Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            «Косана...»             Хрустальным цветком с сияющими лепестками переливалось в сердце имя любимой. Наверное, только этот цветок и спасал его, продлевая его жизнь и поддерживая биение. А под ним кровоточила внешне небольшая, но глубокая рана. Удар оказался неточен. Пройди он чуть выше — и негде стало бы цветку переливаться своими лепестками.             «Косана, любовь моя... Ягодка моя...»             Музыка послышалась в ответ. Невозможно было понять, что за инструмент играл; скорее, это было похоже на то, когда кто-то напевает с закрытым ртом, мычит протяжно, только звучал целый хор таких голосов — низкий, глубокий, как будто из-под земли. Но вот что удивительно: этот звук разветвлялся синими нитями, опутывал, будто кокон, и по нитям струилась сила. Сначала она была тёплой, потом — всё горячее.             «Косана... Пташка моя маленькая, сказка моя добрая... Только в сказках правда бывает лёгкой. А в жизни... В жизни за правду могут и убить».             С каждой волной нежности, которым сердце окутывало хрустальный цветок, синие нити опутывали его всё плотнее, а сами утолщались, полные текущей по ним, точно кровь, силы. У сердца, кажется, не было тела, и ему оставалось только любить хрустальный цветок — а чем ещё заниматься в полной невесомости и нечувствительности?             «Счастье моё, солнышко моё, жизнь моя, душа моя...»             На каждую волну любви следовал ответ синих нитей. Сердце с удивлением понимало, что эта сила делает что-то с раной: тонкие, как волоски, ниточки заползали в неё, заполняя её собой и обезболивая пульсирующим теплом. И она понемногу становилась всё меньше и меньше, её стенки срастались.             Музыка тоже звучала накатывающими волнами. Она вибрировала, а может, это пространство вибрировало и пело?             «Тебя убили за правду?» — пропело оно.             «Да, — ответило сердце. — Нужно остановить мою сестру... Она хочет набрать душ, чтобы заплатить ими Неназываемому за помощь в закрытии дыры».             «Где эта дыра?»             «В Нави... Моя родина — Навь».             Пространство думало, перекатывало в себе ответы сердца.             «Ты мне нравишься, — сказало оно ему. — У тебя внутри прекрасная музыка. Но задача твоя трудна. Зло хочет прийти в наш мир. Оно угрожает всему светлому, всему прекрасному. Его музыка ужасна, разрушительна. Оно сокрушит и свет небесный, и земную твердь, и сделает мои недра бесплодными. Всему грозит гибель и упадок, если зло воцарится здесь».             «Я понимаю, — содрогнулось сердце от картинок, которые показывали синие нити. — Но один в поле не воин».             «Ты не будешь в одиночестве, — пело пространство, и нити свивались в прекрасные узоры. — Есть и другие, которые тоже борются. А тебе я дам мою силу. Тебе нужно будет выковать клинок».             «Клинок? — удивилось сердце. — Но я совсем не кузнец».             «Моя сила будет с тобой, тебе останется найти только наставника, — пропело пространство. — Но на это потребуется время. Я дам тебе как можно больше силы, чтобы учёба и работа прошла быстрее. Столько, сколько ты сможешь вместить в себя».             «Кто ты?» — спросило сердце.             «Я — Огунь», — последовал певучий ответ.             Синие нити свивались в узоры необычайной красоты и сложности. Всё пространство покрылось этим колышущимся и дышащим плетением.             «Впитывай в себя эти узоры, — гудела песня. — Их тебе предстоит вкладывать в клинок. Задача трудна, рисунков будет много. Впитывай их накрепко, от этого будет зависеть жизнь этого мира».             Невозможно было сказать, сколько по времени длилась эта учёба. Нужно было впитать не только сами узоры, но и запомнить порядок их следования. Когда сердце уставало, синие нити подпитывали его силами. Рана между тем совсем затянулась.             «А теперь проверим усвоение уроков, — пропело пространство. — Рисуй».             У сердца не было рук, оно могло лишь выпускать из себя узоры, как лучи, и они тут же вспыхивали в черноте, которая его окружала.             «Всё усвоено правильно, — одобрительно пропело пространство. — Дальше впитывай мою силу. Будет больно, придётся потерпеть».             Пустота наполнилась грохотом и дрожью, и сердце провалилось в дышащую жаром бездну. Теперь у него было тело, и это тело оплетали раскалённые нити — уже не синие, а огненные. Они мучили и жгли, и тело покрывалось страшными ранами. А в живот вонзился огромный луч, и у тела прорезался голос.             Когда он охрип от крика, раскалённая бездна прогрохотала:             «Ты в моём чреве. Это твоя пуповина, которая тебя питает. Ты растёшь, как растёт дитя в утробе матери».             