4. Ночное свидание, утренняя беседа и юная работница
8 апреля 2023 г., 17:34
Когда сёстры вернулись в свою комнату, Роинге невозмутимо сняла плащ и стала переодеваться ко сну. Изенфред, наблюдая за её спокойными, будничными движениями, дивилась её самообладанию. Как будто и не висела над ними только что угроза! Ведь ежели бы князь разгневался всерьёз, их могли не просто выгнать, но ещё и какому-нибудь телесному наказанию подвергнуть... Впрочем, жрица с её колдовскими умениями могла из любой передряги вывернуться, сухой из воды выйти. Ловко она князя охмурила, тот даже и не понял ничего. И охрану обезвредила — просто отодвинула к стенке незримой силой, лишь взмахнув своей изящной рукой.
Опасно, очень опасно было иметь с ней дело. Изенфред решила, что и ей самой следовало быть с сестрицей настороже... Если что-то пойдёт не так, Роинге и родственные связи не остановят, она же фанатичка. А для фанатиков важна лишь идея, которой они служат. Они отрекаются от всего, они потеряны для любви, для дружбы, для всего того, что важно простым смертным. К последним, вероятно, относилась Изенфред, а Роинге возвышала себя над всеми и над всем. Над моралью, над порядочностью, над простыми нуждами души и сердца. Её, видимо, уже нельзя было судить простым людским судом — только историческим, эпохальным. Ведь она служила Великой Цели.
Быть может, Роинге слышала эти невесёлые размышления сестры, а может, и не обращала внимания, не снисходила до неё. Устроившись в постели, она сказала:
— Дорогая сестрица, попрошу тебя впредь не подвергать нашу задачу опасности из-за своих мелких страстишек и сиюминутных прихотей. Наше дело было под угрозой срыва, мне с трудом удалось спасти нас! Впредь думай головой, а не... другими местами.
Изенфред хотелось послать её далеко и надолго, но она удержала грубый ответ за стиснутыми зубами.
Ей долго не спалось, одолевали разные мысли — то невесёлые и горькие, то мечтательные и нежные. Почему княжна выгородила её? Косана неплохо держалась, даже отцу надерзила, а всё ради кого? Ради нахального гостя, который с голой задницей забрался к ней в окно, нёс всякую ерунду и читал стихи про любовь? Неужели... Волчье сердце снова ёкнуло, встрепенулось и согрелось лучом надежды. Неужели княжна благосклонна к ней? Равнодушная женщина не поступила бы так, как поступила Косана.
О, милые весенние очи! Солнечная колдунья с ягодными губками и маленькими ножками! Волку оставалось только воскрешать перед своим мысленным взором очаровательные черты: глазки, губки, реснички... Пальчики искусной рукодельницы, орудовавшие иголкой.
Роинге заснула крепко и не услышала стука в дверь, а вот Изенфред сразу подскочила. Это был очень тихий звук, будто мышка поскреблась. Со всей бесшумностью, на которую только была способна навья-воин, она соскользнула с постели и выглянула за дверь.
— Княжна зовёт уважаемого гостя к себе, — послышался девичий шёпот. — Двери её светлицы под охраной, так что через окно опять полезай...
— Ты-то сама как выбралась, милочка, коли охраняют вас? — также шёпотом спросила Изенфред служанку.
— Сказала, что до отхожего места отлучаюсь, — был ответ. — Только тихо, господин! Осторожно! А Волчка не бойся. Ему сонной травушки в миску подмешали, спит он беспробудно.
— Умница, моя хорошая. Благодарю за службу. — И Изенфред сунула девушке монетку.
Неслышной тенью скользя по слою хмари и кутаясь в плащ, навья пересекла двор. Тёмная, тихая и безлунная ночь даже далёким собачьим лаем не оглашалась сегодня, всё будто притаилось в ожидании...
Вот и яблоня знакомая, а наверху — заветное оконце. Уже открытое... Два прыжка — и Изенфред приземлилась на подоконник, а с него соскользнула в комнату, погружённую в полный мрак. Но её острое ночное зрение оборотня различало закутанную в опашень знакомую фигурку.
— Ты звала меня? — еле слышно слетело с губ навьи. — Твой раб здесь...
— Тише, охрана может услышать, — зашептала девушка, прижимая пальчик к губам.
— Тогда надо уйти подальше от чужих ушей. Есть у меня мысль... Обними меня, голубка, держись крепко и ничего не бойся.
С этими словами Изенфред подхватила Косану на руки и вместе с нею выскочила в окно. Девушка одной рукой крепко обвивала её шею, а второй зажала сдавленный испуганный писк.
По ступенькам из хмари Изенфред взбежала на крышу дворца, осторожно усадила Косану и устроилась рядом, крепко обнимая и поддерживая её за талию.
— На земле нас могут и увидеть, и услышать, — тихонько засмеялась она. — У тебя в тереме — тоже. А сюда никто даже глаза поднять не догадается.
Девушка несколько мгновений приходила в себя, ошеломлённая таким удивительным подъёмом. Наконец она прошептала:
— Ты что же, без крыльев летать можешь?
— Пусть тебя это не страшит, милая, — скользя одной рукой по её талии, а второй поглаживая спину, сказала Изенфред. — У нас в Нави люди умеют много такого, чего у вас не бывает.
— Высоко-то как, — пропищала Косана. — Упасть боюсь...
— А ты за меня покрепче держись, красавица моя ясноглазая, — шепнула ей в губы навья. — Со мной можешь ничего не страшиться.
Лишь осенняя ночная тьма раскинулась вокруг. Ни огонька, ни дымка, ни собачьего брёха, ни людского голоса... Только ветер порывистый и холодный, от которого девушка зябла и крепко жалась к Изенфред. А той только этого и надо было. Щекоча губами её личико, она прошептала:
— Смею ли я, смиренный раб, просить свою госпожу прекрасную о поцелуе? Уж прости, коли просьба опять дерзкая, таким я уродился, иным быть не умею... Свела ты меня с ума, моя милая княжна! Лишился я и покоя, и рассудка, и сердце своё к ножкам твоим сложил...
