Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Развлекая иномирных гостей, Орелец решил устроить охоту — роскошную, с княжеским размахом. Изенфред приняла приглашение, а Роинге сказала, что равнодушна к этому виду развлечений, и князь настаивать не стал: в самом деле, что делать на охоте женщине? Это преимущественно мужская забава.             Изенфред предпочла бы отправиться пешей, но ей всё-таки дали коня. Ездить верхом она умела, но местные лошади уступали навьим и в скорости, и в силе, а также были непривычны к таким седокам. Конь долго шарахался от Изенфред, и только с помощью опытных конюхов удалось его усмирить. Перед отправкой на охоту навья немного покаталась на нём, чтоб тот привык к своей необычной всаднице. Мало-помалу они поладили, и Изенфред даже смогла на нём брать барьеры. Конь был чубарой масти — белый с рыжевато-коричневыми пятнами, рослый и великолепно сложённый.             Ей позволили выбрать лук и стрелы. Из собственного оружия у неё был меч, кинжал и походный нож-засапожник; меч она оставила в своей комнате как тяжёлое и несподручное на охоте оружие. Навья опробовала несколько луков и подобрала наиболее удобный — тот, что пришёлся ей по руке. Перед охотой провели разминку, поупражнявшись в стрельбе с седла на полном скаку. Изенфред, понимая, что за ней очень внимательно наблюдают, не стала добиваться предельной меткости, просто выстрелила не хуже остальных.             Охотничьи угодья князя были обширны и богаты дичью. Скитаться по ним можно было бесконечно, дыша острым и холодным осенним воздухом. В первый день навье не особенно повезло: временами выглядывало солнце, и она вынуждена была укрыться в походном шатре. Пришлось рассказать князю об особенностях зрения навиев и уровне яркости дневного светила в их мире, так как скрыть это оказалось невозможно. Орелец воспринял эти сведения не без облегчения: ведь это значило, что воевать навиям под солнцем Яви было бы невозможно. Это сводило опасность военного вторжения, возможность которого любому правителю следовало держать в уме, почти на нет.             Почему «почти» — то показала история войны Нави и Яви, которая последовала много позднее. А сейчас Орелец, сделав выводы, окончательно успокоился: солнце служило ему защитой, и он перестал расценивать навиев как возможных врагов. Если сперва у него и были такие опасения, то теперь они развеялись, и можно было спокойно говорить о мирном обмене знаниями между двумя народами.             Второй день вышел более удачным для навьи: солнце скрылось за густым покровом тяжёлых туч, и Изенфред проявила себя хорошей охотницей. Она подстрелила оленя — великолепного матёрого самца с ветвистыми рогами. Мясо его оказалось жестковато, но смысл княжеской увеселительной охоты состоял именно в самом процессе, в азарте, в погоне, а не в добыче пропитания.             Если в охоте на копытных животных Изенфред приняла участие без внутреннего сопротивления и даже с увлечением, то вот убийство волков ей не понравилось. Эти животные были родственны её внутреннему зверю, хотя и не обладали высокоразвитым разумом.             — Прости, государь, не по сердцу мне такая охота, — честно призналась она. — Внутри я сам волк, и всё во мне противится такому убийству.             Орелец, на котором была шапка из волчьего меха с подвесками из пушистых хвостов сзади, ответил:             — И ты нас прости, уважаемый Изенфред. Как-то мы об этом не задумались. На волков больше охотиться не станем, коли тебе это неприятно.             Между охотничьей погоней князь с окружением предавался застольным удовольствиям. Снеди с собой было взято немало, и походные столы ломились от яств.             Они напали на свежий след медведя, и Орелец отдал приказ его преследовать. Им долго не удавалось настигнуть осторожного зверя, пока несколько отбившаяся от остальных Изенфред не наткнулась на него. Оказывается, хитрый и опасный лесной хозяин решил сам поохотиться на своих преследователей и избрал тактику «отбивай жертву от стаи и вали её». Навья осталась одна, её он и избрал в качестве добычи.             Таких зверей у себя в Нави она не видела. Противник был, несомненно, силён, быстр и очень опасен — опаснее мог быть только птицеящер драмаук. Испуганный медведем конь взвился на дыбы, Изенфред потеряла стремена и чуть не выпала из седла. Она ловко соскочила наземь и хлестнула коня плёткой, чтоб тот спасался бегством, а сама осталась один на один с огромным зверем.             Медведь чуял незнакомую дичь, потому что с человеко-волками никогда не встречался. Он замешкался, решая, нападать ему или лучше не трогать столь необычного зверя — двуногого, но с огромными волчьими клыками. Тот был невелик по размеру, но от него веяло очень большой силой — настоящей, звериной. А навья оценила мощь лесного великана и сразу поняла, что лук и стрелы ей не помощники, тут нужно копьё, но где его взять? Можно было, конечно, и в зверя перекинуться, но она пожалела свою одежду, которую не хватило бы времени снять. Из ножен с холодным стальным лязгом выскользнул выкованный в Нави кинжал, который обладал коварной особенностью — имел внутреннюю полость в клинке, заполненную смертельным ядом. Устройство клинка было таково, что при ударе впрыскивалась одна доза яда. Общего его количества хватало на тридцать ударов, дальше клинок следовало снова заправить.             Когда прискакал чубарый конь без седока, князь воскликнул:             — С гостем беда!             Охотники бросились на поиски. Вскоре они нашли иномирного посла, который сидел на туше медведя, убитого одним ударом кинжала, и занимался тем, что чистил клинок от крови охапкой опавшей листвы.             — Ого-го! — воскликнул Орелец восхищённо. — Вот так добыча, вот так охотник! Знатно, знатно!             А навья сказала:             — Мяса его не трогайте, зверь болен. Возьмите только шкуру.             Она не стала признаваться, что её кинжал имел хитрый секрет. Опытные охотники осмотрели тушу и не нашли никаких признаков недуга, кроме кровоточащих глаз; навья-то знала, что это — следствие действия яда, а для людей это сошло за болезнь, и они прислушались к ней, не тронув пропитанного ядом мяса. В противном случае охота могла закончиться плачевно.             — Славный удар! — похвалил князь, оценив одну-единственную небольшую рану медведя.             Пока навья-воин участвовала в княжеской охоте, её сестра-жрица думала-думала и всё-таки решилась кое-что предпринять, дабы прекратить отношения Изенфред с княжной. Та явно не собиралась подчиняться и внимать голосу разума, а ведь тайное могло стать явным, и это несло угрозу их задаче. Один раз историю удалось замять, успокоить князя силой убеждения и воздействием снадобья, но если всё всплывёт снова, неприятности могли выйти гораздо крупнее, и справиться с ними уже не факт, что получится без потерь.             Роинге заварила лист тэи и налила в две чашки, в одну из которых добавила снадобье. Достаточно было нескольких капель, но она для верности вытрясла в напиток почти половину пузырька, а для улучшения вкуса растворила в отваре ложечку мёда. Приметив чашку, чтобы не перепутать, она составила всё на поднос и направилась к покоям княжны.             — Прости, госпожа, к княжне без дозволения князя никого пускать не велено, — сказала охрана.             Роинге одной рукой с растопыренными пальцами держала поднос, а вторую под плащом смочила снадобьем. Оно действовало и через вдыхание, но надёжнее его было использовать внутрь.             — Князь изменил свой приказ, — с ласковой улыбкой сказала она, делая изящный взмах рукой перед лицами стражников. — Меня к ней пропускать можно.             Веки охранников немного отяжелели, взгляды остекленели.             — В самом деле? — сонно моргая, пробормотали они.             — Да, всё в порядке, — вкрадчиво-ласково настаивала Роинге. — Пропустите меня, братцы.             Охранники расступились, и жрица проскользнула внутрь.             Княжна Косана сидела за вышивкой. При появлении Роинге она вскинула взгляд от работы, потом отложила её на столик.             — Приветствую тебя, уважаемая госпожа, — вежливо сказала она.             Роинге, держа на лице маску обольстительного дружелюбия, немного поклонилась с подносом.             — Любезная княжна, мой брат уехал на охоту с твоим отцом, а я, оставшись одна, немного заскучала, — самым приветливым и ласковым тоном промурлыкала она. — И мне пришла в голову мысль: а не скрасит ли моё одиночество приятная беседа с тобой? Я ещё не имела счастья познакомиться с тобой поближе, и вот — такая возможность представилась.             — Что ж, прошу, проходи, — пригласила княжна.             — Благодарю, — снова поклонилась Роинге.             Она поставила поднос на столик. В ответ на вопрос во взгляде девушки она объяснила:             — Завязывание дружеских отношений в нашем мире принято сопровождать распитием сего напитка. Это отвар листьев тэи — вечнозелёного кустарника, который произрастает в Нави. Напиток из его высушенных и особым образом обработанных листьев пользуется у нашего народа большой любовью. Не согласишься ли ты, любезная княжна, его попробовать?             Девушка нерешительно посмотрела на чашки. Аромат от них исходил непривычный, но довольно приятный. Коснувшись сосуда с напитком, она отняла пальцы и сказала:             — Могу ли я подождать, когда он остынет чуть-чуть? Боюсь, как бы не обжечься.             — О, конечно, конечно, — закивала жрица, присаживаясь к столику. — Не будем спешить, напитком следует наслаждаться неторопливо и вдумчиво.             И она поставила перед княжной чашку, которую для неё заготовила — с небольшой тайной добавкой, а себе взяла без снадобья.             — На самом деле я хотела бы с тобой поговорить об одном... весьма щекотливом деле, — начала она вкрадчиво, чуть улыбаясь и поблёскивая зачаровывающей бездной пристального взгляда. — Оно касается моего брата.             По лёгкому румянцу, проступившему на щеках княжны, можно было легко понять, что всё, так или иначе связанное с её прекрасным витязем, её крайне волнует. Подготовив почву и выждав немного, Роинге негромко молвила:             — Не подумай ничего дурного, Изенфред мне ни о чём не рассказывал, оберегая твою девичью честь, я сама поняла по некоторым признакам... Уж прости, любезная княжна, от меня не укрылось, с какой пылкой мечтательностью ты смотришь на моего родича. Помыслы подобного рода очень трудно скрыть, особенно столь юным и чувствительным особам, как ты. Искренне желая тебе только добра, я хотела бы предупредить тебя... Увы, мой брат... как бы это сказать поприличнее? Довольно легкомысленный и очень падкий до любовных приключений. К сожалению, он обладает особой привлекательностью для юных и неопытных девушек... Да и для более зрелых и опытных может быть опасен. Как бы я ни любила моего дорогого братца, его недостатки я не могу не признавать с огромным сожалением. Ни исправить его, ни повлиять я на него не могу, он уже вышел из того возраста, когда личность можно воспитывать... Поэтому я вынуждена действовать таким образом — то есть, поговорить с тобой и предупредить о том, что ты выбрала не самый достойный предмет для своих, э-э... сердечных устремлений. Это чревато для тебя разбитым сердечком и страданиями, а также другого рода неприятностями...             Лицо княжны вспыхнуло отчаянным румянцем, а глаза засверкали.             — Прости, уважаемая госпожа, но с твоей стороны не очень-то хорошо так отзываться о своём брате! — воскликнула она.             — Клянусь, я бы с радостью пела о нём хвалебные песни, но я предпочитаю говорить правду, какой бы прискорбной она ни была! — вздохнула Роинге с хорошо разыгранным сожалением, словно всё это тяготило и её саму. — Возможно, я завела разговор слишком прямо, слишком в лоб, но ходить вокруг да около я не считаю правильным. Лучше сразу принять горькое лекарство, чем потом столкнуться с неприятными и печальными последствиями!             — Я не верю тебе, — упрямо и с вызовом блестя прекрасными очами, сказала девушка.             — Жестокую правду всегда бывает трудно принять, — молвила жрица с печалью во взгляде и покачала головой. — Но давай не будем спешить, дадим тебе время немного... переварить услышанное. Не торопись отвергать мои слова, я говорю это исключительно из желания уберечь тебя от горького разочарования и боли. Давай выпьем по глоточку отвара, он как раз остыл.             