Раскалённая бездна состояла из ячеек неправильной формы, пузырьков и полостей, которые всё время пульсировали и кипели, двигались и плавали. Кости внутри тела размягчились, стали текучими и горячими, как расплавленное золото. Из пальцев прорезались золотые когти, а глаза открылись и вспыхнули огненным светом.             «Пробуждайся к новой жизни, дитя моё! — грянул торжественный и гулкий, как тысяча колоколов, зов. — Рождай и взращивай свой клинок!»             Языки пламени гладили и облизывали голову, оставляя на ней единственную прядь — пуповину связи с огненной матерью.             «Пропускай узоры через своё сердце, полное прекрасной музыки, — напутствовала бездна, клокоча кипящей огненной жижей. — Это будет непросто, но только так ты сможешь закалить узор — в горниле своего чудесного сердца. Твоя рабочая печь — это сердце, ни одна нить оружейной волшбы не должна пройти мимо него. Твори сердцем, трудись сердцем и люби им же! Ты умерла и родилась заново. Я даю тебе новое имя, дочь моя. Отныне тебя зовут Огнемира».             Огненная ячейка, в которой созрело дитя Огуни, отделилась от сонма прочих и начала стремительно подниматься вверх. Задрожала земная твердь, как содрогается чрево матери, выталкивая плод, и раздвинулась её поверхность, открывая щель неподалёку от водопада Семь камней. Из неё к звёздному ночному небу вылетел сгусток раскалённой лавы, но в полёте его поверхность остывала и твердела, становясь похожей на обычный камень.             Огромный камень яйцеобразной формы, пролетев немалое расстояние, врезался в землю посреди сбросившего свою листву леса, уже готового принять зимний покров. Тяжело было каменное яйцо — ушло в землю на треть. Стих грохот от его падения, и снова восстановился ночной лесной покой.             Могучие деревья-великаны с толстыми стволами возвышались над каменным яйцом, будто бы разглядывая это чудо. Что же это такое прилетело в лес, таило ли оно в себе опасность? Кто из него должен был вылупиться? И что за «птичка» его снесла?             По тёмной скорлупе пошли огненные трещины — сначала беззвучно, потом с нарастающим хрустом. Кусок скорлупы вывалился, за ним второй, третий... Из пламенеющего нутра показалась рука с золотыми когтями и кожей цвета раскалённой докрасна стали. Она ощупала поверхность яйца вокруг себя и стала расчищать путь, выбивая новые куски скорлупы. Крак! С громким треском яйцо раскололось, и из него на ковёр из сырых и слежавшихся листьев выползло всё существо целиком — нагое, излучающее красноватый свет. Оно было очень горячим, и листва под ним начала дымиться, но успела впитать слишком много осенней влаги, а потому не загорелась.             Существо, упираясь одним коленом и одной мускулистой рукой в землю, озиралось вокруг себя. Его глаза сияли золотым светом, а кожа переливалась разными оттенками раскалённого металла. Она тоже понемногу начала остывать на холодном ночном воздухе.             Обнажённое существо сперва поползло на четвереньках, потом поднялось на ноги и выпрямило спину, подняв глаза к звездному небу, которое проступало сквозь переплетение голых ветвей. Тугие мышцы перекатывались под кожей, которая постепенно приобретала обычный человеческий вид.             Существо было женского пола. Его великолепная фигура, одетая лишь в звёздный отблеск, дышала необычайной внутренней силой, а сквозь грудную клетку просвечивал красновато-золотой сгусток света — сердце. Сияние глаз убавилось, они приобрели тёмно-медовый цвет с золотыми ободками по краям радужки.             Вдоль сильной спины существа спускалась с темени единственная длинная прядь волос, достигая кончиком середины бёдер. Волосы были в основном тёмного цвета, но среди них мерцали золотые ниточки. Так же дело обстояло с бровями — чёрными с вкраплениями золотых волосков. Суровая красота лица также дышала силой. Существо подняло руку и потрогало свои волосы, пропустило прядь сквозь сомкнутый кулак, потом скользнуло ладонью по гладкому черепу. На щеках мягко золотился лишь намёк на бакенбарды — заметно светлее пряди на голове.             Закончив изучать себя, существо оглянулось на остывающее яйцо, из которого оно только что выбралось. В его глубине ещё тлел свет, но постепенно оно обращалось в тёмную каменную глыбу, полую внутри. Существо погладило ладонью его шероховатую поверхность и прикрыло глаза, мысленно благодаря свою огненную мать за эту оболочку, в которой она выпустила его в мир. Оболочка сослужила свою службу.             Существо присело на землю, обхватило колени руками. Глазами оно скользило по могучим и толстым стволам лесных великанов, ставших свидетелями рождения чуда, а мысленным взглядом углублялось внутрь себя, пытаясь понять — или вспомнить? — кто оно такое, зачем оно здесь и что ему делать дальше. Пальцами существо ворошило опавшие листья, и его золотые когти легко прокалывали хрупкие листовые пластинки. Пытаясь понять себя, существо осознало свою огненную природу и направило свой внутренний жар в ладонь. Охапка сырых листьев быстро просохла в его руке и вспыхнула. Она мгновенно обратилась в щепотку серого праха, который, остывая, сыпался с ладони на землю.             