Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            В дороге Огнемира не могла не заметить, что огненное перерождение сотворило чудо и с её глазами: они перестали быть чрезмерно чувствительны к здешнему дневному светилу. Теперь она могла продолжать путь и в солнечный день без затруднений.             Чудесная вода утоляла её голод и наполняла необычайной силой. Всё вышло, как и говорил князь Ворон. Выпив всего несколько глотков из фляжки, Огнемира могла двигаться целый день без устали, и это сильно экономило ей время: не приходилось отвлекаться на поиски пропитания, да и передышки делать требовалось не так часто — даже не всякий день. Поставив свой чудо-шатёр под открытым небом, Огнемира в его тепле и уюте, недосягаемая для ветра и мороза, погружалась в сон часа на три, и этого ей вполне хватало для полноценного отдыха. Да, отличная вещь — сжиженная сила стихий! Великий и премудрый кудесник — князь Ворон. Столько полезных и диковинных штуковин у себя в затворничестве навыдумывал! Чего только стоили чудо-светлячки, делающие одежду... А кукла-труп?! Это ж каким колдовским гением надо быть, чтоб такое изобрести! Жаль только, что колдун-отшельник сам себя в ловушке закрыл, так намудрил с заклятием, что теперь собственную волшбу отменить не мог.             Продвигалась Огнемира по своему пути через земли Воронецкого княжества довольно споро, избегая остановок в деревнях и городах, близ скопления людей, ночевала в укромных и диких местах, где зверь не прорыскивал и вездесущая человеческая нога не ступала. Ходил ли тут человек, она чутьём улавливала. Понимала Огнемира, что путь её должен был свершаться как можно более скрытно, чтоб малейшего слуха, малейшего намёка о ней не просочилось к Роинге. Хоть и трудно, почти невозможно было теперь её узнать, но суть свою волчью приходилось прятать. Оборотень — существо необычное, приметное, а в Воронецкой земле их было сейчас только двое. Если до сестры-жрицы дойдёт слух, что где-то видели ещё одного оборотня, сложить два и два будет проще простого.             В целом путешествие Огнемиры проходило быстро и успешно, и только любовь к чистоплотности причиняла ей некоторые неудобства. В дороге под открытым небом не особенно-то помоешься, а от людских поселений она старалась держаться подальше. А между тем бани можно было найти только у людей... Приходилось выкручиваться подручными способами: своим дарованным Огунью жаром Огнемира растапливала снег и нагревала воду в походном котелке, коим её также снабдил князь Ворон, сжигала некоторое количество хвороста и веток, растворяла в горячей воде золу и делала щёлок, коим можно было и тело очистить, и даже одежду постирать. Ну а быстро высушить выстиранное Огнемире с её огненной природой не составляло никакого труда. Горячие ладони ей служили вместо утюга, и свежевыстиранную сменную рубашку она складывала в дорожную сумку не только чистой, но и безупречно отглаженной. Поддерживать чистоту она старалась не реже, чем раз в два дня. Хлопотно, конечно, но чистоплотность была её пунктиком. Кстати, ей представилась возможность оценить удобство её новой причёски в этом отношении. Волосы на черепе больше не отрастали, а теменную прядь Огнемира заплела в косицу и перевязала толстой шерстяной ниткой.             Направление на восток она держала без труда. Карта местности отпечаталась в её превосходной памяти; ориентироваться она предпочитала по природным указателям, а спрашивать названия городов и сёл старалась пореже, чтоб не привлекать внимания людей к себе. Встречались ей, кстати, и каменные глыбы вдоль дорог, на которых было высечено, к примеру: «До города такого-то столько-то вёрст». И стрелка. Это помогало ей и без взаимодействия с местными жителями понимать, где она находится.             И всё же совсем без встреч с людьми не обходилось. Один раз ей довелось спасти незадачливого рыбака, провалившегося под ещё не вполне крепкий лёд; случилось это близ города Житограда, который, судя по названию, был центром торговли зерном. Вытащив промокшего мужичка на сушу, Огнемира хотела продолжить свой путь, но как оставить мокрого бедолагу на морозе? Застудится, пока домой идёт в отяжелевшей от воды одежде, а там и хворь его сразит: человеческое здоровье — хрупкое, совсем не то, что у оборотней. Пришлось мужичка прямо на месте сушить и прогревать. Пока он отогревался в её волшебном шатре, Огнемира быстро избавила его одежду и обувь от влаги своим чудесным жаром. Растворив в воде немного целебного зелья, которым снабдил её в дорогу князь Ворон, она напоила горе-рыбака на всякий случай, для уверенности, что тот впоследствии не заболеет.             — Отродясь таких чудес не видал! — бормотал потрясённый житель. — Ты кудесник али кто, добрый человек?             — Кудесник, кудесник, — усмехнулась Огнемира. — И настолько могучий, что ежели ты болтать станешь о встрече со мной, я тебя дара речи лишу! На всю жизнь немым сделаю!             Грозные речи «кудесника» не очень сочетались с его добрыми делами, и мужичок не слишком сильно испугался, но из уважения и опаски поклялся молчать. Мало ли, что за надобность у человека тайно путешествовать. Может, прячется от кого. А спасителю-благодетелю отчего не помочь? Спас ведь тот его, от гибели неминучей избавил, кормильца семьи домой живым вернул! А от снадобья целебного мужик так хорошо себя почувствовал, что хоть в пляс пускайся! И согрелся в студёный день так, как и в жару летнюю не согреешься.             Лучше бы Огнемире не рисковать, не привлекать к себе внимания, но уж такова была дорога правды: не могла она пройти мимо голодного ребёнка, мимо погибающего человека.             И вот достигла она границы Белых гор. Долго стояла, всматриваясь в озарённые солнцем белоснежные шапки и прислушиваясь к себе, к своему огненному сердцу, и оно волнами жара по телу подсказывало: верен её путь, сюда её дорога лежала, здесь жила наставница, которая могла преобразовать её силу в искусство. Что сила без навыка, без знания приёмов работы? Только на глажку белья её руки и годились, коли делу не обучить их. Кто она без мастерства? Не более чем утюг.             В последний раз перед вступлением на Белогорскую землю она сделала привал, помылась в шатре и облачилась в чистую одежду. Что-то подсказывало: должна она выглядеть достойно, а не как беглец или вор, разбойник или враг. Опрятность её облика соответствовала чистоте помыслов.             Белогорская земля встретила её неожиданностью: она больше не могла пользоваться хмарью ни для ускорения своего движения, ни в качестве ступенек и опор. Нет, не враждебностью, не вредоносной угрозой дышало это новшество, просто таково было положение вещей, таково свойство этого края. Убыли сил Огнемира не чувствовала и какого-либо нездоровья тоже, просто передвигаться без привычного и такого естественного для неё помощника стало труднее и требовало больше телесных усилий, а скорость снизилась. Но это её не смутило, не обескуражило. Что ж, если такова цена за столь нужное ей мастерство, придётся заплатить.             Она пробиралась по горной тропе, проваливаясь в снег почти по колено. Очень не хватало слоя хмари, с которым путешествие даже через самые глубокие и обширные снега становилось быстрым, лёгким и приятным... Но ничего не поделать, приходилось терпеть неудобства. Склоны гор были покрыты еловым лесом, лапы могучих деревьев поникли под зимним убором. Тишина стояла торжественная, чистая, морозная, и только скрип медленных шагов Огнемиры по глубокому снегу нарушал этот великолепный и величественный покой.             Продолжая своё движение, Огнемира находила мгновения для восхищения красотой этой земли. И в равнинной природе была своя прелесть, но горный край сразу захватывал дух своей величавостью, горделивым достоинством, суровой основательностью и серьёзностью. Здесь не место легкомысленности, самоуверенности и наглому натиску, к этой земле следовало относиться с уважением. И идти дорогой правды здесь было самым правильным и естественным решением.             В описываемые времена ещё не настала между Белыми горами и Воронецким княжеством пора полного отчуждения и разрыва, но напряжённость в отношениях уже чувствовалась. Бывали в прошлом и военные стычки между этими землями, в которых победа оставалась за кошками; те первыми никогда не нападали, но могли показать очень убедительно, что к ним лучше не лезть, не ходить на их землю с мечом, в противном случае от меча можно и погибнуть. Уже поняли в Белых горах, что Воронецкое княжество — неблагополучный, беспокойный сосед, с которым следовало держать ухо востро. И в городе, и в селе, когда люди вместе живут, оно ведь точно так же. Бывают соседи мирные и надёжные, а бывают и такие, у которых то и дело происходит какая-то смута, какие-то распри, возня и шум. Такие соседи — источник неприятностей и беспокойства. Не живётся им тихо-мирно, всё норовят устроить склоки либо с другими соседями, либо промеж собой.             