчики девушки работали, иголка сновала туда-сюда, туда-сюда.             — Да, пожалуй, далековато. Я понимаю, всё чужое и незнакомое вызывает опасения, но князь напрасно считает нас угрозой для своей прекрасной дочери. — Изенфред очень хотелось пододвинуться поближе, но она старалась держаться учтиво.             Вблизи от княжны сладостный хмель охватывал её всё сильнее, по жилам струилось самое настоящее пламя. Девушка превзошла все самые смелые картины её воображения, и волк, окончательно покорённый, был готов смиренно лечь к этим дивным маленьким ножкам, стать ручным щеночком и игрушкой... Да хоть ковриком! Под сенью этих ресниц пряталась непобедимая весенняя сила, сила солнца и неба, чистая и ясная, сладкая и ласковая. О, если бы эта лёгкая и мягкая ручка потрепала зверя за ушком, погладила по загривку! Зверь всё бы отдал за это прикосновение.             — А что за люди живут в твоих землях? — дабы поддержать светскую беседу, спросила Косана. — Они злые или добрые?             Изенфред замешкалась с ответом.             — Да как тебе сказать, княжна... Разные люди, как и везде. Есть хорошие, а есть и дурные. Словом, всякие.             — А как зовут вашу княгиню? — продолжала расспрашивать девушка, деловито работая иголкой.             — Имя нашей повелительницы — госпожа Хротэрме, — ответила навья.             — Какие имена у вас чудные, — молвила Косана. У неё закончилась нитка, и она вдела в иголку другую. — Даже выговорить трудно!             — Оно так всегда бывает с чужим языком — непривычно, — не сводя зачарованного взгляда с её густых, как щёточки, ресниц, сказала Изенфред.             — А ты по-нашему хорошо разговариваешь, — заметила княжна. Ровненькие стежки ложились проворно один к одному, любо-дорого было следить за её красивой работой.             — Благодарю, стараюсь в меру сил, — чуть поклонилась навья. — Ваш язык очень приятный и звучный.             — А твой язык каков? — поинтересовалась Косана.             — Ну, изволь, я тебе расскажу отрывок... — Изенфред припомнила одно из стихотворений из своей книжечки и прочла наизусть. — Вот так звучит наша речь.             — А что сие значит? — желала знать княжна.             — Я не великий мастер в изящной словесности, но попытаюсь красиво перевести, — усмехнулась Изенфред. — Слова сии называются стихами. А означают они следующее: «Твои очи, любимая, оставили в моём сердце жгучий след. Ни времени его стереть не под силу, ни злым, ни добрым людям, ни иной любви их не затмить. Лишь твои очи сияют в моей душе, моя прекрасная возлюбленная, без их света я становлюсь сиротой, неприкаянно блуждающим по миру».             Выслушав перевод образца любовной лирики, девушка тихо проронила:             — Мудрёные и витиеватые словеса... Но за сердце берут и душу волнуют. Как сильно тот человек любит свою ладушку! Как тоскует по очам её... Что же, в разлуке с нею он?             — Может, и в разлуке, а может, хочет рассказать о том, как бы он себя чувствовал, если бы они разлучились, — ответила Изенфред.             — А ты знаешь его? — не унималась девушка. — Он друг твой?             — О нет, это написал незнакомый мне стихотворец, — ответила навья. И тут же объяснила: — Это такой человек, который умеет складывать прекрасные слова, чтобы другие читали и услаждали ими свою душу. У вас ведь любят песни? Стихи — это те же песни, только их не поют, а читают или произносят вслух. Хотя из стихов можно сделать и песню, если их особым образом сочинить и пропеть.             — А спой какую-нибудь вашу песню, — попросила Косана, слегка стрельнув в навью взором из-под опущенных ресниц.             — О, не проси меня об этом, милая княжна! — со смешком ответила Изенфред. — Я совсем петь не умею, мне драмаук в уши насвистел.             — Кто-кто насвистел? — не поняла Косана.             — Это у нас поговорка такая, — объяснила навья. — Она говорится о человеке, который поёт так отвратительно, что лучше оглохнуть, чем его слушать!             — А кто такой дра... ну, этот самый, кто в уши насвистел?             — Это очень страшное, огромное чудовище с крыльями, зубастой пастью и длинной шеей. Помесь птицы и большой ящерицы.             — Оно у вас в Нави водится?             — Да, к несчастью. Но у него очень питательные и полезные яйца. Даже целебные! Вот только добывать их крайне трудно и опасно. Охотники за яйцами — очень отважные люди.             Слово за слово — так и шла эта приятная и занимательная беседа, пока княжна не сделала последний стежок и не объявила:             — Вот и готово! Уж прости, любезный гость, точь-в-точь такого же полотна не нашлось, поэтому заплатка заметная вышла.             — О, княжна, тебе не за что просить прощения, ты проделала прекрасную работу, благодарю тебя! — с кивком-поклоном проговорила Изенфред. И добавила приглушённо, всё так же не сводя зачарованно-нежного взгляда с девушки: — Мне даже жаль, что ты закончила. Хотелось бы сидеть рядом с тобой вечно...             И снова восхитительный румянец залил нежные щёчки княжны... Изенфред из последних сил сдерживала волка, чтобы он не покрыл эти щёчки поцелуями, а следом не впился в этот маленький, ягодно-сочный ротик.             — Не говори дерзких слов, не смущай меня, — тихо, сдавленно выдохнула Косана, отворачивая лицо. — Или мне придётся попросить тебя уйти!             Изенфред всё же коснулась пальцами её личика и развернула к себе за подбородок.             — Но ведь я говорю то, что чувствую, — промолвила она задумчиво-грустно. — Это не дерзость, это искренность. Что у меня на сердце, то и на языке.             — Уйди, уйди, покинь меня! — И княжна, уронив на пол зашитые штаны, бросилась из светёлки в соседнюю комнату.             «Драмаук их разберёт, этих девиц», — озадаченно почесала в затылке Изенфред. А вслух воскликнула:             — Я прошу прощения! Не имел никаких намерений обидеть тебя! Я ухожу, если тебе так угодно.             Она надела штаны, оставила на лавке кафтан, временно служивший ей юбкой, и, недоумевая по поводу такой перемены в поведении девушки, выскользнула в окно. Пленительный аромат окутывал её облачком, и она решила: «Ни за что не буду стирать эти штаны. Пусть её запах останется на них!»             А тем временем княжна, бросившись на постель, рыдала в подушку. Девушки, столпившись вокруг неё, возмущённо приговаривали:             — Ах, княжна, какой негодяй! Какой мерзавец — довёл тебя, душеньку, до слёз! Надо князю-батюшке рассказать, пусть прогонит его со двора прочь!             Косана, подняв от подушки заплаканное лицо, сверкнула прекрасными влажными очами:             — Дуры вы! Молчите! Нельзя, чтоб его прогнали! Люб он сердцу моему, люб! Я сама дура, что прогнала его! Зашлось моё сердечко, из груди было готово выскочить, не выдержала бы я и без памяти упала — прямо в руки к нему, соколу ясному! Ах, почему он послушал меня, прочь пошёл, а не за мной вдогонку! Экий недогадливый, сердца девичьего не понял... Ах, я и сама себя понять не могу... Молчите, девки, слышите?! Ни словечка батюшке!             Девушки только ахали да головами качали. Ну и гость! Экий разбойник: в окошко заскочил, речи смелые вёл — а княжна уж и сердечко ему своё подарила! Вот ведь неразумная девица! Ох, быть беде... Не к добру эта встреча, не к добру!             — Я его в окошко видала, как сражался он с людьми батюшкиными, — металась по постели княжна, заламывая белы рученьки да косу свою девичью меж зубов зажимая. — Нет более на свете такого витязя, как он! Нет его лучше, нет его краше! А что смелый он — так и что ж?! На мямлю да кулёму робкого я и взгляда не брошу! Не нужен мне тютя-растютя, который не знает, с какой стороны к девице и подойти-то!             Уж этот-то негодяй знает, качали головами девушки. С такой стороны подошёл, что княжна и сердечко своё потеряла, да с ним заодно и разум свой.             Но девушки оказались правы, неприятности не заставили себя ждать. Кто-то из слуг что-то подслушал, по-своему истолковал, другому передал, а тот побежал князю докладывать — так, как сам понял. В итоге Орелец услышал историю, в которой всё с ног на голову было повёрнуто и в сто крат преувеличено: что поделать, слухи — они и есть слухи. А доложили князю, что гость иномирный в окошко к его дочери залез, догола разделся, речи любовные говорил и к любви склонял, да так, что девка в слезах от него убежала. Насилу его взашей вытолкали.             — Что?! — взревел князь, вскакивая на ноги. — Ах он, негодяй, паскудник, дочурку мою вздумал испортить?! Позвать ко мне разбойника этого! Не посмотрю я, что он посол иномирный — шкуру с него спущу!             Грозный стук в дверь прервал мирный отдых сестёр.             — В чём дело? — спросила Роинге.             — Посла из Нави, Изю этого... или как там его, леший его знает как звать... К князю! — раздался грубый и требовательный голос. — Набедокурил, глаза его бесстыжие, князь к ответу призывает! Немедля!             — Но что случилось? — недоумевала Роинге, поднимаясь и надевая плащ. — Я ничего не понимаю!             — А вот как князь-батюшка шкуру с Изьки, чтоб его кикиморы защекотали, спустит, так сразу и поймёшь, голубушка!             — Какие грубияны! — возмущённо воскликнула Роинге. — Вы как разговариваете с посланниками другого государства?!             — Ладно, сестрёнка, некоторая моя вина в этом есть, — поднимаясь и также надевая плащ, негромко призналась Изенфред по-навьи, чтобы за дверью её не поняли. — Видно, князю доложили, что мы с княжной Косаной немного... гм, пообщались.             — Что?! — вскричала Роинге также на родном языке, гневно сверкая глазами и трепеща крыльями тонкого, хищно изогнутого носа. — Изенфред, ты идиотка?! Что ты творишь?! Выбрала время для развлечений... Твои любовные похождения могут нам всё дело загубить! Сейчас князь вышвырнет нас из дворца, и я не успею его обработать!             — Да я клянусь, ничего такого не было! — заверила Изенфред. — Мы с княжной всего лишь невинно побеседовали, она привела в порядок мои порванные штаны, только и всего! И никаких «любовных похождений». Слуги наверняка преподнесли всё князю в перелицованном и преувеличенном виде, насочиняли того, чего и не было вовсе!             — То есть, ты была перед нею без штанов?! Ничего себе «невинная беседа»! — вскричала Роинге, негодующе расхаживая из стороны в сторону.             — Да я прикрыта была снизу! — шёпотом оправдывалась навья-воин.             А дверь сотрясалась от уже совсем непочтительных ударов:             — Эй, хорош там ля-ля разводить! Сказано — к князю немедля, значит — немедля! А то сейчас на верёвке Изьку потащим, коли своими ногами не пойдёт, шельмец проклятый! Выходи по-хорошему, а то по-плохому будет!             — Господа, не кричите, сейчас мы выйдем, — обратилась к ним Роинге самым вежливым и любезным тоном. — Я уверена, произошло недоразумение. Всё обязательно выяснится.             За дверью их сразу обступили здоровенные молодцы из княжеской охраны. Вид их не предвещал ничего хорошего, но Роинге и бровью не повела. Когда Изенфред попытались взять под руки и потащить, сестра-жрица властно вскинула ладонь, и охрана прилипла спинами к противоположной стене, словно незримой силой отброшенная.             — Голубчики, вы не смеете непочтительно и грубо с нами обращаться, — отчеканила Роинге. — Мы не допустим унижения нашего достоинства. Извольте вести себя вежливо!             Так охрана и осталась стоять, вытаращив глаза и подпирая спинами стенку, а Роинге гордой и невозмутимой поступью направилась в престольную палату. Изенфред, всё же чувствуя себя частично виноватой, поплелась следом.             Князь уже ждал их. Его глаза метали молнии, а дыхание вырывалось с шумом и свистом. Он всё же хотел сперва поговорить с обвиняемым послом лично, не раздувая скандала раньше времени, а поэтому принимал один, без приближённых.             — Ну что, любезные гости, так-то вы платите за добро? — начал он грозно, и его голос гремел колокольным гулом. — Вас приняли с уважением, а вы бесчинства да непотребства творите?!             Руки Роинге, спрятанные под плащом, произвели какое-то незаметное движение, а губы при этом улыбались самым вежливым и любезным образом. Наконец одна её рука вынырнула из-под одежды, изящная, как лебединая шейка, и в воздухе разлился лекарственный запах — горьковато-едкий, травянистый. Рука изогнулась змеиной головкой и протянулась к князю.             — За что такие несправедливые обвинения, о государь?! — воскликнула Роинге тоном оскорблённой невинности. — Для начала тебе не мешало бы хорошенько разобраться, а уж потом бросать такие обидные слова! Не поспешил ли ты верить злым языкам твоих подданных, владыка?! В отличие от тебя, мудрого и рассудительного государя, они отнеслись к нам с предвзятостью и враждебностью, а поэтому им ничего не стоило оклеветать нас в твоих глазах. А ты и поверил!             Несколько мгновений князь медленно моргал, точно одурманенный, потом нахмурился и встряхнул головой.             — То есть, уважаемая Роинге, ты хочешь сказать, что ничего не было и вас оговорили?             — Ну конечно, государь! — с жаром подхватила навья-жрица. — Как же иначе?! Рассуди сам: как бы мы могли, прибыв в твою землю с таким важным делом, скатиться до столь отвратительных поступков? За кого ты нас принимаешь? Неужели ты решил, что мы способны опуститься до такой степени низости, будучи послами иномирного государства?! Это вздор и бред! Ничем, кроме клеветы, это назвать нельзя. Это оскорбительно!             Князь поморгал, потёр переносицу и лоб, потом приказал:             — Позвать ко мне этих доносчиков!             