Пробуя свои силы и изучая способности, существо выпустило танцующие огненные цветки из обеих своих ладоней. Отблеск пламени озарял его лицо, на котором медленно проступала понимающая улыбка.             Огунь, вспомнило оно. Уроки во тьме, узоры танцующих нитей, поющее пространство... Пальцы тронули место, куда ударил кинжал, но шрама там не осталось. Чёрные с золотыми прожилками брови сурово сдвинулись. Ненавидящие глаза жрицы, удар, боль и падение в струи водопада... А под струями каменная твердь раздвинулась и поглотила падающее тело.             Огненное сердце забилось и засияло ярче, просвечивая из-под рёбер. Хрустальный цветок с сияющими лепестками, вспомнило оно. «Косана», — зазвенели лепестки.             «Кто ты?» — спросило сердце у цветка.             «Я — твоя любовь», — нежно прозвенел он.             — Кто я? — шевельнулись губы.             Старое навье имя колыхалось, как хрупкий лоскуток сожжённой бумаги, готовый рассыпаться в чёрный прах, а поверх него пылающими письменами проступало новое — Огнемира. Да, оно подходило существу гораздо больше, поскольку отражало его пламенную суть.             Огнемира — «огонь мира». Нужен огонь всего мира, чтобы выжечь тьму.             Остановить тёмную жрицу. Но как? «Клинок», — горячо ёкнуло сердце. Вот к чему были эти уроки в недрах земли, вот зачем эти узоры... Следовало вплести свою огненную силу в эти линии и наложить их на сталь. Но, представляя себе это в голове, руками Огнемира ещё не умела обращаться со сталью, иными словами — не владела кузнечным искусством. Сила Огуни-то у неё была, и огромная, оставалось где-то найти того, кто смог бы научить её нужным навыкам. Наставник... И что-то Огнемире подсказывало, что придётся преодолеть немалый путь, чтобы найти его.             «Косана», — звенел лепестками хрустальный цветок. Сердце рвалось к любимой, но ум понимал: та оказалась не готова к тому, что судьба соединила её в сердечном влечении отнюдь не с мужчиной. Сердце девушки сделало выбор, но её разум вступил с этим выбором в противоречие. Боялась ли она людского осуждения или ещё чего-то? Что бы это ни было, Огнемира не винила её за это. Тяжело было отступать, горький ноющий шрам остался на сердце, но не поднималась рука порвать все ниточки-связи между их душами, не было сил обрубить тёплую пуповину, соединявшую их. Но нужно было идти дальше. Старая жизнь оборвалась на краю водопада вместе с ударом кинжала.             Ничего не оставалось Огнемире иного, как только принять от предшественницы в наследство сердечную тоску, спрятать глубоко в себе и сосредоточиться на своей новой задаче, посвятить ей все силы и всё время. Ибо задача была велика и трудна.             Ощутив голод, Огнемира поднялась. Сила Огуни — это хорошо, но одной ею сыт не будешь. Нужно было добывать пропитание, и она перекинулась в волчицу с золотой шерстью и медовыми глазами с золотыми ободками. Наверняка в этом лесу водилось зверьё.             Обострёнными чувствами она вслушивалась в пространство. Чутьё подсказывало, в какой стороне могла быть теплокровная живность, пригодная в пищу, и волчица бесшумно заскользила туда.             А из-за деревьев то и дело выглядывали какие-то подвижные огоньки наподобие светлячков. Они и из-под лап волчицы умудрялись выпрыгивать, смешно попискивая. Неугомонные создания лезли ей в морду, и она лязгала зубами, пытаясь их прогнать, точно надоедливую мошкару.             «А ну, пошли прочь!» — испустила она молчаливый внутренний рык.             Молчаливый-то он был молчаливый, но от него по лесу волна грозного гула прокатилась. Отголоски эха затерялись где-то во тьме за стволами, и надоедливые существа попрятались.             Волчица хотела двинуться дальше, но ощутила нутром чьё-то присутствие. И нет, это была не добыча. На неё надвигалась какая-то очень древняя сила, разумная и могущественная, от которой шерсть становилась дыбом, а по лопаткам бежал холодок. И всё же волчица была не из тех, кто дрожит перед лицом опасности. Она остановилась, устойчиво упёрлась лапами в землю и приготовилась встречать того, кто к ней приближался.             В сопровождении пляшущих светлячков из-за деревьев показалась очень высокая фигура в чёрном плаще из перьев. Она плыла бесшумно, не приминая даже листьев под ногами, что было удивительно при таком росте и ширине плеч. Чёрные с проседью волосы ниспадали с высоколобой головы, а из-под тёмных тяжёлых бровей блестели глаза, цвет которых невозможно было понять. Оттенки перетекали от одного к другому, и глаза словно жили и дышали какой-то внутренней удивительной жизнью. Усов и бороды их обладатель не носил, крупный заострённый нос наводил на мысль о птичьем клюве, а в суровом лице проступала такая бездна времени, такая седая бесконечность, что и представить жутко..             