Всем телом льнула Косана, и её губки податливо раскрылись под жадными, ненасытными устами волка. Щекотно трепетали её ресницы под пальцами навьи, а у той всё нутро горело и сладострастно ёкало. Она вжимала девушку в себя, а губами впивалась в её ротик, ловила и щекотала внутри тёплый и вёрткий язычок. Неопытна была Косана в этих ласках, смутилась сперва, но настойчивая нежность Изенфред одержала победу.
— Твой раб счастлив, милая госпожа, — с ласковой хрипотцой промурлыкала навья. — Но он сожалеет о том, что тебе пришлось солгать, чтобы спасти его от гнева князя... Отчего ты так поступила, моя госпожа? Неужели сжалилась?
— То не жалость, то другое, — в перерыве между поцелуями набрав воздуха, прошептала Косана. — Видела я, как ты с воинами отца сражался... Нет витязя, равного тебе! В тот миг и поняло моё сердечко, кто ему люб... Многих женихов мне сватали, но ни один сердца моего не затронул! Никто в него не запал, сухим оно оставалось и холодным... А когда тебя, сокол мой ясный, увидело — так и запылало сразу, и ожило, и забилось...
— А вот теперь уже ты говоришь дерзкие речи, госпожа моя удивительная! — И навья, обнажив клыки в смеющемся оскале, защекотала тёплую шейку княжны новыми поцелуями.
— Ах, что я наделала, что натворила! — стонала Косана. И, тем не менее, вьюнком цеплялась, льнула всей своей мягкой девичьей грудью, всем телом, прося новой ласки. — Как безумная, в омут бросилась... А ежели обманешь меня, сокол мой?
Изенфред стиснула её так, что девушка пискнула. Почти касаясь оскалом её ушка, навья прорычала:
— Коль обману тебя, буду навеки проклят во всех мирах!
Это не было лишь красивой фразой, вычитанной в любовной книге. Этими словами пульсировало и горело всё волчье нутро, сливаясь в бессчётных поцелуях в единое целое с душой и сердцем самой прекрасной на свете девушки. Наружу рвались нежные слова и сладостные глупости, но любовный словарь ещё не так хорошо отложился в памяти Изенфред. Она могла бы шептать нежности на своём языке, но ей хотелось, чтобы Косана понимала.
— Как мне тебя звать, моя милая голубка? Какие ласковые слова ты больше всего любишь, каких твоему сердцу хочется? — нашла она выход из положения.
Княжна, трепеща ресницами и подставляя шейку под горячие жадные губы, простонала:
— Ах... Солнышком своим зови... И ягодкой... И пташкой... И ненаглядной своей... И сердечком тоже... И звёздочкой...
Навья повторяла за ней, и это был самый приятный и сладкий урок в её жизни.
— Хочешь полетать, ягодка? — с хрипловатым смешком предложила она, и её волчьи глаза мерцали во тьме желтоватыми огоньками.
— Ой, боюсь, мы упадём! — съёжилась Косана.
— Да нечего бояться, глупенькая ты моя! — С этими словами Изенфред снова подхватила княжну в объятия и огромными прыжками понеслась над землёй.
Со стороны могло показаться, что она и впрямь летит, но на самом деле её ноги отталкивались от островков хмари, которая услужливо образовывала сгустки в нужных местах, молниеносно повинуясь мысленным приказам.
— Ой, ой, ой, — пищала девушка, зажмурившись и с судорожной силой вцепившись в навью.
— Не бойся, не бойся, трусишка, — смеялась та. — Открой глазки и наслаждайся полётом!
Изенфред мчалась над ночным простором, а сквозь прорехи в облаках проглядывали звёзды. Большим жёлтым караваем выглянула и луна, и внизу проступила молочно-серебристая туманная пелена, которая укутывала землю плотным одеялом. Эта мгла почти скрывала деревья, не было видно и реки, чьё русло проложило себе путь по этой земле замысловатыми извилинами.
— Да открой же глаза, глупышка, ты всё пропустишь! — вскричала Изенфред, и её бакенбарды реяли и колыхались, растрёпанные встречным ветром. — Смотри, как прекрасна эта ночь!
Косана, судорожно обнимавшая навью за шею, долго не решалась разомкнуть веки, но потом всё-таки приоткрыла глаза. Сперва она опять завела своё писклявое «ой-ой-ой», потому что высоко, быстро, страшно... Но потом понемногу она привыкла, освоилась, и ей даже понравилось. У неё вырвался возбуждённый визг, а Изенфред вторила ей хрипловатым смешком, поблёскивая в лунном свете волчьим оскалом. Она наращивала скорость, а девушка то визжала, то смеялась.
— Ой, ой, хватит, довольно! — взмолилась княжна наконец. — На землю, спусти нас на землю, у меня сейчас сердечко разорвётся!
В её скучноватой девичьей жизни никогда не было столь сильных и острых ощущений, и с непривычки ей стало дурно. Изенфред не стала перегибать палку и опустилась на берегу окутанного туманом озерца.
— Ладно, будет с тебя на первый раз, — засмеялась она.
У девушки подгибались колени, и навья крепко прижала её к себе, укутав своим плащом. Она ловила губами возбуждённое и порывистое дыхание Косаны, упиваясь её ароматом.
— Ты пьянишь меня, красавица моя, я хмелею от тебя, — со звериным рокотом в горле дохнула она девушке в губы. — И не отнекивайся, что не кудесница... Потому что ты меня околдовала, с ума свела, покоя лишила... Все помыслы к тебе летят, глаза закрою — тебя вижу, смех твой слышу... Звёздочка моя яркая, ягодка сладкая...
Это была пытка — ощущать мягкость её груди и не сорвать с неё одежду в тот же миг. Желать и жаждать её всем своим волчьим нутром — и не выпускать своего обезумевшего зверя на неё, потому что его чрезмерная, нечеловеческая страсть её испугала бы. А Косана ещё и подливала масла в огонь своими охами да вздохами, своими цепкими объятиями.
— Целуй меня, сокол мой...