Вот и белогорянки, понимая, что от западного соседа можно ожидать чего угодно, отношения с ним пока не обостряли и совсем не рвали, но свой соответствующий рубеж стерегли. С восточным соседом Белые горы жили мирно и дружно, вдоль той границы дозора особого и не требовалось.             Не успела Огнемира продвинуться вглубь Белогорской земли и на пару вёрст, как была встречена отрядом кошек-воительниц, пограничных стражниц. Наружность у них была внушительная, сразу видно — с такими шутки плохи. Множество пар зорких суровых глаз не сводили с подозрительной путницы своих внимательных взглядов, сразу дюжина дружинниц держала Огнемиру на прицеле натянутых луков. Той хватило и доли мгновения, чтоб всех приметить, сосчитать и оценить обстановку: сказались военные навыки. Кого она не видела глазами, тех спиной чуяла. Спереди — шестеро, слева — семь, справа — восемь, позади трое, да ещё сверху на господствующих высотах несколько кошек притаилось. Она успела всё это срисовать ещё до того, как её сурово окликнули:             — Стой! Кто ты и что тебе здесь нужно?             — Стою уже давно, — усмехнулась она. — Не стреляйте, доблестные воительницы, не враг я. Звать меня Огнемирой, а нужна мне наставница, которая обучила бы меня кузнечному делу. Сила Огуни во мне есть, а вот навыка работы нет. Для того и пришла.             — Сила Огуни? — послышался недоверчивый голос справа, и к Огнемире приблизилась кошка с льдисто-голубыми, яркими глазами. — Ты из Воронецкой земли идёшь, а в той стороне мастера-кузнецы по-простому работают, без содействия богини.             — Извольте, сестрицы, вместо долгих речей покажу кое-что. Только осторожнее с луками, без стрельбы давайте обойдёмся. — И Огнемира раскрыла ладони.             Вспыхнувшие в её руках пламенные цветки отразились рыжеватыми искрами в глазах кошек. Несколько мгновений она поигрывала этими факелами, то делая огонь сильнее и выше, то ослабляя горение. Закончив с огненным представлением, она набрала полную пригоршню снега с хорошей горкой, и он сперва растаял за считанные мгновения, а потом вода закипела в сложенных чашей ладонях.             — Ну как? — спросила Огнемира, снимая шапку. Мороз сразу охватил и защипал её голову. — Довольно или ещё что-нибудь показать?             — Недурно, — сдержанно ответила голубоглазая кошка. — Видно, и впрямь силой Огуни владеешь. Говоришь, наставница тебе нужна?             Огнемира приметила быстрое движение её глаз, переглядку с соратницами. Получив сзади хлопок по плечу, она была уже секунду как готова. Захват, бросок — и кошка-воительница, подкравшаяся к ней сзади, полетела в снег. Никто не стрелял: рука синеглазой пограничницы была поднята в запрещающем жесте. Поверженная дружинница встала и отряхнулась.             — А ведь ты — воин, любезная Огнемира, — сказала синеглазая. Судя по всему, она была начальницей отряда. — То-то я гляжу, повадки у тебя уж больно знакомые.             — Да я уж поняла, что проверяете меня, — усмехнулась Огнемира. — Ладно, ладно, сестрицы, признаю, вывели меня на чистую воду... Рыбак рыбака видит издалека, а воин воина опознает. Я и вправду в прошлом служила, но на Белогорскую землю не с войной иду, разведывать тоже не собираюсь. Понимаю, что только честность меня спасёт, поэтому ничего таить не стану. За наставницей меня Огунь, моя огненная мать, послала. Я в её чреве подземном побывала, оттого и силой владею.             Внутренний жар поднялся из её нутра, и глаза вспыхнули золотым сиянием. Распахнув кафтан и подняв рубашку, она показала свет под своими рёбрами.             — Я Огнемира, дочь Огуни, — гулким, будто из земных недр идущим голосом объявила она. — Среди вас только великая мастерица Смилина может называться так же, ибо и она у огненной матери во чреве заново переплавилась и стала той, кем вы её знаете.             Кошки смотрели во все глаза: такого чуда в груди они ещё ни у кого не видали. А Огнемира, поправив одежду, сказала уже своим обычным голосом:             — Я всё понимаю, служба есть служба. Сама служила, и что такое долг, мне ведомо. Прежде чем меня на свою землю принять и с миром пропустить, должны вы убедиться, что я не представляю угрозы.             — Да, не простая ты путница, — проговорила начальница отряда, подходя к Огнемире ближе и пронизывая её своими синими, как зимнее небо, очами. — С одной стороны, что-то меня в тебе настораживает, а с другой — опять же, Огунь... В нашей земле её почитают и любят, мастерицы-оружейницы наши на её силе трудятся. Выходит, не чужая ты нам, потому как зла нутро огненной матери в себя не приемлет и ничего злого из него произойти не может.             — Верно говоришь, сестрица, — кивнула Огнемира. — Во мне течёт её огненная кровь и горит её живительное пламя. Я сестра вашим мастерицам и хочу стать одной из них.             Синеглазая начальница задумалась на несколько мгновений, вглядываясь в неё, потом сказала, сняв с пояса фляжку:             — На-ка, испей этой водицы. Коль и впрямь зла в тебе нет, водица это покажет.             — Из Тиши вода? — понимающе кивнула Огнемира.             — Она самая. — И женщина-кошка протянула ей сосуд, глядя на неё испытующе, выжидательно.             Огнемира сделала глоток смело. Что-то подсказывало ей, что вреда не будет, переплавило её чрево Огуни так, что стала ей родной эта земля, да и весь этот мир. В её груди сияло пламя любви к этому миру, на благо которого она была готова и послужить, и жизнь за него отдать.             Мгновения шли, а нутро Огнемиры наполнялось приятным теплом и живительным светом, будто солнышко его ласково обогрело. Кошки же, видя, что испытание водой та прошла, переглянулись и стали уже не такими грозными. Звенящая напряжённость ушла, по знаку начальницы они убрали оружие. Кошки-стрелки спустились вниз, и Огнемира приветственно кивнула и им.             — Ладно, поглядим, — молвила начальница. — Но сперва мы должны доложить о тебе наверх, а там разберутся, что с тобой дальше делать. Может, и до государыни дойдёт. Чую я, дело нешуточное за всем этим стоит. Абы кого Огунь за наставницей не посылает.             Да, чутьё эту кошку не подвело, дело у Огнемиры было ещё какое серьёзное. Ни много ни мало — спасти этот мир.             Её проводили до ближайшей пограничной заставы. Та представляла собой небольшую крепость, расположенную на довольно высокой точке, с которой открывался хороший обзор. Поскольку передвигаться тем же способом, что и кошки, Огнемира не могла, пришлось идти пешком. Дорога заняла часа четыре, и в крепость они прибыли уже в вечерних сумерках.             Начальница крепости Глазата уже знала о том, что сюда ведут весьма необычную и занятную путницу: одна из дружинниц отряда сбегала через пространственный проход и доложила. Огнемиру ввели в помещение с каменными стенами, низковатым сводчатым потолком и маленьким зарешеченным окошком. За тяжёлым столом с резными ножками, застеленным тёмно-красным сукном, сидела женщина-кошка в полном белогорском воинском облачении. Её прекрасная кольчуга серебристо мерцала в свете масляных светильников, чешуйки брони на груди были украшены тонким узором, а на пальцах блестели перстни. Пепельно-русые волосы волнистой шапочкой прикрывали шею до середины, кошачьи уши с кисточками прятались под ними. Голубовато-серые глаза воззрились на Огнемиру внимательно, строго, но не злобно. Начальница крепости также исполняла свой долг. Её широкое лицо с тяжёлой нижней челюстью нельзя было назвать утончённо красивым, она отличалась крупными, хотя и приятными чертами.             — Имя? — начала она допрос.             — Огнемира, — учтиво поклонилась дочь Огуни.             — Зачем к нам пожаловала?             Пришлось повторить всё то, что Огнемира уже сказала охранницам границы, показать свои способности и подтвердить владение силой Огуни, а также повторно пройти испытание водой из Тиши, хотя Глазате доложили и об этом. Она, однако, желала убедиться во всём воочию.             — Вижу я, не человек ты, — пронизывая Огнемиру зорким, опытным взглядом, молвила она. — Но и не женщина-кошка. Кто ты? Какова твоя природа?             — Верно, госпожа, не человек, — не стала отрицать Огнемира. — Что-либо скрывать не стану даже пытаться, ибо тебя не обманешь. До того, как стать дочерью Огуни, я была навьей. Моя звериная суть — волчья. Мы с сестрой прибыли из Нави и остановились во дворце у князя Воронецкого.             Огнемира кратко, но правдиво доложила обо всём: о возложенном на неё Властительницей Хротэрме поручении, о намерении Роинге обратить жителей Воронецкого княжества в новую веру, о настоящей цели жрицы и её служении тёмной силе Неназываемого. Упомянула она и помощь князя Ворона, а также подчеркнула, что для неё очень важно, чтобы Роинге продолжала считать её погибшей. Умолчала Огнемира лишь о тайне своего сердца, о любви к своей ненаглядной голубке, княжне Косане. Это к делу не относилось.             — Ежели всё, о чём ты говоришь, правда, дело и впрямь нешуточное, — молвила начальница крепости. — Об этом должна узнать государыня. Ей и решать. Ладно... — Женщина-кошка поднялась из-за стола, взяла у помощницы краткую запись допроса, которую та выполняла особой скорописью на кусках берёсты. — Я немедленно отправлюсь на доклад к княгине, а тебя покормят, коли ты голодна. Уж не обессудь, больших удобств мы тебе предложить не можем, тут крепость, а не княжеский дворец.             После досмотра Огнемире вернули её вещи в целости и сохранности, даже остатков чудесной насыщающей воды во фляжке не тронули. Зачарованные кандалы на неё надевать не стали, но стражу приставили.             Расположили её в небольшой каморке с крошечным оконцем, деревянной лежанкой с соломенным тюфяком и грубо сколоченным столом. На ужин ей дали калач, миску каши с мясом и кружку кваса. Также ей оставили кувшин воды, чтобы она могла утолять жажду в любое время. Принесли и воду для умывания, деревянную лоханку и полотенце. Это было весьма любезно с их стороны. Огнемира подогрела воду прямо в лоханке и ополоснулась, потом поужинала, испытав некоторую тяжесть в желудке после трапезы. Вероятно, её нутро, в которое во время путешествия не поступало ничего, кроме сжиженной силы стихий, немножко отвыкло от обычной еды. Но пища отличалась добротностью, в каше было много мяса, а также поджаренный лук с морковкой. От калача же исходил такой чудесный, уютный и ласковый дух, так он был вкусен и мягок, что Огнемира пришла в восторг. Такого хлеба она никогда не ела. Это был лучший хлеб, который ей когда-либо доводилось пробовать. Ещё бы маслица к нему... Ну да ладно, тут и впрямь не дворец. Она и этому была рада. Ей оказали неплохой приём, она ожидала худшего.             Теперь можно было и отдохнуть. Огнемира растянулась на лежанке, укрывшись плащом вместо одеяла. Кровь от головы резко устремилась к желудку, и мягкое прикосновение дрёмы качнуло её, как в колыбельке.             Вдруг очутилась она в знакомом лесном домике... Жарко и весело трещал огонь в печке, на лежанке у стены была приготовлена прекрасная постель — мягкая, пуховая, с набивным одеялом. Такие спальные принадлежности Огнемира видела только в княжеском дворце. Откуда такая роскошь в лесном пристанище для путников? А за окошком слышался тихий, жалобный зов:             «Сокол мой...»             Сердце ёкнуло, сжалось и забилось. Огнемира распахнула дверь и окликнула:             «Косана, голубка моя!»             На земле уже лежал снег, мерцая в лунном свете искорками, но княжна почему-то стояла на нём босыми ногами, одетая в одну нательную сорочку, и тряслась от холода, озираясь вокруг. Её распущенные волосы золотистым плащом окутывали её фигурку.             «Косана, пташка, солнышко моё! — восклицала Огнемира взволнованно, подхватив её на руки и закружив в объятиях. — Ты чего раздетая на морозе?»             Цепкое кольцо рук любимой обвило её за шею, мокрая от слёз щёчка прильнула к её лицу.             «Сокол мой... Ненаглядный мой... Мне так холодно, так пусто без тебя, сердце моё, жизнь моя! Самый нужный мой, единственный... Зачем, зачем ты меня покинул?»             «Ягодка моя сладкая, я с тобой, с тобой! — повторяла Огнемира, зацеловывая личико возлюбленной. — Не плачь, сказка моя светлая, звёздочка ясная. Я с тобой — сердцем и душой. Телом я не могу быть рядом, но мои мысли несутся к тебе птицами, душа тоскует по тебе... Не плачь, не горюй, я всегда рядом с тобой, даже если ты меня не видишь!»             Княжна совсем озябла, и Огнемира внесла её в тепло натопленного домика. Опустив её на постель и укрыв одеялом, она сама скользнула под него, прильнула всем телом, впилась жадным, ненасытно-нежным поцелуем в раскрывшиеся ей навстречу губки. Как же она по ним изголодалась! Какой огонь охватывал её от прикосновения к мягкой груди, от скольжения ладонью по изгибам точёного тела! А девушка уже впускала её в цепкий обхват своих ног, звала войти и овладеть полностью...             Нет, не жгутом из хмари, а другой сияющей связкой нитей соединила себя с нею Огнемира. Это были нити волшбы, пропущенные через её собственное сердце, но не с разящей силой оружия проникли они внутрь возлюбленной, а с горячей и игривой страстью, с жадным напором, непобедимым и покоряющим. «Древо любви» проросло в обе стороны, охватывая все уголки, не оставляя ни одной частицы их душ и тел без вибрирующей песни, без звёздного полёта, без ослепительной солнечной вспышки.             