Но древняя сила незнакомца не угрожала, он просто рассматривал волчицу пристально и внимательно, и под его ясновидящим многоцветным взором шелестели и переворачивались страницы её души.             «Охотиться в моём лесу без моего разрешения нельзя», — услышала она в голове его мыслеголос.             «Прошу прощения, — ответила волчица тем же способом. — Я не знала, что этот лес — твой».             Незнакомец не проявлял враждебности, вот и она с ним была вежлива. Его губы тронула улыбка.             «Ты голодна, я понимаю, — кивнул он. — Что ж, идём, я дам тебе подкрепиться».             Волчица не спешила приближаться, и незнакомец сам двинулся к ней. Она насторожённо ждала. Тот, остановившись перед ней, сказал:             «Будем знакомы. Я — князь Ворон, отец-основатель Воронецкого княжества. Я когда-то был правителем и могущественным кудесником, но давно удалился от людей и отошёл от мирских дел. Живу теперь здесь не в деятельном, а лишь в созерцательном уединении. Идём со мной, дочь Огуни, я помогу тебе утолить голод и восстановить силы. Не опасайся меня, я не враг тебе».             Его слова гулко и мягко отдались внутри у волчицы, и её выжидательное напряжение немного отступило, но она пока всё еще сохраняла бдительность. Понюхав протянутую руку, она ощутила запах... Трудно его описать. Это был печальный аромат осеннего воздуха, хвойной горчинки и ещё чего-то такого, чему волчица не знала названия.             «Идём», — повторил Ворон, и она двинулась за ним. Он оглянулся, и она с ним поравнялась. Они пошли рядом.             «Откуда тебе известно, кто я?» — спросила волчица.             Ворон скользнул по ней задумчивым взором с искоркой улыбки в глубине.             «Мне многое известно. Впрочем, понять нетрудно... Ты такая горячая, что поневоле догадаешься, кто твоя огнедышащая матушка. Но ты не новорождённое, а переродившееся дитя... В твоих глазах — предшествующий опыт души. Ты пришла из другого мира».             «Всё верно, — подтвердила волчица, удивляясь проницательности этого человека. Или не совсем человека? — До того как переродиться в утробе Огуни, я пришла из Нави».             «Ты пришла не одна, — снова угадал Ворон. — Но ваши дороги разошлись».             «Да, мы с сестрой оказались... на разных сторонах, — молвила волчица. — И служим разным целям. Можно сказать, мы теперь враги».             Некоторое время они шли молча. Светлячки сопровождали их неотступно, залетали вперёд и путались под ногами. Наконец Ворон проговорил:             «Я ушёл глубоко и далеко от мирских дел, но до меня долетают тревожные отголоски. Что-то очень опасное и губительное хочет протянуть свои щупальца в наш мир...»             «Моя сестра хочет открыть этому злу дорогу сюда, — сказала волчица. — Она уже начала действовать, оплетать умы людей мороком своих чар. Князь Орелец уже подпал под её влияние. Она хочет рассеять по земле семена тлетворной, обманной веры, под видом одного божества подсунуть совсем другую силу. Ядовитое жало этой силы уже вонзилось в мой мир, зацепилось в нём, и если ничего не предпринимать, власть тьмы будет только возрастать. Если мою сестру не остановить, зло и сюда запустит свою лапу. Я пыталась связаться через сон с моей повелительницей, Властительницей моей страны, которую моя сестра также ввела в заблуждение... Но связь не удалось наладить, и это меня беспокоит».             Ворон шагал, слушая сурово и серьёзно.             «Есть ли в твоём мире силы, готовые противостоять тьме?» — спросил он.             «Полагаю, да. Другие служительницы нашей богини, не прельщённые и не продавшиеся Неназываемому, вероятно, не станут бездействовать. Но я не знаю, что они будут предпринимать».             Ворон размышлял некоторое время, потом молвил:             «У меня есть подозрение, что если ты попытаешься уничтожить свою сестру сейчас, пока она ещё не достигла в полной мере своей цели, ты попадёшь в ловушку, расставленную для тебя этой тёмной силой. Поэтому я хотел бы предостеречь тебя от такой попытки. Твоя душа уязвима, и вместе с кровавым деянием в тебя может проникнуть семя зла. Иными словами, ты заразишься тьмой и либо также будешь порабощена, либо быстро погибнешь, ничего не успев предпринять».             «Благодарю тебя за предостережение, мудрый владыка Ворон, — ответила волчица, сердцем ощутив холодок, которым повеяло от этого предсказания. — Признаться, такая мысль меня посещала... Но думается мне, что даже если моя сестра погибнет, её соратницы не оставят этого просто так и продолжат её дело. Она ведь не одна, вся её обитель подвержена этой заразе. Умрёт она — на её место придут другие. Должен быть какой-то другой способ. Но я пока не знаю, какой. Огунь наделила меня силой и направила на поиски учителя, чтобы я выковала клинок... Возможно, разгадка лежит в этом направлении».             Ворон задумчиво кивнул.             «Вот это уже ближе к правде... Полагаю, за наставницей тебе придётся отправиться в Белые горы. Мастера кузнечного дела есть и здесь, на моей земле, но они не владеют оружейной волшбой, которая тебе понадобится для создания этого клинка. Великий меч, который начала ковать мастерица Смилина, ещё не готов, я полагаю... Путь до поля битвы ему ещё долгий предстоит».             «Белые горы... А это где?» — поинтересовалась волчица.             «Узнаешь скоро. А пока... Мы пришли, — улыбнулся Ворон. — Сейчас мы утолим твой голод».             Они остановились, и перед ними из ниоткуда появилась дверь. Взмахом руки Ворон открыл её и вошёл, а волчица, внимательно и насторожённо оглядываясь, последовала за ним.             За дверью раскинулось необычное жилище, стены которого были образованы тесно переплетёнными древесными корнями, а пол представлял собой зелёную лужайку. Здесь было тепло, как летом; с потолка свисали фонари, свет которых очень напоминал солнечный. Жилище было весьма обширным и состояло из множества комнат и залов. В одном зале у Ворона располагалась библиотека, в другом — рабочий кабинет со столом, заваленным свитками, в третьем зале мерцал круглый водоём с прозрачной водой и каменистым дном. Вода была тёплая и, вероятно, весьма приятная для омовения.             Ворон привёл волчицу в зал, в котором стояла большая и высокая каменная купель. Посередине этой ёмкости бил фонтанчик. Зачерпнув ковшиком воды, князь-кудесник поставил его перед волчицей.             «Хотя это и похоже на воду, но это не совсем вода. Это сжиженная сила всех стихий, которой я и питаюсь. Мне уже давно не нужна обычная пища... Попробуй. Голод мигом исчезнет, а сил прибавится».             Волчица осторожно понюхала жидкость. Она ничем не пахла, а на вкус была как вполне обычная вода. Волчица принялась лакать и с каждым глотком ощущала, как её нутро наполняется теплом и сытостью, как будто она поглощала прекрасный, обильный и питательный обед. Это было очень непривычно и странно, учитывая то, что никакого вкуса еды она не ощущала. А вдобавок к чувству сытости по её телу распространялось приятное ощущение уюта, расслабленности и неги. При этом никакой сонливости, которая нередко накрывает после плотной трапезы, она не испытывала. В её теле царила лёгкость, пружинистая сила и готовность хоть сейчас пуститься в дорогу. Куда? Вероятно, в Белые горы. Вылакав ковшик до дна, волчица встряхнулась.             «Ух ты... Вот так водица!» — вырвалось у неё.             Ворон улыбнулся.             «Этот ковшик влил в тебя запас сил на целую седмицу, если не больше. В дорогу я тебе дам фляжку этого напитка. Всего нескольких глотков будет достаточно на целый день, и тебе не придётся отвлекаться на добычу пропитания».             «Благодарю тебя, мудрый владыка», — склонила голову гостья.             Ворон также выпил из источника, а потом предложил:             «Не желаешь принять человеческий облик?»             «Я бы с удовольствием, но у меня нет одежды», — усмехнулась волчица.             «Это дело поправимое», — сказал Ворон.             По мановению его руки налетел целый рой светлячков. Они деловито зажужжали, затанцевали, и прямо на глазах из светящегося гудящего облачка показался край белой рубашки. По подолу, рукавам и вороту шла красно-золотая вышивка. Готовую рубашку подхватили другие светлячки и держали в воздухе, пока их товарищи трудились над штанами. Они вышли тёмно-синего цвета и свободного покроя. Эта деталь нового костюма также повисла в воздухе, а светлячки уже создавали чёрный кафтан с такой же красно-золотой вышивкой, как на рубашке, алый кушак и высокие чёрные сапоги с кисточками на голенищах. Затем появился плотный плащ с наголовьем, а последней они создали шапку — круглую, как котелок, с околышем из чёрного меха.             — Славные у тебя помощники, владыка, — восхитилась Огнемира уже в человеческом облике, надевая вышеперечисленные вещи.             Всё ей подошло в самый раз. Она поблагодарила и Ворона, и его чудо-светлячков.             — Владыка, твоя сила огромна, — заметила она с уважением. — Почему бы тебе не вступить в противостояние самому и не помочь нам более деятельно?             Ворон со вздохом ответил:             — Увы, в далёкое время, уходя на покой, я наложил на себя самого заклятье невмешательства, чтоб надёжно оградить себя от соблазна вернуться в мир. Поработал я на совесть, так что снять это заклятие не могу даже я сам. В моих силах лишь опосредованными, косвенными способами помогать в этом деле, а прямо вступить в борьбу я не могу. Моя защита распространяется только на мой лес. Было бы прекрасно, если бы нашёлся преемник, которому я мог бы передать своё искусство, но далеко не всякий может им стать... Пока подходящих учеников нет на свете.             