Косана взялась за ручку чашки, но медлила её подносить ко рту. Глядя в янтарную глубину напитка, она не видела, с каким напряжённым ожиданием уставилась на неё гостья. Её немигающие глаза словно кричали: «Ну же, пей!» Если бы княжна вскинула взгляд, она бы ужаснулась и испугалась, увидев, какой ненавистью они горели.             — Нет, я не могу в это поверить, — сказала Косана, остановив чашку на полпути к губам и поставив на место. — Я верю своему сердцу, а не словам. Слова могут обманывать, а сердце — никогда. Оно чувствует правду!             Роинге еле сдержалась, чтобы не зарычать от досады, но скрыла своё раздражение за печальной улыбкой и вскинула глаза к потолку с таким видом, будто бы говорила: «О, молодость, молодость! Наивная, доверчивая душа!»             — Дорогая княжна, — молвила она проникновенно и мягко, протягивая к Косане руку. — Так называемый «голос сердца» — это наши мечты, наши ожидания. Это то, во что нам хотелось бы верить, но не всегда ожидания совпадают с действительностью, уж поверь моему опыту, а он у меня немалый. Прошу, дай мне твою руку, ты взволнована.             Княжна несколько мгновений медлила. Её зрячее сердце подсказывало ей, что за медовым красноречием и подчёркнутым дружелюбием собеседницы кроется что-то недоброе, но ведь перед ней была сестра её возлюбленного... Не могла же та, в чьих жилах текла родная кровь её любимого, быть злодейкой! Увы, это были уже заключения ума, который не всегда бывает в ладу с сердцем и зачастую отвергает его доводы, не прислушивается к его подсказкам. Узкая изящная кисть Косаны протянулась и легла в раскрытую ладонь Роинге.             Надо сказать, Изенфред уезжала на охоту совсем не с лёгким сердцем. Смутные недобрые предчувствия омрачали ей душу, ей нелегко было оставлять Косану с Роинге. Хоть девушку и охраняли, но, как уже показал опыт, сестре ничего не стоило с этой охраной справиться и проникнуть куда угодно. Надежда, что Роинге всё же не посмеет сунуться к княжне после жёсткого предупреждения, была слишком хрупкой, её перевешивало тяжёлое, холодящее осознание: сестра способна на всё. А обстоятельства складывались в её пользу как нельзя лучше: и князь, и Изенфред в отъезде, грех не воспользоваться таким шансом! Увы, навья-воин ясно увидела, как далеко простирались границы дозволительного для Роинге... А вернее, таковых и вовсе не существовало.             Тягостное тревожное чувство нарастало, несколько раз за всю охоту Изенфред порывалась всё бросить и махнуть назад, во дворец, но её увлекали дальше и дальше в лес. Однако после стычки с медведем она решила: всё, хватит. И сбежала прямо с застолья, покинув охотников, отмечавших счастливую победу над огромным зверем. Медведь стал высшей точкой охоты, дальше их вряд ли ждало что-то столь же впечатляющее, и все расслабились, предаваясь обильным угощениям и возлияниям. Под шумок навья и улизнула.             Князь поднял кубок с хмельным мёдом и торжественно произнёс:             — Восславим же отважного охотника, победителя лесного хозяина! — И, не увидев виновника торжества на месте, удивился: — А где он?             А Изенфред в этот миг мчалась по прослойке хмари со всей возможной скоростью, которую могла из себя выжать. Коня она оставила, он был ей не нужен.             Она успела как раз к тому моменту, когда Роинге, вцепившись в руку княжны, сверлила её колдовским взглядом и повторяла:             — Пей же... Пей...             Окно было приоткрыто, и Изенфред легко заскочила внутрь. У сестры вырвался сдавленный возглас, а княжна обернулась и засияла радостью в своих прелестных очах. Однако, судя по её слегка затуманенному взгляду, воздействие жрицы на её волю уже начинало работать. Ещё несколько мгновений — и девушка сделала бы глоток. Изенфред успела как раз вовремя.             Несколько мгновений она переводила дух после продолжительного бега на предельной скорости. Её грудь тяжело вздымалась, а рука поглаживала рукоять кинжала. Клинки взглядов двух сестёр скрестились вновь: в глазах жрицы тлела ненависть, а навья-воин смотрела холодно и непримиримо.             — Милая княжна, прости за вторжение, — сказала Изенфред, садясь к столику — чуть ближе к сестре, чем к ней. — Я просто очень соскучился по сестрице и решил вернуться. Кажется, я успел как раз вовремя! Вы собирались пить отвар тэи... Разрешите к вам присоединиться.             — Ты уже присоединился, любезный брат, — проскрежетала Роинге.             Куда делась вся её слащавая приветливость, её вкрадчивое дружелюбие! Голос стал металлически-скрипучим, а слова она цедила сквозь оскал клыков.             — Твоя сестрица сказала, что у вас такой обычай — пить этот отвар, когда заводишь дружбу, — сказала Косана, прикасаясь к своей чашке.             — Погоди, — остановила её Изенфред. — А сестрица не рассказывала тебе об ещё одном обычае? Если дружба искренняя, следует обменяться чашками!             — Нет, не рассказывала, — вскинула девушка брови.             — Ну так давайте его исполним, — сказала навья-воин. — Сестрица, ведь твои дружеские намерения вполне искренни, не так ли?             — Конечно, — выдавила Роинге.             Изенфред не зря расположилась чуть ближе к ней, а не к княжне. Так Косана не видела, что под столом в бедро жрице упиралось остриё кинжала.             — Поменяйся с ней чашками, — по-навьи приказала ей Изенфред. — И не дёргайся. Ты прекрасно знаешь, что мой кинжал полон яда, а его остриё направлено тебе в большую бедренную жилу. И улыбайся, сука!             Её угрожающие слова плохо сочетались с её улыбающимся лицом. Чтобы не пугать княжну, Изенфред делала вид, будто ведет с сестрой самую дружескую и родственную беседу.             — Я не стану пить, — растягивая губы в оскале, процедила Роинге. На улыбку это мало походило, но по-другому у неё не получалось. — Ты не посмеешь меня убить на глазах у княжны и у кучи народа!             — Ты хочешь проверить, посмею я или нет? — Изенфред продолжала улыбаться, а её глаза дышали смертельной вьюгой. — Рискнёшь испытать, на что я способна?             Со сдавленным рыком Роинге поменяла чашки.             — А теперь отдай мне зелье, — ласково попросила Изенфред.             