Княжна задремала на её плече, а Огнемира с болью думала: как теперь уйти, как оторвать себя от неё, такой нежной, тёплой, безмятежной и счастливой? Однако их разлучило пробуждение.             За оконцем царил мрак, невозможно было понять, который час — ещё ночь или уже утро? Огнемира откинула плащ, села и спустила ноги на пол. Отголоски этой встречи во сне ещё раздавались сладостным эхом, а вокруг была другая, суровая действительность: каменные стены, скупая обстановка, кувшин на столе и пустая кружка из-под кваса. Белело полотенце, свешиваясь с края стола.             Скорее всего, Косана не поняла, что встретилась во сне с её живым ясным соколом, а не с памятью о нём... Проснувшись, она решит, что это был просто сон. О таком способе связи она пока понятия не имела, Огнемира не успела об этом рассказать и научить княжну, но сейчас у них получилось само собой. И не поймёшь теперь, кто кого вызвал, кто к кому постучался.             Как тяжко было возвращаться из прекрасной сказки сна в суровую явь... Здесь не было нежных рук любимой, её шёлковых губ, её ласковых глаз. Но нужно было идти дальше по дороге правды, в том числе и ради неё. Чтобы чёрные крылья зла не простёрлись над этим миром и не погубили самые прекрасные на свете очи, не остановили самое нужное, самое дорогое сердечко, Огнемира должна была идти вперёд.             А между тем было всё-таки уже утро, потому что к ней заглянула Глазата. Огнемира почтительно встала в присутствии начальницы крепости.             — Ну, как ты тут? Довольна нашим гостеприимством? — поинтересовалась женщина-кошка. — Хорошо ли спалось, досыта ли тебя накормили?             — Благодарю, уважаемая госпожа, лучшего и желать нельзя, — ответила Огнемира с поклоном.             — Вот и славно. А я побывала у княгини, обо всём ей доложила, — сказала Глазата. — Как я и думала, дело важное, без решения государыни никак не обойтись, так что она сама тебя вскоре посетит. Проще и скорее ей сюда прийти, нежели тебя к ней доставлять, потому как ты только своими ногами передвигаться можешь, а готовности кольца ждать две седмицы. Коли желаешь, можешь пока в баньке попариться как следует, себя в порядок привести. Государыня сегодня после обеда здесь будет.             — Вот за баньку благодарю, — оживилась Огнемира. — Признаться, уж очень чистоту люблю.             Мыться ей пришлось вместе с целым взводом кошек-воительниц из личного состава крепости. На неё поглядывали с любопытством: вроде явно не человек, но и не кошка. Кто же, какого роду-племени?             — Вы — дочери Лалады, сестрицы, а я — дочь Огуни, — кратко, но ёмко объяснила Огнемира.             Полки в парной были застелены душистыми можжевёловыми ветками, лежать на которых было весьма колко, да зато для тела полезно. Ох и сурово прошлись по спине да ягодицам Огнемиры веником, знатно отхлестали — «чтобы кровушку разогнать да усталость прогнать». Окуная мочалку из липового лыка, издававшую тонкий медовый дух, в смесь раствора щёлока и отвара мыльного корня, Огнемира как следует, докрасна растиралась, чтоб отмыть тело до гладкости, до скрипа. Косицу она тоже промыла и ополоснула отваром каких-то душистых трав.             — А что это у тебя под рёбрами светится? — любопытствовали кошки.             — Сердце, сестрицы, — ответила она. — В нём пламя Огуни горит.             Она шутки ради опустила ладонь в лоханку с водой, и та забурлила, зашипела, будто в неё раскалённую сталь окунули.             — Ух ты! Поддай, поддай пару! — веселились кошки. — Ты вместо печки можешь служить!             Огнемира и сама заразилась их весельем. Раскалив всю поверхность тела, она окатила себя водой, и пошёл такой густой да горячий пар, что все разразились одобрительными выкриками.             В общем, омовение прошло весело и приятно. Огнемира постирала, высушила, отгладила снятую одежду и облачилась в сменную, с удовольствием ощущая полную, безупречную чистоту тела. Кожа стала гладкая и душистая, щёки разрумянились, и жизнь казалась вполне сносной.             После парилки она напилась кваса, настоянного с листьями мяты. У этого напитка был сытный аромат хлеба с летней мятной ноткой, в нём играли пузырьки, мягко щекоча горло, а пена ласкалась к губам. Вроде и в Воронецкой земле Огнемира квас пробовала, но тамошний напиток казался какой-то невнятной жижей по сравнению с этим освежающим, бодрящим питьём. Ей сказали, что этот квас делался с добавкой тихорощенского мёда, оттого и был так прекрасен.             