После сумасшедшего полёта все её чувства были на неистовом подъёме, и она, вероятно, была сейчас готова на всё. Зверь рычал, молил — бери её, она сама хочет, сама себя отдаёт! Если не сейчас, то когда?! Но непривычная, облачно-светлая нежность подрагивала комочком у сердца: «Необузданная сила зверя сломает её, как хрупкий цветочек. Осторожнее! Неужели ты хочешь просто выпить её единым духом, насладиться ею и отбросить, как пустой сосуд, как обглоданную кость, как ненужную кожуру съеденного плода? Тебе важно только собственное удовольствие? А она? Что будет с ней? Покалечишь, перешагнёшь и забудешь? Зверь-себялюбец так и поступил бы. Но ты — не только зверь!»
— Горлинка моя... Солнышко ясное, — прошептали дрогнувшие губы навьи, нежно накрывая приоткрытый ротик девушки.
Сладкую науку поцелуев Косана усваивала быстро. Навья ныряла в её ротик, хозяйничала внутри, щекотала и ласкала, растягивая это единение, как лакомство. Чистый аромат девушки вливал в её жилы хмельную негу, ласково напоминая зверю об осторожности. Не обуздаешь себя — погубишь её! Выпить до дна, сожрать и бросить объедки — нет, волк не мог так поступить, ведь тогда у него ничего не останется от неё. А он хотел наслаждаться ею вечно. Девушка млела в его сильных объятиях, но она не подозревала, что это лишь тень, лишь отголосок настоящей, полной силы, что он берёг её от себя самого, думая не только о себе, но и о ней. Даже больше о ней, чем о себе. Её хрупкость умиляла его, комочек нежности у сердца сладко пел и разливал в груди это колдовское зелье, превращавшее зверя в щеночка.
— Хочу быть твоей...
Этот шёпот Косаны, этот трепет её ресниц, этот затуманенный, готовый на всё взгляд... Зверь внутри выл, ревел — вторгнуться в неё, погрузиться, владеть! А нежность у сердца останавливала: стой, не рви зубами, не жри, как неразумный хищник! Жгут из хмари? С людьми это не работало, для такого соединения Косана также должна была быть оборотнем... Как же быть, как дать ей то, чего она так страстно просила, о чём умоляла? Её первый раз не должен был стать разочарованием.
Плащ Изенфред лёг на траву, девушка простёрлась на нём, взволнованно дыша и призывно мерцая очами. Мягко раздвинув ей колени и подняв подол рубашки, навья нырнула лицом в тёплое и влажное средоточие сводившего её с ума аромата. Там он усиливался в сотни раз, был густым и пьянил, как впрыскивание чистого спирта по жилам. Рот навьи приник к источнику этого зелья, а у Косаны вырвалось тихое «ах!». Она, видимо, и не подозревала, не ведала, что так, оказывается, тоже можно. Что она могла об этом знать, чистая и нетронутая? Но она созрела для любви, в ней пробудилась чувственность, и там, у окна, любуясь стройным витязем с движениями зверя, она познала влечение. До того мига она была спящим, сомкнутым бутоном, а теперь раскрылась — навстречу навье.
Доводя её до пика наслаждения, Изенфред сама ощутила, как её пронзило насквозь тугим лучом, который разветвился, точно молния, охватывая всё тело. Их не соединял жгут из хмари, но «древо любви» всё же вспыхнуло — в обе стороны. Так мощно навья никогда прежде не чувствовала соитие. Быть может, новый комочек у сердца сотворил какую-то свою волшбу?
Туман нашёптывал ночные осенние тайны, холодом веяло от озера, и Косана подрагивала в объятиях Изенфред, прильнув своей гладкой пылающей щёчкой к её заросшей шерстью щеке.
— Ненаглядный мой... Любый мой, — шептала она томно, нежно, мерцая отражением звёзд между ресницами. — Как же я теперь без тебя дышать буду? Как мне хоть на часок с тобой разлучиться? Не хочу отрываться от тебя, тоска смертная сердечко холодит при мысли о расставании... И жизнь мне не мила, и нет радости!
Всё то же самое навья могла сказать и о себе. Крепко обнимая княжну и блуждая поцелуями по её личику, она отвечала:
— Радость моя, сердечко моё, пташка моя маленькая... И я теперь без тебя не смогу, засел облик твой под сердцем у меня, под самыми рёбрами. Ношу его в себе — и будто ты рядом, живёшь во мне. Не знаю, какое чудо случилось, какие чары нас с тобой вместе сковали, но от этого колдовства я не хочу пробуждаться никогда! Хочу, чтобы ты вечно текла в моей крови, чтоб очи твои ясные и ласковые освещали мне путь... Без тебя нет для меня в мире воздуха, нет света, нет счастья... Ты сотворила со мной что-то, и к прежней жизни, без тебя, мне нет уже дороги.
— Судьба нам с тобой быть, — легонько, ласково поглаживая тёмные брови навьи и наматывая на пальцы завитки её бакенбард, сказала Косана. — То не чудо, не колдовские чары, то — судьба. Сердце моё тебя избрало, когда я ещё и лица твоего не видела, лишь издали тобой любовалась... А уже знала, что ты для меня рождён, а я — для тебя.
Обнимая её и вжимаясь губами в её висок, Изенфред поёживалась от зябкой туманной сырости. Или от судьбоносных мурашек? Неужели сердечко этой юной неопытной малютки чувствовало истину? Как оно могло знать, что это — судьба? Весь жизненный путь волка, весь его немалый опыт влюблённостей и разлук усмехался: «Каждый раз ты надеешься, что это — твоё единственное счастье... А оказывается — нет. Опять... просто опыт».
Но комочек у сердца настойчиво ныл, скрёбся мышкой: сейчас всё иначе, не так, как было раньше. Сейчас это какая-то новая дорога, неизведанная и удивительная. Весь прежний путь был лишь подготовкой к ней.
А чуть пониже сердца, где-то в кишках, болела и колола маленькая настырная заноза: а ведь это обман. Тот самый, за который навья будет проклята во всех мирах. Что же будет, когда княжна узнает, что её ненаглядный «ясный сокол» — и не мужчина вовсе? Что, если не сможет она этого принять?
И от этого холодящий и горький яд разливался в груди, омрачая их единение. Губы Изенфред были сжаты, оберегая её тайну, которая была способна загубить всё счастье, едва-едва замаячившее впереди.