Вскоре прибежали те самые слуги, которые и доложили ему о случившемся в светёлке княжны. Бухнувшись перед владыкой на колени, они простёрлись ниц.             — Не вели казнить, князь-батюшка!             — Голубчики, вы что набрехали? — обрушился на них Орелец. — Вы зачем на уважаемых гостей напраслину возвели?! Ах вы, разбойники лживые!             — Да как же, как же, князь-батюшка, — забормотали те. — Мы же как есть, всю правду...             — Молчать! — оборвал Орелец, сверкая глазами. — И вообще... Позвать ко мне Косану! Пусть сама скажет, как всё было. А то я уж не знаю, кому верить!             Изенфред, которой во всём этом фарсе была отведена роль бессловесного истукана, стиснула зубы. Сердце ёкнуло, а под рёбрами поднималась волна ледяной ярости. Неужели Роинге и княжну будет своими зельями травить?! Изенфред ограничилась лишь тем, что стиснула кулаки, хотя на самом деле ей хотелось сомкнуть руки на горле сестрицы.             — Я тебя в клочья порву, сестрёнка, если ты хоть каплю своего зелья уронишь на княжну, — тихо, сквозь зубы процедила она на родном языке, склонившись к уху Роинге.             Та с каменным лицом проронила также по-навьи:             — Успокойся, никакие снадобья не требуются там, где голова и сердце и без того одурманены.             Вскоре явилась княжна. Изенфред постаралась запрятать все свои чувства под непроницаемый панцирь, но не была уверена в том, что и Косана на это способна. А если разволнуется, разнервничается? С неё станется... Девушки — народ таковский. Чувствительный. Это Изенфред — закалённый воин, а на княжну отец надавит, прикрикнет — она и не выдержит.             — Поди, поди сюда, доченька, — достаточно мягко обратился к Косане князь. — Я на тебя не гневаюсь, ругать тебя не собираюсь, а посему ничего не страшись. Просто скажи правду: вторгался ли к тебе в покои сей гость?             Косана вслед за взглядом отца в сторону Изенфред кратко вскинула ресницы, а потом снова опустила глаза. На щеках у неё не было ни кровинки.             — Что ты, батюшка! Никакого вторжения не было, — тихо, но твёрдо проговорила она. — Сего гостя я только в окошко видела.             — Вёл ли он с тобой разговоры... гм, любовного содержания? — спросил князь, глядя на дочь испытующе, хотя и не грозно.             Княжна отрицательно мотнула головой, не поднимая глаз.             — Ничего такого не было, батюшка. И вообще... — Косана всё же осмелилась вскинуть ресницы и бросить на отца довольно смелый взор. — Сперва следовало спросить у меня, а не поднимать весь этот переполох и обижать уважаемых гостей.             — За язычком своим следи, — строго, но без гнева осадил её Орелец. — Мала ещё князю указывать, что он делать должен...             Косана подобралась, поджала губы, но ничего не ответила. Князь, приметив её обиженный вид, сменил тон со строгого на ласковый.             — Ну ладно, ладно, уж и надулась сразу. — Поцеловав дочь, он жестом отпустил её. — Всё, дитятко, ступай и более ни о чём не беспокойся.             Княжна, даже не взглянув в сторону Изенфред, поклонилась и удалилась. В сущности, она была права, скандала можно было избежать, обратившись первым делом к ней, вот только, указав на это отцу, она проявила дерзость. Если уж ей так хотелось, она могла бы и иными, более почтительными словами сказать то же самое. Потому её князь и одёрнул, чтоб не забывалась. Но дитё воспитывают, пока оно поперёк лавки помещается, а коли уж выросла девка, нравом не особо смиренная, обтесать такую непросто.             — М-да, — проговорил Орелец, когда дочь ушла. — Уж простите великодушно, гости уважаемые. И впрямь погорячился я, неудобно вышло...             — Ничего, государь, мы всё понимаем и обиды не держим, — примирительно молвила Роинге с небольшим поклоном. — Людям свойственно враждебно относиться ко всему новому и незнакомому, оттого твои подданные и попытались нас очернить. Слишком уж необычными мы им кажемся, и им, вероятно, хотелось от нас избавиться. Ты уж не гневайся на них и не карай строго, мы прощаем им их заблуждение.             — Добрые вы, — покачал головой князь. — Обиды прощаете, а ведь оскорбление вам и впрямь вышло. Вы уж скажите, как я могу вину своих дурней загладить? Как вас задобрить?             — Государь, всему своё время, — многозначительно ответила Роинге. — Могу лишь на будущее попросить тебя относиться к нам без предубеждения и прислушиваться к нашим словам более внимательно, а наветов да клеветы злокозненной не слушать. А больше нам ничего и не нужно.             Князь торжественно пообещал так и поступать впредь.