Огнемира ещё немного отдохнула в волшебном жилище Ворона. В ходе беседы они пришли к заключению, что будет лучше, если Роинге станет считать сестру погибшей — так она не сможет ей помешать. Возвращаться в княжеский дворец ни в коем случае не следовало, а для пущей убедительности Ворон пообещал создать временного двойника — куклу, неотличимую от воссоздаваемого предмета. Этой кукле предстояло очень правдоподобно сыграть роль трупа Изенфред и уверить всех в её гибели.             — Право, не знаю, владыка, стоит ли это затевать, — усомнилась Огнемира, в сердце которой снова зазвенел лепестками хрустальный цветок. — Не напугает ли эта кукла одну... — Она запнулась, в её голосе дрогнула тихая и грустная нежность, и она договорила мягче и тише: — Одну чудесную девушку, которая была очень дорога моей предшественнице?             Взор Ворона понимающе замерцал и тоже смягчился. О том, что такое любовь, было ему ведомо...             — Будем надеяться, что она не увидит лишнего. Но даже если и увидит... Что поделать! Никто не должен знать, что ты жива, даже твоя любимая. Я понимаю, тебе хотелось бы пощадить её чувства, как-то успокоить, утешить... Но если она узнает, правда может просочиться наружу, ведь твоей сестре не составит труда проникнуть в мысли девушки.             Огнемира на миг прикрыла глаза.             — Даже представить страшно, что сейчас переживает её сердечко... И что ему ещё предстоит вынести, — глухо промолвила она.             — Увы, увы, — вздохнул Ворон. — Но если твоя сестра не будет уверена, что ты погибла, она не успокоится, и ты будешь в опасности. С моей волшбой она не знакома; полагаю, мне есть чем её удивить и заморочить ей голову. Это даст тебе время и возможность действовать спокойно.             Ворон отправился в свой кабинет: ему требовалось поработать. Там он нашёл нужную ему книгу и разложил её на столе — огромную, с желтоватыми рукописными страницами.             — Так, двойники, двойники, — бормотал он, скользя пальцем по оглавлению. — Ага, вот. Любезная Огнемира, ты можешь пока отдохнуть в любой из комнат, а я займусь изготовлением куклы.             Огнемира присела на мягкую травку на краю безмятежного, уютного водоёма. Её мысли летели к Косане, сердце сжималось от нежной жалости и боли, ныло от тревоги за неё. Если бы ей самой сообщили, что княжны больше нет в живых... Даже тень этой мысли вызывала содрогание, даже представлять себе этого не хотелось. Это было ещё невыносимее разлуки. В разлуке греет и утешает хотя бы то, что любимая жива-здорова, но если её больше нет в этом мире... Бедная малютка. Голубка, солнышко, ягодка... Были бы крылья — полетела бы Огнемира, пташкой ворвалась бы в окно и к груди своей милой Косаны прильнула, вытерла бы ей слёзы, в объятиях согрела, расцеловала бы её личико, успокоила. Но не полетишь, не обнимешь. И успокоить нельзя, невозможно избавить от горя. Придётся любимой испить его до дна...             Зеркал здесь не было, и Огнемира не удержалась, взглянула на своё отражение в воде. Долго всматривалась она в это новое лицо, пытаясь узнать черты своей предшественницы... Что-то знакомое, пожалуй, проступало, если хорошо присмотреться, но так сходу и не узнаешь. Глаза — пронзительно-огненные, дышащие вдохновенной и страстной силой могучих земных недр, рот — решительный и энергичный, но не жёсткий. Нет, старое имя больше этому лицу не подходило. Сняв шапку, она скользнула ладонью по черепу, отполированному подземным огнём до блеска. Что ж, неплохо...             Вскоре Ворон вручил Огнемире пузырёк с тёмной густой жидкостью. Та непонимающе вскинула брови, и он пояснил:             — Сама выльешь содержимое в воду, кукла и возникнет. Место постарайся выбрать так, чтоб её рано или поздно обнаружили.             Развернув довольно потрёпанную, но весьма подробно и основательно выполненную карту, Ворон показал Огнемире, где находятся Белые горы. Огнемире, в прошлом воину, такой способ изображения местности был хорошо знаком: всякому лицу, состоявшему на военной службе, полагалось уметь читать карты и ориентироваться по ним. Леса обозначались зелёным, горы — коричневым, водоёмы — голубым цветом. Болотистые области были покрыты штриховкой, города и селения подписаны очень мелко, но чётко и разборчиво. Ошибиться было трудно: если двигаться всё время на восток, то рано или поздно в Белые горы и упрёшься. На зрительную память Огнемира не жаловалась, запомнила расположение основных важных ориентиров, рек, городов и сёл. Воспользовавшись возможностью, мысленно попутешествовала она и по Белогорской земле, узнала, какие там есть города, крепости, реки, озёра...             — Не подскажешь ли, владыка, где лучше всего наставницу искать? — спросила она у Ворона совета.             — Да Белые горы полны прекрасных мастериц, — ответил тот. — Там в какую ни ткни — хорошая. Любую можешь выбирать, не ошибёшься. А отличить их можно по таким же, как у тебя, причёскам.             