— Что с тобой, милый мой? Отчего ты хмуришься? — словно что-то почувствовав, спросила Косана. — Что за дума тяжкая у тебя?
— Ничего, моя родная, дела-заботы меня тяготят, — проронила навья.
— Уведут они тебя от меня, разлучат нас, — заблестев влагой в глазах, сказала девушка.
Её голос задрожал, она спрятала лицо на груди Изенфред, а сама обнимала крепко, отчаянно.
— Ну, ну, голубка моя... Дела не вечны и разлука тоже, — попыталась навья её утешить.
— Такова уж доля моя — ждать тебя, — улыбнулась сквозь слёзы Косана. — Не сидят соколы ясные дома: то служба государева их от очага родного уносит, то подвиги ратные зовут, а нам, жёнкам, только ждать и остаётся...
— Соколам ясным служить приходится, чтоб их жёны и детки жили, не тужили, в тепле, сытости и безопасности, — сказала Изенфред, шутливо-нежно нажав пальцем на носик девушки.
Как ни согревала её навья своими объятиями, та всё же начала мёрзнуть, и Изенфред развела костёр, насобирав хвороста в лесочке вокруг озера.
— Моя ж ты пташка нежная, теплолюбивая, — приговаривала она, грея озябшие руки Косаны своим дыханием.
Девушка вдруг спросила:
— А отчего у тебя глаза во тьме светятся?
— Таков уж облик народа нашего, — ответила навья. — У меня ещё и зубы, как у волка. Пугает это тебя?
Косана замотала головой.
— Как можно бояться того, к кому сердцем тянешься? Всё мне в твоём облике мило, всё пригожим кажется. Не встречала я такой красы ни у кого, таких очей дивных и жгучих не видела... Ни в ком нет такого пламени, как в тебе! Оно жарче, чем этот костёр... Только оно смогло сердечко моё разжечь, только ему оказалось под силу лёд мой растопить. А ведь уж думала я, что и впрямь ледышка в груди у меня, что не полюблю никого в жизни, так и проживу пустая и замороженная... Что же за жизнь без любви, без друга милого, без жара сердечного, без печали сладкой? Не жизнь, а сон холодный, тоска болотная. Разбудил ты меня, сокол мой... Сердце моё оживил.
Грудь Изенфред вздымалась от глубокого дыхания. Ей не хватало слов, чтобы описать, что сделал с ней этот новый комочек у сердца, как переменилось нутро её, как перевернулось сознание, какие истины ей теперь открылись... И как озарилась жизнь её, согретая ласковым весенним теплом самых прекрасных на свете глаз. Слово в слово она могла повторить о себе всё то, что сказала княжна, с удивлением понимая: она и не жила до сих пор, а только училась, только делала неуклюжие попытки. А ведь считала себя такой бывалой, многоопытной, повидавшей жизнь... Ничегошеньки она тогда не понимала, всё это было не то, не то! Всё — пустое, нелепое, жалкое подобие настоящей жизни.
Но пришли и новые, тревожные, серьёзные думы и заботы, о которых навья прежде и не помышляла. Откуда-то всплывали вопросы, от которых голова пухла и сердце горело, ныло. Ведь этот мир — родной дом княжны, не принесут ли они с Роинге несчастье этому миру? Не навлекут ли беду на народ Косаны, а значит, и на её милую головку? Нет ли угрозы её счастливому и благополучному существованию?
Поручение, возложенное Хротэрме на Изенфред, как будто не содержало в себе тайной или явной угрозы, оно состояло лишь в разведке, в изучении этого мира, но вот Роинге... Она со своими сёстрами-жрицами затеяла что-то иное, что-то своё. Что-то очень недоброе. Она вела свою игру, о которой, скорее всего, даже повелительница не знала.
Прежней Изенфред на это, вероятно, было бы наплевать. Наплевать на судьбу какой-то там девчонки из другого мира, да и на сам мир тоже. Прежний волк заботился лишь о своей шкуре, его волновало собственное благополучие. Но сейчас у него под сердцем поселился этот комочек, от которого уже нельзя было избавиться, и вот он-то навье теперь покоя и не давал, подбрасывая все эти вопросы и внося в душу разлад. Этот новый жилец её подрёберного пространства довёл её до того, что она теперь разрывалась надвое — между заданием и Косаной.
Что же это за жилец такой беспокойный? Любовь? А может, совесть? Кто ж его знает... Одно было ясно: с ним всё стало гораздо сложнее. Не будь его, Изенфред без особых мук и угрызений исполнила бы задание, не слишком вникая в замыслы сестры, вернулась бы домой и жила-служила себе дальше по-прежнему. И спала бы спокойно, без кошмаров.
Сейчас же... Как же этот жилец усложнил ей жизнь!
А главное — ничего с ним уже не сделать. Не вынуть из груди, не вытравить ядом, не вырезать ножом врача. Всё изменилось и по-старому быть уже не могло. Рада ли была Изенфред этим новшествам? Трудно сказать.
Одним словом — всё стало очень-очень непросто. А всё потому, что ей теперь приходилось принимать такие тяжёлые, такие мучительные решения... И думать о таких вещах, которые ей и не снились раньше. О своей жизни, о справедливости, о своём месте в мире, о смысле собственного пути. О том, правильный ли он, этот путь.
Честное слово, уж лучше носить в заднице геморроидальные шишки, чем вот это вот всё.
Пальчик Косаны скользил по тяжело насупленным бровям Изенфред, такие чистые и наивные, ласковые глаза мерцали отблесками костра.
— Родной мой, хороший мой, что тебя мучит, что гложет? Скажи мне, поделись... Может, и легче станет на душе.
Навья стряхнула с себя тяжкую задумчивость, улыбнулась, поймала пальчики девушки и прижалась к ним губами.
— Нет, милая моя. Я не хочу взваливать на тебя этот груз... Боюсь, как бы не надломил он тебя. Ты — самое прекрасное, что со мной когда-либо случалось в жизни... Вот и всё, что тебе следует знать.