Пузырёк лёг ей в руку. Переходя на родную речь княжны, навья-воин сказала:             — Дорогая сестрица совсем забыла, что настало время принимать её лекарство. А у нас как раз есть, чем его запить.             Княжна вскинула брови.             — Твоя сестрица хворает?             — О, ничего особо страшного, просто головные боли, — мягко ответила Изенфред. — Если вовремя принимать целебное снадобье, с этим недугом вполне можно справляться.             И с этими словами она вытрясла из пузырька вторую половину снадобья в чашку, где уже была растворена первая.             — Я не буду пить, — по-навьи прорычала Роинге.             Остриё кинжала надавило под столом сильнее.             — Дело в том, что этот яд разрабатывали вы, жрицы, — задумчиво молвила Изенфред на том же языке, поигрывая пустым пузырьком. — И кому, как не тебе, знать его действие... Вы постарались на славу! Только что одной небольшой каплей я на охоте прикончила огромного зверя, который в десять раз тяжелее тебя. Но я могу не поскупиться и ввести тебе всё остальное. — И навья обратилась к Косане: — Милая княжна, прошу прощения за переговоры на незнакомом для тебя языке. Это наши, семейные дела. Давайте же наконец исполним обычай! — И она ласково кивнула на безопасную чашку, стоявшую перед княжной.             Та взяла её и с простодушной улыбкой отпила маленький глоток.             — Горчит чуть, но душистый, — сказала она.             Изенфред перевела взгляд на сестру. Та с поистине колоссальным самообладанием подняла свою чашку с целым пузырьком снадобья и отпила ещё более крошечный глоточек.             — Не стесняйся, дорогая сестрица, тебе нужно выпить всё твоё лекарство полностью, — изображая заботу, сказала Изенфред.             Испепеляя её ненавидящим взглядом, Роинге осушила чашку до дна и поставила на столик.             — Вот и умница, — кивнула Изенфред и тихонько убрала кинжал.             Вскоре Роинге начала давиться. Какие-то судороги подкатывали к её горлу, и Изенфред встревожилась, как бы та не исторгла из себя всё выпитое. Она взяла сестру под руку и сказала:             — Давай-ка прогуляемся на свежем воздухе. — А обеспокоенной княжне она разъяснила: — После лекарства сестрице нужно обязательно выйти на воздух. Ничего страшного, не пугайся.             По дороге во двор Роинге пошатывалась, икала, изо рта у неё текла слюна, а из носа — слизь, окрашенная в ядовито-зелёный цвет снадобья. Глаза у неё совершенно остекленели и жутко вытаращились. Определённо, княжне не стоило видеть этого малоприятного зрелища.             — Ну что, сестрёнка, я же обещала, что пощады не будет, — обнимая её одной рукой за плечи, а второй поддерживая под локоть — воплощённая заботливость! — тихо сказала Изенфред.             Они вышли во двор. Роинге икнула, и у неё из левой ноздри надулся зелёный пузырь, а одна бровь поползла вверх.             — Как тебе твоё собственное зелье? — хмыкнула навья-воин. — Недурно?             У Роинге выдулся пузырь из правой ноздри, поднятая бровь упала, а вверх взлетела вторая. Она пожевала губами и слюняво произнесла:             — Пфффф...             — Ты что-то немногословна, сестрёнка, — заметила Изенфред. — Ладно, давай проветримся, подышим воздухом.             Роинге ступала нетвёрдо и совершенно безвольно подчинялась указаниям. Изенфред немного прогуляла её по двору, а потом отвела в комнату. На ступеньках Роинге зашаталась, и до двери пришлось нести её на руках. Опустив сестру на постель, Изенфред разула её и ослабила шейный платок. Она уже начала беспокоиться, не переборщила ли со снадобьем.             — О Светоносный Отец... Отец, Несущий свет жизни! — забормотала вдруг та.             Изенфред насторожилась. Она не слишком разбиралась в религиозной теме, но сейчас следовало ловить каждое слово. В таком состоянии сестра могла приоткрыть завесу тайны со своего настоящего замысла.             — Ну-ка, сестрёнка, выкладывай: что ты на самом деле задумала? — склонилась над ней Изенфред, слегка похлопывая по щекам. — Какова твоя цель? Что ты должна сделать?             — Светоносный Отец... Я сделала по слову Твоему... Я исполнила всё, как Ты повелел, — бормотала Роинге, пуская носом пузыри. — Я испачкала свои руки кровью... Я отняла глаза у Белой Волчицы, и она не увидела того, что мы сделали... Но я сделала это во имя спасения... Спасения нашего мира... Спасения Нави от гибели! Я должна добыть души... Я добуду их для тебя, о Светоносный, о Высший Источник Совершенства! Мы у Тебя в долгу... Ты спас нас, Ты закрыл своей светоносной силой эту страшную дыру, но для подпитки тебе нужны души... Конечно, мы это понимаем и не можем оставить долг не оплаченным... Иначе всё погибнет... Я спешу, как могу! Я добуду души в этом мире... Много, много душ! Сколько захочешь, сколько потребуется!             — О чём ты лопочешь? — встряхивая Роинге за плечи, требовала Изенфред. — Какие души? Как ты их собираешься добывать?             — Души... Души людей... — хрипела та, булькая слюной и носовой слизью. — Я должна создать накопительный чертог... Вместилище для этих душ... Там они будут содержаться, и их силой будет подпитываться Светоносный Отец, которому мы задолжали... Если бы не Его помощь, наш мир погиб бы... Воронка в небе... Самая страшная дыра, которую мы не могли сами закрыть... Он помог нам закрыть её своей силой... Мы обязались служить Ему...             — Постой, но вы же служите Маруше! Или я чего-то не понимаю? — нахмурилась Изенфред, вытирая платочком эти мерзкие выделения из рта и носа сестры.             — Для всех — да, Маруше... Мы продолжаем создавать видимость службы ей... Но мы присягнули на верность Светоносному Отцу, — кашляя и давясь, отвечала Роинге. — И эта новая вера, которую мы должны распространить на этих землях... Она лишь внешне будет считаться поклонением Маруше... На самом деле эти люди будут подключены к духовному полю Светоносного Отца... Всё их поклонение, вся сила их веры, их обряды... Всё это будет идти к Нему... и питать Его...             — Что за... Что за?.. — Лицо Изенфред выражало крайнюю степень отвращения, презрения и гадливого ужаса. Даже подходящего слова не нашлось, как всё это назвать. Обман? Подлог? Предательство? Вероотступничество? Или всё вместе?             — Более того... После того как мы прибегли к помощи Светоносного Отца, Его власть теперь распространяется и на наш мир... Он — второй властелин после Маруши... Но Он хочет стать первым.             — Кто он такой? — требовательно встряхнула сестру Изенфред.             Голова жрицы мотнулась по подушке, она застонала, трепеща веками.             — Он — Высшее Совершенство... Он, как и все, произошёл из Источника... Но он не захотел считать себя подчинённым ему... Он возвысил себя... И БЫЛО, ЗА ЧТО! ПОТОМУ ЧТО ОН ВЕЛИК И ПРЕКРАСЕН!             Голос Роинге внезапно изменился, глаза широко распахнулись, вспыхнули малиновым пламенем, её тело дёрнулось и вскинулось с постели. Рот стал звериной пастью, из которой доносилось низкое и жуткое, ни на что не похожее рычание:             — Я! Это я велик и прекрасен! Я сотворил много прекрасного — столько, сколько тебе и не снилось, девчонка! И моё величие будет расти в соответствии с моими заслугами! Я был мало вознаграждён — меньше, чем мне причиталось! Мою награду мне приходится брать самому... И я получу всё, чего хочу! Навь уже почти моя! Станет моим и этот мир, дайте только время, и я подчиню его! Ты хочешь побороться со мной, девчонка? Что у тебя есть против меня? Любовь? Ха-ха-ха! Ничего она не может, эта ваша любовь!             Тело Роинге дёргалось в воздухе, как кукла, привязанная за ниточки, а на Изенфред дышало таким жаром, что ей казалось, будто у неё скручиваются и плавятся все волоски на лице.             — Я, Я велик! Это МНЕ, МНЕ должны поклоняться! — вибрировал страшный голос нутряным, подземным гулом.             И вдруг этот жуткий монолог был прерван бульканьем и клокотаньем в носоглотке Роинге. Из её носа хлынула слизь, а тело рухнуло на постель. Глаза угасли, а в воздухе провибрировал отголосок гула:             — Слабое, немощное тело... Оно не может меня долго выдерживать... Но ты познала мою силу, девчонка... Лучше не пытайся помешать МНЕ...             Несколько мгновений Изенфред с шевелящимися от ужаса волосами стояла неподвижно, вперив в сестру потрясённый взгляд. Голова жрицы уже утопала в луже слизи, которая пузырилась и хлюпала, один глаз был прикрыт, а второй смотрел куда-то в угол.             — Фу... Мерзость какая... — Изенфред попыталась осторожно вытащить из-под головы Роинге покрытую слизью подушку за уголок, но её пальцы угодили в склизкую жижу. Её чуть не вывернуло.             Ухватив подушку полотенцем, она всё-таки вытащила её и бросила в угол. Туда же полетело и полотенце, которым она очистила от этой гадости лицо Роинге.             — Так, сестрёнка, ну-ка, сознавайся, Властительница Хротэрме знает о настоящей цели? — похлопав её по щекам, допытывалась навья-воин. — Она заодно с вами? Мне важно это знать!             — Не-е-ет... Она находится в неведении относительно нашей настоящей цели, — простонала Роинге уже своим собственным голосом, слабым и жалобным. — Жреческое сообщество знает о существовании Светоносного Отца, но зовёт его Неназываемым, потому что упоминание Его настоящего имени призывает Его. Но они не знают, с какой целью я отправилась в этот мир... По крайней мере, не должны знать... Моя обитель держит это в тайне...             Больше ничего внятного от Роинге добиться не удалось. Она только стонала и бормотала что-то нечленораздельное, а потом уснула. Изенфред, подбросив на ладони пустой пузырёк из-под снадобья, проговорила:             — Хорошее зелье... Много интересного позволило узнать.             Воспользовавшись беспомощным состоянием сестры, навья-воин тщательно обыскала её комнату и перерыла вещи, чтобы выяснить, есть ли у той ещё такое снадобье. Ничего не обнаружилось, но успокаиваться было рано. Роинге могла прятать зелье или составляющие для его приготовления в каком-нибудь тайнике. Жаль, что не удалось вытрясти из неё ещё и это...             Роинге очнулась часа через два. Её колотил озноб, в носу ещё немного хлюпало, но уже не текло ручьями. Изенфред сделала для неё горячего отвара тэи с мёдом.             — Я предупреждала тебя, сестрица: не лезь к княжне! — сказала она сурово. — Если ты к ней хотя бы на расстояние полёта стрелы приблизишься — пеняй на себя. В этот раз я тебя ещё пожалела. Следующего раза не будет. Запомни это!             Роинге чувствовала себя ещё слабовато, но взгляд у неё был уже прежний — фанатично-злобный, ненавидящий. Теперь Изенфред в общих чертах понимала, во что сестрица и сама влипла, и её пыталась втянуть. Силы, которым она служила, не имели ничего общего с Марушей, Роинге была отступницей, предательницей. И вся обитель, которой она руководила, тоже...             Следовало связаться во сне с Властительницей Хротэрме и обо всём ей доложить. Ну а та уже примет решение, что делать с Роинге — например, арестовать её, предать заочному жреческому суду и доставить домой для исполнения приговора. А может, повелительница пошлёт к ним других, верных Маруше жриц, чтобы справиться с Роинге, потому что обычным собратьям мериться силами со служительницами, владевшими магией, было делом крайне опасным.             Этим Изенфред решила заняться в ближайшее время. Сложность состояла в том, что течение времени в двух мирах могло не совпадать, а для связи требовалось спать одновременно обеим собеседницам. Возможно, с первого раза угадать не получится, придётся пытаться в разные дни, в разное время суток... Но Властительница должна об этом узнать обязательно.             Князь тем временем вернулся с охоты весёлый и хмельной. Он с порога пожелал знать, куда делся посол Изенфред. Навья-воин явилась к нему и с поклоном принесла извинения за исчезновение, оправдавшись срочным делом.             — Сестрица Роинге послала за мной, государь, — сказала она. — Она прихворнула и позвала меня.             — Вот как! — воскликнул Орелец. — Госпожа Роинге захворала?             — Не беспокойся, государь, она уже пошла на поправку, — заверила Изенфред. — Это было лёгкое недомогание. Должно быть, немного простудилась.             Владыка посетил «больную». Сопливый нос и красные глаза Роинге подтверждали слова Изенфред, и Орелец пожелал жрице скорейшего выздоровления.             