Ворон рассказал о женщинах-кошках и белогорских девах, об их богине Лаладе, об основных обычаях этого края... Рассказчиком он был умелым, и Огнемира невольно заслушалась. Слушала бы и слушала, как сказку! И поймала себя на мысли: ну почему она — волчица, а не женщина-кошка? Будь она дочерью Лалады, тогда бы она Косану спокойно в жёны взяла, и жили бы они в законном браке, горя не знали, детушек рожали.             — Там со сватовством всё не так просто, — поведал Ворон. — Белогорские жительницы не любую понравившуюся девушку в жёны берут, а ищут суженую по особым знакам. Знаки те помогают найти ту самую, единственную, с которой счастливо всю жизнь проживёшь. Можно было бы, конечно, и без знаков обходиться, но тогда угадать труднее — она ли, не она? Счастливый с ней союз будет? А может, не жизнь, а горе одно? Оно ведь как бывает: вроде бы понравились друг другу молодые, а после свадьбы не заладилось у них житьё. А потом и вовсе друг другу опостылели. Вот чтобы такого не происходило, знаки и нужны.             К знакам относились подсказки в снах, которые надо было ещё суметь правильно истолковать, а также обморок, в который девушка падала, увидев свою суженую. Поведал также Ворон о Тихой Роще, о подземной реке Тишь, о способе передвижения женщин-кошек и о белогорских колечках. Словом, он был просто кладезем ценных для Огнемиры сведений. Разумеется, прежде чем в Белые горы сунуться, ей не помешало бы кое-что об этом крае узнать, в чём ей Ворон оказался весьма полезен. Приоткрыл он ей дверь и в историю Белых гор: откуда взялись дочери Лалады, какие княгини ими правили, какие деяния они творили, с кем дружили, а с кем ссорились.             Рассказал он и о Смилине, легендарной кошке-оружейнице, которая стояла у истоков белогорского кузнечного дела. Заодно и своё сердце князь-колдун-затворник приоткрыл: ведь второй супругой Смилины была его незабвенная дочь, княжна Свобода, которую он любил как никого до неё и никого после. Прожила Свобода долгую, интересную и насыщенную жизнь, но суждено было отцу любимую дочь в последний путь проводить. После её ухода он и принял решение удалиться от мира.             — Устал я от бессмертия, — вздохнул Ворон. — Устал переживать всех тех, кто был мне дорог. Но, видно, ещё не до конца исполнена моя жизненная задача, оттого и живу... Вот, к примеру, тебя мне судьба послала. Не могу я остаться в стороне от грозящей нам беды, хоть и загнал сам себя в ловушку, отгородившись от мира собственным заклятием. Всем, что в моих силах, постарался я тебе помочь, Огнемира, дочь Огуни... И ежели ещё чем-то могу быть полезен — приходи, обращайся, сделаю всё, что смогу. Где меня искать, ты теперь знаешь.             Огнемира низко поклонилась князю Ворону, поблагодарила его сердечно за помощь и покинула его уединённую, колдовским образом скрытую от всех лесную обитель. В дорожной сумке у неё побулькивала в большой фляжке чудесная насыщающая вода, рядом лежала запасная одежда и ещё одна пара сапог, полотенце, тёплые носки и рукавицы, плотно закупоренный горшочек клюквы в меду, а также пузырьки с целебными снадобьями: по-отечески позаботился о ней князь Ворон, щедро снабдил нужными в дороге вещами. В отдельном мешочке лежал складной волшебный шатёр, в котором Огнемира могла укрыться от холода и непогоды в отсутствие иного пристанища. Шатёр этот сам собою раскидывался, и было внутри тепло без огня. По сути, это был переносной дом: где поставил, там и отдыхай, сколько хочешь — не замёрзнешь и не промокнешь.             А на земле тем временем уже лежал и не таял первый снежок — пока ещё тонким слоем, сквозь который проглядывала опавшая листва и торчали стебли травы, даже поздние цветочки, побитые морозом, печально виднелись. Весьма кстати оказалась тёплая шапка: голова Огнемиры с непривычки зябла на морозе. Лёд на реке ниже водопада ещё до конца не встал, только с берегов намёрз; открыв пузырёк с жидкой заготовкой куклы, Огнемира опустошила его в холодные струи. Из склянки вытекла вязкая жижа, а под поверхностью воды всколыхнулось что-то жутковатое, тёмное, всплыла на миг коса и показалась макушка мокрой головы. Огнемиру передёрнуло, и она не стала вглядываться в страшный предмет. Хотя чего содрогаться? То ведь был не настоящий мертвец, а всего лишь творение изощрённого колдовского искусства князя Ворона.             Во дворец возвращаться было нельзя, но сердце ныло, тосковало по Косане... Как она там, что с ней? Плачет, убивается? Проклятье... И ведь нельзя её предупредить, нельзя избавить от страшных и тягостных переживаний!             Огнемира не стала приближаться к дворцу, дошла вдоль реки только до деревянных мостков, с которых женщины обычно полоскали бельё. Заметив одинокую маленькую фигурку, которая стояла на коленях и окунала какие-то тряпки воду, Огнемира почувствовала щемящую жалость. То была Веснянка... Кому пришло в голову посылать дитя в такой холод на реку и заставлять морозить ручонки в ледяной воде?! Кто столь бесчувственный и жестокосердный придумал ей такое задание?             