— Так какой же от меня прок, коли я даже тоску-кручину твою облегчить не могу, не могу разделить с тобой тяготы твои? — пылко воскликнула Косана, блестя алмазными капельками влаги в глазах. — Зачем я нужна тогда?!
— Ягодка моя сладкая... — Изенфред с нежностью и наслаждением завладела её дрожащими губками, погрузилась в их малиновую мягкость. — Ты — для радости. Мне даже просто вот так глядеть на тебя — уже счастье, уже услада для сердца и души. А когда твои чудесные ручки обнимают меня, печаль улетает далеко, а внутри у меня становится светло и тепло. Со всеми невзгодами, со всеми делами-заботами, со всеми бедами и горестями справлюсь, всё преодолею, если буду знать, что ты любишь и ждёшь меня, моя ненаглядная. Ты очень, очень нужна...
Всхлипнув, девушка стиснула объятия ещё крепче. Влага её тёплых слезинок оставалась у Изенфред на щеках, на губах, примешивалась к поцелуям живительной солью. Никто и никогда не доводил волка до таких высот щемящего блаженства, когда хочется и выть, и плакать, и смеяться одновременно, когда внутри всё и рыдает, и ликует, а дыханию становится тесно в груди. Острое, переворачивающее, сжимающее сердце клещами осознание клокотало и мучило её изнутри: ни земля, ни воздух, ни трава, ни шелест листьев, ни свет звёзд не нужны ей без вот этих объятий, без мерцающей светлой влаги этих глаз, без хрустального смеха, без весенних лучей улыбки. Вжимая Косану в себя, навья словно бы стремилась окутать, одеть её собой, защитить от всех бед, от целого мира.
Очистительная волна вскипела пеной, а потом схлынула, унося с собой чёрную копоть с души, снимая с неё твёрдый житейский панцирь и обнажая её изначальное чувствительное нутро. Невозможно было остаться прежней после этих объятий, невозможно стало смотреть на мир по-старому. С души и глаз навьи точно какую-то плёнку содрали, смыли налёт жестокости, цинизма, насмешливости и бесчувственности. Как удивительно, но и вместе с тем как больно было смотреть на мир без этой пелены — до слёз, до кровоточащих ран на сердце.
Утопая взглядом в хрустально блестящей влаге глаз девушки, Изенфред думала с острой тоской и стыдом: как бы посмотрели эти чистые очи на всю её предыдущую жизнь? На всё, что она прежде творила, что думала и чувствовала? На всю ту боль, что она причиняла, на всю кровь, которую она, будучи воином, пролила?
Нет, нельзя было остаться прежней, чёрный засохший нагар размягчался и сходил, открывая истинный цвет души. Душа сияла, как после ливня, омытая и перерождённая, и пути назад уже не было. Не было возврата к прежней себе, к старым мыслям и старым привычкам, к старым ценностям, навье стало тесно в собственной коже — хотелось выбраться наружу, как из кокона.
Никто и никогда не творил с ней подобного.
Она один за другим покрывала поцелуями пальчики Косаны — такие мягкие, тонкие, маленькие, чуткие и ласковые, а дыхание и губы девушки щекотали ей брови.
— В этих ручках — моя жизнь и моё сердце, — сказала Изенфред, держа одну из этих нежных рук на своей ладони и поглаживая сверху. — В них — огромная власть. Ты властна творить со мной невероятное, неслыханное. И властна дарить счастье. Но если ты отвернёшься от меня, я потеряю всё...
Обман, ёкнул неугомонный комочек у сердца. Ты начала с обмана и продолжаешь его. «Но если я открою его, я потеряю её, — отвечала ему Изенфред. — Она не сможет простить, не сможет принять».
Сколько верёвочку ни вить, а кончику быть...
Снова чудотворные пальчики затанцевали, касаясь лица навьи, приглаживая её брови и теребя бакенбарды.
— Что ты говоришь такое, хороший мой! Отвернуться от тебя? Да зачем мне тогда жизнь моя, если я отвернусь?
— Ты многого обо мне не знаешь, ясная моя, чистая моя, — севшим, устало-сиплым голосом проронила Изенфред. — Если бы ты узнала, что я делал до тебя, ты даже смотреть в мою сторону не стала бы...
— Что бы ты ни делал дурного, ты больше не станешь этого делать, — щекотали неугомонные пальчики, а губки мягко танцевали поцелуями по лицу навьи. — Оставь прошлое позади. Для меня важно, каков ты сейчас, а не каким был.
— И какой я? — усмехнулась Изенфред.
— Мой родной. Мой хороший, — нажал ей на нос шаловливый пальчик, а губки чмокнули в каждую бровь.
— Как же это? Я чужой здесь, я из другого народа. Как я могу быть тебе родным? — Изенфред в свою очередь нежно ущипнула девушку за носик, улыбаясь с задумчивой печалью.
— Неважно, из какого ты народа. Важно, тянутся ли наши души друг к другу. — Косана коснулась поцелуем каждой скулы навьи, пощекотала губами складочку между бровей. — Вспыхивает ли в нас огонь, когда мы смотрим друг другу в очи... И тоскуют ли наши сердца друг по другу.
— Чудо ты моё светлое, сказка моя прекрасная, — вздохнула-шепнула Изенфред и снова нырнула в медово-ягодное колдовство поцелуя.
Костёр догорал. Навья несколько раз подбрасывала дров, поддерживая его, но ничто не вечно — ни огонь, ни ночь.
— Утро скоро, — вздохнула она. — Надо домой тебя возвращать, а то хватятся тебя.
Косана прильнула всем телом, обвила отчаянно-цепкими объятиями.
— Не хочу, не могу, — простонала она, и в её голосе задрожали слёзы. — Ни жить, ни дышать без тебя, родимый мой, ни на свет белый смотреть... Кажется мне — оторвусь от тебя и умру...
— Ну-ну, солнышко, радость моя... — Ладони Изенфред блуждали по спине княжны под одеждой, губы бессчётно осыпали поцелуями лицо и тёплую, восхитительно пахнувшую шейку. — Будем жить до новой встречи. Уж как-нибудь доживём, дотерпим. Да и устала ты, почти всю ночь не спала.
— Погоди ещё, пусть огонь потухнет, тогда и расстанемся, — желая продлить свидание хоть ещё чуть-чуть, попросила Косана.