Последовавшей ночью у Изенфред связаться с Властительницей не получилось. Не вышло и днём, когда она прикорнула на часок. А потом прибежала служанка от княжны и прошептала, что Косана ждёт «господина посла» после наступления темноты в своём тереме. Вход, как всегда, через окошко.             Ради такой встречи Изенфред была готова отложить все дела, какими важными они бы ни были. Хотя, откровенно говоря, с докладом Властительнице не следовало тянуть, это была игра на опережение с Роинге. Наверняка сестра-жрица также не собиралась бездействовать... И чем больше у неё времени, тем больше она успеет натворить бед.             Впрочем, уж за одну-то ночь ничего не случится? Надеясь на это, Изенфред отправилась к своей ненаглядной и удивительной, к своей драгоценной Косане. Уже с вечера потянуло морозным дыханием, а лужи схватились хрустким ледком, и стало ясно, что время свиданий на природе закончилось, нужно будет искать какое-нибудь тёплое убежище для уединения. Во время охоты Изенфред приметила в лесу избушку-зимовье; ей объяснили, что такие домики строятся для отдыха путников, которым случилось идти через эти места — чтобы было, где им заночевать, обогреться и восстановить силы. Обстановка таких пристанищ была проста: печка с запасом дров, лежанки для отдыха, стол для принятия пищи, нехитрая домашняя утварь да некоторые припасы, которые могли долго храниться без порчи: сухари, крупа для варки каши, сушёные овощи и ягоды, орехи. Если домик стоял далеко от водоёма или источника, рядом с ним рыли колодец. Развитой сети постоялых дворов или гостиниц в привычном для навьи смысле здесь не было, встречались только подобия приютов для путников, причём лишь в городах. В сёлах приходилось проситься на постой к местным жителям.             В этот домик Изенфред и доставила возлюбленную самым приятным и удобным образом — в своих объятиях. Девушка вошла во вкус, уже не боялась такого способа передвижения, даже просила навью мчаться быстрее. Та хрипловато посмеивалась:             — Точно хочешь быстрее? Уверена?             — Давай, давай! — весело подгоняла Косана.             — Ну, держись крепче! — И навья так ускорилась, что у обеих от встречного ветра в ушах загудело.             Чуть больше, чем через полчаса они были на месте, Изенфред бережно и галантно поставила Косану на землю, завладела её руками и перецеловала все пальчики. Ночь была лунная, такого освещения чутким глазам навьи хватало, чтобы видеть не хуже, чем днём. Ночное светило мерцало серебряными блёстками в глазах девушки, придавая им особое, сказочное и таинственное очарование.             — Что это за домик? Где это мы? — спросила Косана.             — Пойдём внутрь, ягодка. — И Изенфред провела княжну внутрь.             Дрова нашлись в достатке, и навья затопила печку. Она подвинула поближе к огню лавку, присела и протянула руку к девушке:             — Иди сюда... Иди, прижмись ко мне, радость моя.             Та села рядом и прильнула к её плечу. Обняв её одной рукой, второй навья нежно пощекотала ей шейку и ущипнула за кончик носа.             — Радость ты моя, счастье моё ненаглядное, — шептала она, танцуя поцелуями-бабочками по нежной коже щёчек и лба Косаны.             — Ах, как я ждала, как истосковалась по объятиям твоим сильным, родной мой! — В голосе девушки слышалась подлинная чувственность, а очи мерцали не только отблесками печного пламени, но и жаром внутреннего огня. Такой взгляд навья ни с чем бы не спутала: это был взгляд влюблённой женщины.             И его жар воспламенял и её саму, но на сей раз страсть волка смягчалась нежностью комочка у сердца, и ласка его рук и губ была бережной, трепетной. Косана же упивалась его силой и просила обнимать крепче.             — Лапушка моя, пташка маленькая, — нашёптывала навья нежные слова.             Они нырнули в череду долгих поцелуев: один перетекал в другой, только в кратких перерывах они ловили воздух, чтобы надолго раствориться друг в друге вновь.             — Родной мой, нет больше сил моих тайком тебя любить, от батюшки с матушкой прятаться, — сказала наконец Косана, обвивая цепким кольцом объятий шею навьи. — Совесть меня измучила! Ведь оттого, что мы делаем это втайне, мне кажется, будто мы творим что-то дурное.             — Разве любить — это дурно? — улыбнулась Изенфред, лаская пальцами шелковистую кожу её щёчек. А у самой так и ёкнула в кишках та самая заноза треклятая.             — Любить не дурно, дурно любовь в ночи прятать, будто это преступление какое-то, — сказала Косана. — Не могу я так, совесть гложет, корит меня, что обманываю родителей... Нет мне покоя, не могу с чистым сердцем им в глаза смотреть. Улыбаюсь им, а у самой тайна за пазухой от них спрятана... И такая горечь, такая тоска меня заедает, что хоть плачь!             — Ах ты, сердечко моё чистое, душа хрустальная, — вздохнула навья, горько сдвинув брови. Ведь и она была нечестной, прятала тайну, а как её открыть, не потеряв возлюбленную, не знала. — Легко жить по совести, по правде: тогда душа спокойна и сердце на месте... И ничто не гложет, ничто не укоряет и не мучает... И сон крепок, и на душе светло. Воистину счастливы те, кому не нужно никого обманывать!             — Вот именно, родной мой, вот именно! — воскликнула с жаром Косана. — Прежде жила я прямо и чисто, по правде да по совести, ничто меня не смущало, ничто не печалило. А теперь стала таиться да притворяться — и душе моей тяжко стало, не выносит она обмана, не может жить во лжи! Прошу тебя, сокол мой, давай откроемся да правду родителям скажем, авось, батюшка не сильно разгневается. Посердится и простит, никуда не денется. Возьми меня в жёны, да станем жить как полагается, ни от кого не таясь. Я за тобой, ненаглядный мой, хоть на край света... Хоть в Навь с тобой поеду. Мой дом там, где ты, и родина моя там, где очи твои ласковые и жгучие моё сердце обнимают! Упадём в ноги батюшке, станем его умолять — небось, гнев его недолог будет, отходчивый он у меня и добрый, меня любит. Ежели не любил бы, разве считался бы со мной, не выдавая меня против моей воли за нелюбимого? А он считается, уважает выбор сердца моего, хотя уже сто раз мог отдать меня замуж не спрашивая. Значит, счастья мне хочет, а не только выгоды своей ищет! А раз я тебя люблю и счастлива буду только с тобой, значит, тебе и мужем моим быть!             — Как у тебя всё просто, моя милая, — вздохнула навья.             Она поднялась с лавки и медленно расхаживала из стороны в сторону. Половицы поскрипывали, а голенища её сапог поблёскивали в отсветах огня. Ёкала, жалила, жгла проклятая заноза её нутро, горела нестерпимо, и тень этой боли пролегла в складочке между сдвинутых бровей Изенфред.             — Родной мой, простой и прямой путь — самый правильный, это путь правды, — ласково сказала девушка. — А сложный да извилистый — лукавый, кривдой та дорожка зовётся. Нет на ней истинного счастья, а только призрак счастья, обман, морок!             Вскинув на неё полный горьковатой нежности взгляд, навья проговорила:             — И откуда же ты такая мудрая взялась, голубка моя?.. Всё правильно ты говоришь, каждое твоё слово хоть в рамочку вставляй да на стенку вешай. Увы, милая... Я давно иду по дорожке кривды, и нет у меня сил с неё свернуть, потому что увяз я в кривде этой по уши. Такая сеть, такие тенёта меня оплели, что и не выпутаться.             С каждым её словом глаза девушки темнели от печали и страха.             — Твоя сестрица мне про тебя худые слова говорила, — пробормотала она. — Но я тем словам верить не стала, потому что сердцем чувствовала иное. И тогда чувствовала, и сейчас. И сердцу своему верю. Какие бы худые слова ты сам о себе ни говорил, я верю и буду верить тому, как моё сердечко тебя чувствует и каким тебя видит. Что бы ты ни делал худого в прошлом, всегда можно оставить кривую дорожку и выйти на прямую.             Глаза навьи в тени тёмных, печально сдвинутых бровей мерцали безграничной тоской и болью.             — Не всегда, милая, — проронила она глухо. — Иногда за выход на прямую дорогу можно заплатить очень высокую цену. Например, счастьем своим поплатиться... Или даже жизнью. Просто всё только в добрых сказках... А в жизни всё очень трудно.             — Нет, нет, родной мой, нет! — вскричала Косана. Вскочив, она бросилась к навье и обняла её за шею. — Правда — она всё исправляет, если её от всего сердца выбрать! И прошлое неправедное прощается, и в душе мир настаёт... Не сомневайся, родной мой, и не страшись правду сказать!             В наставшей тишине трещало только пламя в печи. Навья мягко сняла с себя руки девушки и подбросила огню ещё пищи — сухих берёзовых поленьев, и тот весело затрещал, загудел. Косана смотрела на неё почти с ужасом, с дрожащими губами, и румянец сбегал с её щёк.             — Что? — тихо выдохнула она. — Что молчишь, родной мой? Страшно мне от безмолвия твоего!             Несколько мгновений Изенфред смотрела на огонь, потом повернула к девушке бледное лицо с сурово сдвинутыми бровями и жёстким ртом.             — Хорошо, вот тебе правда, — глухим, неузнаваемым голосом проговорила она. — Знаю, что погублю ею своё счастье, но и на кривде оно немногим дольше протянет. Не могу я взять тебя в жёны, ягодка моя.             И навья смолкла, собираясь с духом, чтобы договорить остальное. Она будто голову на плаху готовилась положить, под топор палача. А Косана уже торопилась домыслить:             — Сокол мой... Неужто женат ты?!             Лицевые мускулы Изенфред дёрнулись в горьком, судорожном подобии усмешки.             — Если бы... Всё гораздо хуже и гораздо сложнее, голубка. Я не могу на тебе жениться, потому что я не мужчина.             Косана прижала к дрожащим губам трясущиеся пальцы.             — Родненький... У тебя... мужской силы нет? — выговорила она.             — Да нет же! — взревела навья. — У меня нет того, чем зачинают детей!             У девушки вырвался горестный вскрик.             — Сокол мой... Ты его... в битве потерял? Или... враги тебя в плену истязали?             Навья прихлопнула лицо ладонью и с силой провела ею вниз, к подбородку.             — Это предположение весьма героическое и утешительное, но нет, — сказала она. — У меня его никогда не было.             Косана окончательно запуталась, перепугалась и была уже на грани слёз.             — Как так, родной мой? Ты... родился без него?             Навья испустила измученный вздох.             — Я не знаю уже, как тебе это сказать, чтоб ты поняла. Мне остаётся только показать. Смотри.             И она принялась сбрасывать с себя одежду. Оставшись нагишом, она повернулась вокруг себя и встала к девушке лицом, ничего не прикрывая руками.             — Ну, поняла теперь?             У Косаны катились по щекам слёзы, из-за них она ничего толком не видела.             — Что, что я должна понять, родной? — лепетала она.             Изенфред на несколько мгновений онемела. Слов не было, настал предел. Молча она подошла к девушке почти вплотную, взяла её руки и положила себе на грудь — по ладошке на каждую из пары.             — Милая, вытри слёзки и посмотри внимательно, — тихо сказала она. — Давай, соберись, последняя попытка. Я верю в тебя, ты сможешь! Итак... У меня есть пусть и маленькая, но грудь, я могу ею кормить. У меня нет мужского детородного члена, но есть другая часть тела... Способная вынашивать и рожать детей. Следовательно, я — кто?             Руки Косаны, лежавшие на груди Изенфред, отдёрнулись и ужасно затряслись, она отступила на шаг.             — Ты... Ты... Ты — женщина? — выговорила она с трудом.             Навья ощутила почти облегчение.             — Ну наконец-то! Да, милая, в точку. Прости за всё это... Сейчас я оденусь. — И она принялась натягивать одежду — по-военному чётко, сосредоточенно.             Косана наблюдала за ней с застывшими в глазах слезами и потрясением. Когда Изенфред оделась, девушка тихо проронила:             — Но... твоё воинское искусство? И... борода на щеках?             Она ещё цеплялась за осколки разбитой картинки, разнесённого на куски образа, пытаясь снова собрать их во что-то знакомое и понятное, что-то похожее на то, во что можно поверить. Навья вздохнула.             — Я обладаю достаточной силой, чтобы сражаться. Я превосхожу ваших самых сильных мужчин. А значит, ничто не мешало мне стать воином. Я и есть воин. А борода... Таков уж облик нашего народа. У многих женщин в Нави на щеках есть растительность. Ты хотела правды? Это она. И она неизбежно открылась бы рано или поздно. Так что всё равно недолго моему счастью оставалось жить...             