Одета была девочка плохо, не по погоде. Огнемира напряжённо всматривалась: не прибьёт ли страшную находку к мосткам? Нет, вроде мимо проплыло... Дальше река сворачивала в сторону деревни, где впоследствии «трупу» и предстояло быть выловленным.             А Веснянка, отжимая красными от холода руками не то какую-то заношенную рубашку, не то портки латаные-перелатаные, шмыгала носом. По её щекам катились слёзы. Не утерпела Огнемира, подошла и окликнула девочку.             — Дитя! Отчего ты плачешь?             Веснянка вскинула заплаканные глаза, торопливо вытерла слёзы.             — Ничего, дяденька.             Не узнала... Да и как теперь узнаешь «господина посла», коль он уже совсем не посол, а дочь Огуни? Огнемира взошла на мостки, и старые доски заскрипели под её шагами.             — Замёрзла, голубка? Давай, я помогу тебе, а ты отдохни.             Она опустилась на колени и принялась брать из корзины выстиранные вещи, полоскать и отжимать. В руки она усиленно посылала жар, чтоб не так сильно стыли в ледяной воде. От отжатых ею вещей шёл густой пар. Закончив полоскание, она улыбнулась девочке:             — Давай сюда свои ручки, я тебе их погрею. У меня ладони горячие.             — Дядь, а ты кто? — спросила Веснянка, доверчиво сунув ей свои ледяные ручонки.             — Да так, никто... Просто путник, — сказала Огнемира.             Она поглаживала и разминала измученные, застуженные руки девочки, окутывала их живительным и целительным теплом, прогревала как следует, но силу жара соразмеряла, чтобы не обжечь. Маленькие, хрупкие пальчики, тоненькие косточки внутри.             — Ух, и впрямь горячие! — удивилась Веснянка. — Да и весь ты прямо как печка натопленная — жаром дышишь! Я аж вспотела около тебя!             — Согрелась? — улыбнулась Огнемира.             — Ага... — Девочка шмыгнула носом, растянула рот в несмелой улыбке, а глазки всё-таки оставались грустными.             Невыносимо хотелось прижать её к себе, окутать объятиями, приободрить, лаской печаль прогнать, но Огнемира удержалась.             — На вот тебе, а я пойду, пора мне. — Достав из дорожной сумки клюкву в меду, она вручила горшочек девочке.             Она и без лакомств могла обойтись, а Веснянке — гораздо нужнее. Мёд тот был не простой — собранный в лесных владениях князя Ворона, а потому по-особому целебный и колдовской. Для поправки хрупкого здоровья вечно голодной худенькой сироты — в самый раз.             Когда Веснянка прибежала в поварню с корзиной выполосканного и уже чудесным образом почти высохшего белья, тётка сразу приметила у неё горшок, который та старалась спрятать под полами худой одежонки.             — Это что у тебя? Что ты там под полой хоронишь?             В горшке оказалось чудесное лакомство — клюква в меду. Девочка рассказала, что ей его дал какой-то добрый путник, чьего имени она не догадалась спросить.             — Ты хоть поблагодарила, в ножки человеку этому доброму поклонилась? — воскликнула тётка, всплеснув руками.             Веснянка созналась, что не успела: путник быстро скрылся. Она хотела клюкву попробовать, в горшочек пальцем залезла, а когда глаза подняла, человека того и след простыл.             — Ох, дурочка ты неотёсанная! Учу, учу тебя... Благодарить всегда сперва надобно за подарок и кланяться, а не есть его скорее, — сказала тётка укоризненно. — Ну, ничего... Может, зайдёт ещё к нам, путникам-то всегда пристанище нужно, ночлег. Уж поблагодарю, откланяюсь, как положено!             Увы, так они и не дождались никого. Горшочек они хорошо в своём уголке под лежанкой припрятали, чтоб никто чужой на него не позарился, и лакомились украдкой.             — Какой он хоть из себя-то был, путник этот? — расспрашивала тётка. — Чтоб хоть узнать его при встрече да за добро поклониться ему!             Веснянка не могла описать его лица, хотя при встрече узнала бы. Ярче всего она запомнила, что у него были очень горячие руки и удивительные глаза, в которых будто огоньки золотистые тлели.             Ни до князя, ни до Роинге рассказ об этом добром человеке так и не дошёл. Тётка язык за зубами держала, чтоб лакомством не делиться, чтоб племяннице медку прекрасного побольше досталось, а значит, и болтать о благодетеле не следовало. Девочке она тоже велела никому об этой встрече не рассказывать.             Конечно, рисковала Огнемира себя выдать, но не утерпела она, не смогла пройти мимо девчушки. Вовсе не окаменело её сердце после перерождения, не забыло прошлых привязанностей, напротив — стало ещё горячее. С Веснянкой она хоть и тайно, но повидалась, а вот своей милой княжне даже весточки никакой послать не могла о себе. Изболелось её сердце о любимой, но пришлось ей, сцепив зубы, направить свои шаги не к Косане, а прочь от неё — далеко-далеко, в Белые горы.