— Ну хорошо, — со вздохом согласилась навья.
Ей и самой хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно. Кончится она, умрёт огонь — и что дальше? Снова возвращаться к опостылевшей, чужой и ненавистной Роинге, помогать ей в её недобрых замыслах? Уже совсем не лежала душа Изенфред ко всему этому, чуяла, что влипла во что-то нехорошее, но как откажешься? Не бросишь, домой не повернёшь: повелительница ждала отчёта.
Мелькнула безумная мысль: а если выведать, что Роинге на самом деле затевает, а потом Властительнице доложить? Не при личной встрече, а через сон, конечно: так быстрее, надёжнее и безопаснее.
С другой стороны... А вдруг госпожа Хротэрме в курсе всего? И одобряет этот замысел? Не получится ли тогда так, что Изенфред загонит себя в ловушку, проявив своё отрицательное и нелояльное отношение к истинной цели их задания? И окажется, что она против всех — и Властительницы, и Роинге с её сёстрами-жрицами... Тогда она окажется в одиночестве. Нет, надо ещё подумать, нельзя спешить. Торопиться нельзя, но и медлить тоже.
Угольки тлели малиновым огнём, потрескивая и давая уже совсем мало тепла. А между тем в воздухе пахло заморозком — этакий острый зимний холод чувствовался и чудился запах снега.
— Студёно, воздух стылый какой стал, — прошептала Косана, ёжась и прижимаясь к навье покрепче. — Пожалуй, и мороз ударит...
— Да, похоже на то. Ах ты, носик, замёрз, маленький... — И Изенфред нежно чмокнула девушку в нос — и впрямь озябший. — Пора домой, в тёплую постельку, милая.
— Ничего, угольки ещё тлеют, — сказала княжна. — Мне с тобой хорошо, тепло.
Когда живое дыхание огня угасло и костровое место почернело, на траву лёг иней. Поцеловав озябшие пальчики Косаны, навья сказала:
— Пойдём, радость моя. Я доставлю тебя домой.
— Морозит, — прошептала девушка. — И сердечко моё от разлуки помертвело, заиндевело...
— Скоро, скоро вновь увидимся, счастье моё сладкое, — сказала Изенфред.
Подхватив княжну на руки, она тем же способом вернула её в терем. Девушки не спали, беспокоились, что госпожи слишком долго нет, и когда в окно проскользнула навья с Косаной на руках, послышались укоризненные шепотки:
— Ох, княжна, наконец-то! Долго же ты пропадала! Мы уж не знали, что и думать! Живая ты иль нет...
— Чушь не мелите, — сердито, но тоже вполголоса ответила Косана. — Ничего со мной худого не случилось и не могло случиться.
Светало в эту пору поздно, рассвет ещё и не занимался, но Роинге уже не спала. Когда Изенфред осторожно, как ночной вор, пробралась в своё окно, сестра встретила её суровым вопросом:
— И где тебя носило, позволь тебя спросить?
— У меня что, не может быть своих дел? — раздражённо огрызнулась Изенфред. — Я не обязана перед тобой отчитываться за каждый шаг.
Роинге обнюхала сестру, царапнула её колкими ледышками глаз.
— Ну-ну... Могу себе представить, что у тебя за «дела», — недовольно скривив губы, хмыкнула она. И ядовито зашипела: — Я чью задницу спасала, когда заглаживала всю эту историю с княжной? Не твою ли? А ты — опять?! Ты что, мне назло всё это делаешь? Ты хочешь нам всё испортить?
— Сестрица, не сгущай краски. — Разувшись, Изенфред опустилась на свою лежанку. — Никто ничего не портит, я принимаю все меры предосторожности. Никто ни о чём не узнает.
— Ты должна думать о нашем деле, а не потворствовать своей похоти! — рявкнула Роинге. — Это возмутительно, никуда не годно! Это какое-то... наглое вредительство! Ты не соответствуешь возложенной на тебя задаче! Неужели тебе непонятна простая, как дважды два, истина: службу и личную жизнь мешать нельзя! Нельзя! Никогда это не приводило ни к чему хорошему! Если ты загубишь нам всё дело, я... поджарю твоей ненаглядной малютке мозги прямо в черепной коробке!
Эта тварь знала, в какую точку бить. Над угрозами в свой собственный адрес Изенфред только посмеялась бы, но Роинге угрожала Косане, и ярость волка полыхнула ледяной молнией. На сей раз быстрота сестру-жрицу подвела, Изенфред оказалась проворнее; сгустком хмари она припечатала Роинге к стене. Держа её в таком положении с придавленным горлом и обездвиженными руками, она прорычала:
— Думай, что говоришь, рехнувшаяся сука! Если с её головы упадёт хоть один волос, я от тебя мокрого места не оставлю!
Из-за прижатых к стене рук Роинге не могла оттолкнуть сестру незримой силой, а горло было сдавлено так, что она начала хрипеть и задыхаться. Впрочем, Изенфред точно отмерила усилие и душить до конца, конечно, не стала. Кашляющая Роинге упала на четвереньки, а Изенфред приподняла её голову за волосы и процедила сквозь оскал:
— Не пытайся подмять меня под себя, сестрёнка. Хоть ты и старшая, но скакать перед тобой на задних лапках и вилять хвостом я не стану. У меня своя голова на плечах и своя воля. О задаче я помню и выполню всё, что мне поручила Властительница. Давай договоримся так: ты не мешаешь мне, а я — тебе. Но помощи от меня больше не жди, рассчитывай только на себя. Отныне наши с тобой пути расходятся, я выполняю свою часть задания, ты — свою. И запомни: если ты причинишь хоть малейший вред княжне, пощады не жди.
Прихватив с собой подушку, она покинула комнату и отправилась искать себе другое место для ночлега: находиться с Роинге в одном пространстве было уже просто тошно.
Неплохое место для отдыха нашлось на большой печке с лежанкой, стоявшей в углу просторной комнаты с лавками вдоль стен. Там Изенфред вздремнула часа полтора, пока её не разбудил шорох шагов: начинался новый день, дворцовая челядь приступала к своим делам и обязанностям. Не заметив навью в глубине просторной лежанки, слуга принялся затапливать печь, и его возня с дровами, шебуршание и сопение вперемешку с зевотой и чиханьем исключали всякую возможность продолжения сна. Изенфред свесилась с лежанки.