Косана стояла, прижимая сложенные лодочкой пальцы к губам, с её ресниц падали слезинки, и Изенфред хотелось их нежно смахнуть, но она не посмела прикоснуться к княжне.             — Ты... обманул меня, — пробормотала Косана.             Что это? Осколок разлетевшейся на части картинки, эхо прошлого, к которому не было возврата? А может, у Косаны всё ещё не улеглась в голове правда, и язык соскользнул на мужской род по привычке. С горьковатой улыбкой навья кивнула.             — Обманула... И должна быть навеки проклята во всех мирах, — сказала она с бесконечно печальной, пронзительной нежностью. — Лишь в одном я не солгала: ты — самое прекрасное, что со мной когда-либо случалось в жизни. Ты изменила меня, перевернула во мне всё. Я люблю тебя, моя голубка. Это единственная правда, которую ты должна знать.             Косана с тихими рыданиями села на лавку, пряча лицо в ладошках. Навья смотрела на неё сверху вниз, не двигаясь с места, не пытаясь обнять и успокоить.             — Ну что, всё ещё считаешь, что дорожка правды — лёгкая? — с тенью усталой усмешки спросила она. — Вот она, правда. Легче стало?             Ответом ей были всхлипы княжны. «Ну что, довольна? — сказала она про себя беспощадной занозе в кишках. — Обмана больше нет, он кончился. Но с ним кончилось всё. Ты рада, маленькая жестокая тварь? Так, по-твоему, должно быть? Это правильно?»             А «тварь» отвечала: «С кем ты разговариваешь? Я — это ты сама».             «Я знаю, — внутренне усмехнулась Изенфред. — Ты — моя совесть».             «Я — лучшая часть тебя», — последовал ответ.             «Если моя лучшая часть такая жестокая и беспощадная, то страшно себе представить худшую», — невесело пошутила навья.             Она пошевелила поленья кочергой. Подбрасывать ещё дров, вероятно, уже не имело смысла, свидание было окончено. Но и оставлять огонь без присмотра не стоило: искра вылетит, недолго и вспыхнуть старому домику, а следом и лес загорится. Снова придётся ждать, когда погаснет пламя, как тогда, у костра... Только теперь этому ожиданию предстояло быть горьким и невыносимым.             — Я хочу домой, — прошептала девушка.             — Сейчас дрова прогорят, закроем заслонку, и отнесу тебя, — сказала Изенфред. — Придется тебе ещё немного потерпеть моё общество.             Слёзы Косаны медленно просыхали, она смотрела на огонь. Навья стояла у печки также лицом к топке, её губы были сурово сжаты, а глаза, опустошённые и сухие, отражали рыжие отблески пламени.             — Получается, обмануло тебя твоё сердце, милая, — проронила она еле слышно. — Ошиблось оно насчёт меня... Выходит, не меня ты любила, а образ, наружную оболочку. Оболочки не стало — и любви твоей пришёл конец.             Наверно, это были жестокие слова, ненужный упрёк. Слезинки снова набрякли на ресницах Косаны, она закрылась ладошками и заплакала. Изенфред не могла её ничем утешить, всё утратило смысл, из неё точно стержень вынули, и нутро опустело, помертвело. Весь мир угас, осталось лишь последнее...             — Я не стану просить прощения, милая, это бессмысленно, — сказала она. — Но раз уж я ступила на дорожку правды, я постараюсь по ней и дальше идти... Даже если это будет стоить мне жизни.             На дорожке правды ей предстояла схватка с Роинге, и кто мог знать исход этого поединка? Кто опередит, чей удар окажется последним и решающим? Но как бы то ни было, Властительница должна узнать то, что жрица от неё скрыла, обман должен раскрыться. Если идти по правдивой стезе, так уж до конца. Чьего — её собственного или Роинге? Кто знает...             А пока она впитывала эти последние мгновения, пока догорал огонь, хоть и рвали они ей душу в кровавые лоскуты. Но она должна была допить эти последние капли, последние глотки из кубка их с Косаной любви, потому что неправильно и малодушно выпить только сладкую часть, а горький осадок оставить одной Косане. Нет уж, коли вместе принимали счастье, вместе и горе следовало принимать.             Когда в печи остались одни тлеющие угольки, Изенфред хотела уже закрыть заслонку, но Косана попросила:             — Пусть они сперва погаснут...             Неужели... Вместо жестокой занозы в кишках навья ощутила пронзительную, ёкающую, нежную сладость, разливающуюся по её нутру мягко, как наступление весенней оттепели. Ладони Изенфред накрыли собой холодные, как ледышки, руки Косаны, легонько и вопросительно сжали.             — Нет, моё сердечко не ошиблось, — прошелестели, слетая с губ девушки, слова. — Оно выбрало не оболочку твою, а тебя. Но нам не быть вместе... Ты не можешь стать моим мужем, а я не могу стать твоей женой... А прятать свою любовь, как преступление — невыносимо для души моей, не смогу я так жить.             — Значит... прощай, моя ягодка? — дрогнули брови навьи.             — Прощай, сокол мой ясный, — прошептала княжна, глядя на неё неотрывно, пристально, будто бы стараясь насмотреться впрок. — Ты оживил и зажёг моё сердце, но суждено ему снова угаснуть...             — Благодарю тебя, голубка моя светлая. — Пальцы навьи тронули щёчку Косаны совсем легонько. — Если бы ты не ворвалась в мою душу, не было бы дорожки правды, с которой я теперь уж не сойду. И если суждено мне на ней погибнуть — так тому и быть. Умру с твоим именем в сердце, сказка моя добрая...             Руки княжны в последний раз обняли её за шею, когда Изенфред подхватила её, чтобы доставить домой. Обратный путь не был стремительным, они оттягивали миг расставания, как могли, но он неизбежно, неумолимо настал.             — Вот и отняли твои ручки моё счастье, — проронила навья, когда объятия Косаны разомкнулись с внутренней стороны окна. — Как подарили, так и забрали назад.             — Ступай, не рви мне душу, — рыдающим шёпотом ответила княжна.             Тихое «прощай» растаяло в свисте и шорохе ветра: сыпался мелкий снежок. Косана упала на постель, а девушки, ахая и охая, окружили её.             — Ох, княжна, что стряслось, душенька? Неужто обидел тебя этот разбойник?! А мы говорили! Мы предупреждали, что этим и кончится!             — Замолчьте вы все, — хриплым, неузнаваемым голосом ответила Косана. — Ушло моё счастье, улетело на крылышках соколиных... И не бывать уже другому.