— Братец, нельзя ли потише?
— Ох, батюшки мои! — воскликнул неуклюжий слуга, неповоротливый и большой, как медведь, с густой бородой и тёмными волосами, схваченными очельем-верёвочкой.
Увесистое полено, которое он собирался сунуть в топку, упало ему на ногу, и он зашипел, сморщившись от боли. Лицо у него было простодушное и, как показалось навье, глуповатое.
— Прости, голубчик, не пугайся, — сказала Изенфред, пружинисто и мягко соскакивая с печи. — Исполняй свою работу, не стану мешать тебе. Всё равно уж вставать пора. Скажи, а в поварне уже есть чем подкрепиться?
— Ох, господин милостивый... Ты про съестное? Найдётся, а как же, — засуетился слуга, бросив дрова с готовностью бежать по другому поручению. Впрочем, суета в его медвежьем исполнении смотрелась довольно забавно. — Тебе чего-нибудь принести?
— Нет, нет, топи печь. — И навья направилась на кухню.
— Ага, — поклонился холоп и опять взялся за дрова, чихая и ковыряя засохшие корочки в носу. Его толстые пальцы с трудом проходили в ноздри.
У чистоплотной Изенфред к горлу подкатилась брезгливость: такими руками еду подносить? Нет уж, спасибо.
На кухне уже началась работа: разводили огонь, таскали воду. Как уже было сказано, обычая завтракать здесь не бытовало, и стряпне надлежало быть готовой к обеду. Появление иномирного гостя произвело переполох, кухонная прислуга перепугалась: может, посол чужеземный недоволен чем-то, раз сам явился? Изенфред кое-как удалось их успокоить и объяснить, что она всего лишь зашла раздобыть себе немного съестного, чтобы перекусить.
— Эге, знаем мы твоё «немного», господин, — ответили ей. — Небось, прикажешь корзину яиц тебе варить? А ещё корзину — госпоже?
— Для меня с яйцами не хлопочите, мне довольно будет и каких-нибудь остатков вчерашних, коли есть, — сказала Изенфред.
Из вчерашнего нашлась каша с мясом, которая оказалась недурна и в холодном виде, а следом за нею навья отправила в своё проголодавшееся нутро калач с маслом и мёдом. Банка с листьями тэи осталась в комнате у Роинге, возвращаться туда не хотелось, и Изенфред пришлось обойтись без любимого напитка. Взамен ей предложили настой из кипрея с мятой и сушёной смородиной, коим навья и удовольствовалась. Не совсем тэя, конечно, но сойдёт. Главное — горячий, чтоб маслице во рту вкусно таяло.
— Ну вот, червячка заморил, можно теперь и до обеда прожить, — с усмешкой сказала Изенфред и подмигнула девчонке, которой она недавно вручила песочные часы.
Маленькая служанка, одетая в поношенное тряпьё и босая, занималась тем, что начищала большой котёл. В сей варочный сосуд она помещалась целиком и орудовала там мочалками, привязанными к рукам и ногам. Вероятно, нелегка была жизнь этой малышки, но глазёнки у неё были озорные и живые. А навья невольно нахмурилась, думая о несправедливостях и тяготах жизни, в которой дети сызмальства вынуждены трудиться. Сквозь дыры в худой одёжке просвечивали рёбра: видимо, питаться девочке доводилось лишь объедками. Перепадёт что-нибудь — сыта, а ничего не достанется — голодает.
— Тебя как звать, кроха? — спросила навья.
— Веснянка я, господин, — ответила девочка.
Навья удивилась и не поверила, что девчонке уже девять лет: выглядела та самое большее на пять-шесть. Видно, из-за недоедания и не выросла толком.
— Нельзя ли посмотреть, как ты работаешь? — спросила Изенфред.
— Отчего ж нельзя, гляди, господин, — отозвалась девочка.
Малый рост и хрупкое сложение были в её труде преимуществом: при чистке котла она использовала не только руки, но и ноги. Но закопчённые наружные стенки сосуда тоже нужно было чистить, и Изенфред попросила и себе мочалку, чтобы помочь девочке. Слуги удивились: зачем такому важному господину заниматься столь чёрной работой? Но во дворце действовал приказ князя — все прихоти гостей выполнять. Ну, взбрело чужеземцу в голову так себя развлечь, шутки ради попробовать себя в качестве кухонного работника — что ж, пусть забавляется.
— Сильнее, сильнее шоркай, господин, — учила девочка навью. — Как следует черноту оттирай, а мочалку почаще в глину окунай.
В качестве моющего средства использовался жидкий раствор глины: она и жир смывала, и грязь впитывала, и полировала посуду. Вдвоём они начистили котёл до блеска. Потом девочке дали задание горох перебрать, и навья вызвалась ей помочь и в этом деле. Они уселись на берёзовые чурбаки и принялись ворошить зёрна, откидывая в сторону мусор и плохие горошинки. Маленькие быстрые пальчики девочки справлялись с работой ловко и привычно, а навья с непривычки возилась долго.
— Мало наработал, господин, — оценила Веснянка. — Я уж целую меру гороха очистила, а ты и четверти не осилил.
— Уж прости, я в первый раз это делаю, — усмехнулась Изенфред. — Скажи, детка, а где твои родители?
— Сирота я, — ответила девочка. — Померли матушка с батюшкой от хвори, когда я ещё совсем мала была. У меня тётка родная здесь, она меня к себе и забрала, к работе пристроила.
— А отчего тётушка тебе не сошьёт одежду получше? — спросила навья.
— У меня есть добрая одёжка, — заверила Веснянка. — Чистая и целая. А эту я на работу надеваю, её не жалко.
— Ну, хорошо, коли так, — проговорила Изенфред. — Много работаешь?
— Как встану с утра, так и начинаю, — сказала девочка. — Целый день то одно, то другое... К вечеру уж ноги гудят и спина надламывается. Иной раз даже ночью уснуть не могу — так болит всё.
— А хорошо ли ешь? — желала знать навья, хотя по виду Веснянки и так было всё понятно.
— Днём столько дел, что и присесть некогда, — призналась маленькая работница. — Так на ходу и ем — где корочку хлеба ухвачу, где морковку, где капустный листик. А к вечеру мне тётка Малоня кое-какую снедь приберегает — то там кусочек стащит, то сям. Что за день наскребёт, то и ем после работы. Повезло мне с местом! В поварне же всюду снедь, поневоле сыт будешь.
— Что-то, глядя на тебя, так не скажешь, — усомнилась Изенфред.
Между тем её отсутствие уже заметили в княжеском окружении. Роинге явилась к Орельцу утром одна, и они имели долгую беседу о религии. Князь поведал жрице о местных божествах, а она рассказала о том, что в Нави поклоняются одной лишь Маруше. Исподволь, намёками она дала понять, что именно Маруша даёт своему народу такую силу и способности, и князь, слушая, покручивал ус и понимающе кивал. Особенную же силу, по словам Роинге, богиня даёт своим служительницам; те чудеса, кои она показывала во время застолья — лишь малая толика того могущества, которым жрицы обладают. Это могущество они употребляют на благо своего народа, а также для поддержания и укрепления власти правительниц. Последний пункт князя особенно заинтересовал, ибо какой правитель не хотел бы укрепления своей власти?
— Я не хочу всем этим сказать, что вам непременно надлежит перенять нашу веру и наши обычаи целиком, — заключила Роинге. — Обмен знаниями предполагает лишь, что вы можете почерпнуть из нашего опыта только то, что будет вам полезно и что может быть привито на ваши основы. Ломать ваш существующий уклад жизни совершенно не обязательно, в этом и нет надобности, но можно вводить какие-то новшества, которые могут послужить на пользу и благо вашему существованию. Что-то способно у вас прижиться, что-то — нет, это вполне естественное положение вещей. Нужно лишь мудро выбрать всё самое лучшее и полезное, а на нечто ненужное и неподходящее не тратить драгоценного времени.
Князь поблагодарил Роинге за познавательную беседу и спросил:
— А где твой брат, уважаемая госпожа? Что-то он с утра где-то пропадает... Он нездоров?
— О нет, братец в превосходном здравии, — суховато ответила жрица. При упоминании о брате её взгляд подёрнулся заметным холодком. — Вероятно, он занят какими-то своими делами.
Князю между тем доложили, что посол Изенфред с самого утра изволит находиться в поварне, среди слуг, причём не просто гостит или наблюдает, а работает вместе с ними — то за одно дело берётся, то другую работу попробует. Князь сперва удивился, но потом нашёл подход посла к изучению жизни народа весьма основательным.
— Ведь известно, что ничего толком не узнаешь, пока сам этого в руках не подержишь, — изрёк он. — Что ж, сие достойно уважения. Сразу видно, что братец твой, госпожа Роинге, не бездельник и не пустобрёх, а деятельный человек.
— Да, мой родич весьма неугомонный, иногда даже чрезмерно, — заметила Роинге с кривоватой усмешкой и язвинкой в голосе, смысл которой для князя остался тайной, ведь он не ведал о разладе, произошедшем между «братом» и сестрой.
Изенфред после работы на кухне потребовалось помыться и переодеться. Она надела чистое бельё и рубашку, а костюм почистила и отряхнула, кое-где замыла пятнышки. Особенно сильно пострадали манжеты рубашки, которые она выпачкала сажей, пока ей не подсказали закатать рукава. Она на своём опыте узнала смысл выражения «работать спустя рукава» — то есть, небрежно и без усердия. Ведь человек, который не засучивает рукавов, и трудиться будет вяло, стараясь их не запачкать. С Веснянкой они во время совместной работы уже стали почти друзьями. Несмотря на тяжёлую судьбу, девочка обладала весёлым нравом, и по поварне то и дело рассыпался её озорной и заливистый смех — она потешалась над неуклюжестью навьи, которой многие виды местных кухонных работ были в новинку. «Что смешного? — ворчала Изенфред. — Я же впервые это делаю, оттого у меня и не получается так же ловко, как у тебя!» Но она не обижалась: очаровательный смех Веснянки отзывался внутри приятными и тёплыми блёстками, точно лучики света в груди переливались. В отместку за какую-то особенно язвительную шуточку навья схватила девочку и с шутливым рыком начала кружить, тискать и щекотать. Поварня огласилась визгом и хохотом Веснянки, и тётка девочки, широколицая неулыбчивая женщина с пересечённым глубокими морщинами лбом, прикрикнула строго:
— Веснянка! Чего разыгралась, работай давай, бездельница!
— Тётенька Малоня, я и не бездельничаю, — отозвалась та. — Я господина учу работать!
— И что, хорош ученик-то? — усмехнулась тётка.
— Хорош-то хорош, да только руки у него, видать, немножко не к тому месту приставлены, — со смехом ответила девочка.
— Вот язва, — прошипела навья, но вполне беззлобно.
С одной стороны, почувствовать себя неумёхой было весьма болезненно для её самолюбия, но с другой — она всё равно работала в удовольствие. С такой наставницей, как Веснянка, было вполне возможно обучиться кухонным работам в кратчайшие сроки.
Словом, это было вполне плодотворное и познавательное утро. Изенфред занесла в дневник краткий отчёт о своих сегодняшних занятиях, после чего отыскала княжеского управляющего и спросила его, нельзя ли подобрать ей отдельное помещение для проживания, так как жить с сестрой в одной комнате тесновато и неудобно. Ей тут же нашли другую опочивальню в достаточном удалении от комнаты, в которой осталась Роинге.
Такое решение Изенфред приняла не только потому, что ей было неприятно общество сестры. В голову ей закрались опасения, что та могла попытаться её приструнить, слишком строптивую и своевольную, то и дело поступающую не так, как жрице хотелось бы. Помня о снадобье для усмирения воли, Изенфред не хотела бы испытать его действие на себе. Опасно было садиться за один стол с Роинге: как бы не подсыпала какого-нибудь хитрого зелья, с неё станется.