Позже она пообедала в общей трапезной. На обед сегодня были пироги с гусятиной и луком, пшённая каша с сушёной земляникой и мёдом, а также квашеная капуста, заправленная маслом. В неё для приятного аромата при подаче добавляли сушёную зелень. Здесь никто не удивлялся аппетиту Огнемиры: женщины-кошки тоже кушали — будь здоров.             После обеда она вернулась в свою каморку — ждать встречи с белогорской правительницей. Изо всех сил стараясь не задремать после плотной трапезы, она расхаживала, меряя шагами тесное пространство от стены до стены, потом приняла упор лёжа и отжалась от пола пару сотен раз. Этого ей показалось мало, и она, улёгшись на спину и закинув ноги на лежанку, принялась делать подъёмы туловища, чтобы этим упражнением прорабатывать мышцы живота. За этим занятием её и застала молодая княгиня Драгослава.             Вскочив и выпрямившись по привычке со времён службы, Огнемира отчеканила:             — Здравия желаю, государыня!             Драгослава окинула её взглядом внимательных, васильково-синих глаз. Правила она Белогорской землёй всего шестой год, хотя совсем юной её назвать было уже нельзя. По кошачьим меркам она пребывала в расцвете молодости. До того как сменить на престоле свою родительницу, она набиралась опыта, управляя делами белогорского стольного города и занималась этим без малого два десятка лет. Но править городом — одно, а целым государством — то дело посерьёзнее будет. Всем наукам, необходимым для правительницы, обучалась она, в государственных делах принимала участие, наблюдала за правлением своей матушки, что-то перенимала, на ус свой кошачий мотала, а что-то для себя решила делать по-своему. Мудрые советницы, оставшиеся ещё со времён родительницы, подсказывали молодой государыне, но и своя голова на плечах у той имелась. К старшим прислушивалась, всё взвешивала, но решала сама. Ещё холостая была Драгослава, ладушку свою пока не встретила и всю себя отдавала делам государственным. Хороша собой: рослая, статная, с плоским животом и тонкая в поясе, с сильными длинными ногами и ясноглазым, чистым, пригожим лицом. Обликом — точно заря летняя, с волосами цвета спелой ржи, она была мечтой многих девушек, вот только ей самой было покуда не до дел сердечных, хотя уж вошла в возраст для поиска избранницы.             — И ты здрава будь, — кивнула княгиня. — Наслышана я уж о тебе от Глазаты, в третий раз проверять тебя не стану.             — А жаль, — пошутила Огнемира. — Я и тебе хотела что-нибудь эдакое показать.             Княгиня, сама живая и улыбчивая, усмехнулась.             — Ну, коли тебе хочется, покажи, разве ж я против?             — Тогда достань из ножен свой кинжал, — попросила Огнемира. — В руки мне его давать не обязательно, просто клинок обнажи.             Не скрывая любопытства, княгиня вынула из богатых, усыпанных драгоценными каменьями ножен великолепный кинжал, и он блеснул светлой и яркой, зеркальной сталью, покрытой замысловатым узором. Огнемира на узор даже не смотрела, рукой клинка не касалась, только провела рядом с ним в воздухе пальцами, и волшба внутри него вспыхнула, откликнулась. Закрыв глаза, она мановением пальцев поймала суть, а потом над её раскрытой ладонью один за другим вспыхнули в воздухе узоры сложного плетения — всего тридцать шесть образцов. Откуда она это знала? Сам клинок рассказал ей, из какой волшбы сложен, да ещё и в каком порядке рисунки идут. Одна и та же сила текла и в его узорах, и в руке, пальцы которой его незримо погладили — сила Огуни.             — Сперва вот эта волшба вместе идёт, потом эти узоры, а потом вот так и эдак, — разложила Огнемира все слои, разобрала образцы и высветила в воздухе легкими взмахами пальцев. — Поведал мне твой клинок, что созревал он двадцать пять лет, а ковала его оружейница из рода Смилины. По нраву мне её искусство. Если дозволишь, её в наставницы я и хотела бы выбрать.             — Нет никаких сомнений, что силой Огуни ты одарена щедрее многих, — кивнула Драгослава. — Она от тебя исходит, как жар печной... Огунь много для нас значит. Можно сказать, что Белые горы на её мощи стоят, она — опора наша. Звон белогорской стали — заслуга матушки Огуни, без неё нас и не было бы. Лалада и Огунь — вот два столпа, две основы, на которых держится земля Белогорская. Расскажи, как же ты очутилась во чреве огненной матери?             — Я была убита за правду, — сказала Огнемира. — Родная сестра меня кинжалом сразила, чтоб я ей не помешала в осуществлении её тёмного замысла. Выбрала она для этого высокое место, которое зовётся водопадом Семь камней, где из земли подымаются семь глыб каменных. На них сама Огунь играет свои песни. И коли ей чьё-то сердце по нраву придётся, того она может своей силой наделить. Сестра это место выбрала, просто потому что оно выше и опаснее прочих, чтоб уж наверняка меня жизни лишить. Но твердь каменная под струями разверзлась и меня поглотила. Так я и попала во чрево огненной матери, там она переплавила меня для новой жизни, дала мне новое имя и направила в Белые горы за наставницей, которая могла бы меня делу обучить. Я должна изготовить клинок... Вероятно, для того чтобы сразиться им с тьмой. Когда и как это случится, я и сама пока не ведаю. Возможно, знание откроется мне позднее.             — Какое подлое, жестокое коварство, — нахмурилась княгиня. — Чтобы сестра на сестру оружие подняла? Какой злой силой нужно для этого быть одержимой?             — Силой Неназываемого, — сказала Огнемира. — Он — повелитель гордыни, лжи, коварства, разрушения и ненависти.             — И что сейчас делает твоя сестра? — сдвинув брови, спросила Драгослава.             — Полагаю, государыня, занимается воздействием на умы и души жителей Воронецкого княжества, — ответила Огнемира. — Князя Орельца она уже охмурила, он под её влиянием. Ей нужны души, чтобы расплатиться с Неназываемым за его услуги, к которым моя сестра и жрицы в её обители прибегли для спасения Нави от разрушения. Помочь-то он помог, дыра закрыта, но требуются души для оплаты.             — Что за дыра? — пожелала знать княгиня.             — Если вкратце, то наш мир болен, — с горечью молвила Огнемира. — В нём образуются дыры, которые приходится закрывать волшбой жриц нашей богини Маруши. С самой большой дырой жрицы не справились, вот и прибегли к помощи очень могущественной, но тёмной силы. Кто его знает... Может, Неназываемый сам руку к созданию этой дыры и приложил, а потом вызвался «помочь»... С него станется, на то он и владыка коварства и обмана. Но это лишь мои домыслы, я к жрицам не близка, во всех тонкостях не разбираюсь. Но Неназываемого видела своими глазами, вот как сейчас тебя... А вернее, слышала его голос, он говорил через мою сестру. Он называл себя великолепным и совершенным, восхвалял себя, говорил, что все ему должны поклоняться и им восхищаться. Он и впрямь могуч, вот только могущество своё направляет не на добро, а на тёмные дела. И он хочет запустить свою лапу в этот мир. Лапу эту нужно отсечь... Вероятно, для того и нужен клинок, за которым меня Огунь сюда отправила.             Задумалась княгиня, теребя подбородок и прохаживаясь по каморке. Её расшитые бисером и золотой вышивкой красные сапоги богато поблёскивали, мерцало шитьём и роскошное корзно того же цвета, схваченное на плече драгоценной застёжкой (одежда наподобие плаща, иногда с меховой подбивкой, носимая княжескими особами — прим. авт.). Кафтан княгиня под плащом носила чёрный, также украшенный искусной вышивкой и бисером, а её стройный стан охватывал малиновый кушак с кисточками.             — Нет у меня причин тебе не верить, любезная Огнемира, сила матушки Огуни в тебе подкупает и к тебе располагает, а всё ж надобно понадёжнее да поподробнее проверить, что сейчас у западного соседа творится, — молвила наконец Драгослава после своего раздумья. — Разумеется, тайно, не привлекая внимания и твоего нахождения у нас не выдавая. Зашлю-ка я в Воронецкое княжество своих разведчиц, они всё узнают и доложат.             — Решение мудрое, государыня, однако следует быть очень осторожными и скрытными, — предупредила Огнемира. — Роинге не должна ничего заподозрить. Не стоит недооценивать её хитрости и проницательности, чутьё у неё необычайно острое.             — Разведка моя не зря свой хлеб ест, дело своё знает, — усмехнулась княгиня. — Не изволь беспокоиться, любезная Огнемира. Узнаем всё потихоньку.             После некоторого молчания Огнемира решилась попросить:             — В таком случае, государыня... — Её голос понизился, стал мягче, проникновеннее. — Не могли бы твои разведчицы также разузнать, как там поживает княжна Косана, князя Орельца дочка? Здорова ли она, благополучно ли с нею всё...             Глаза княгини заблестели проницательными искорками, уголки губ тронула улыбка.             — Княжна? — чуть двинув бровью и также многозначительно понизив голос, проронила она. — Отчего же ты так о ней беспокоишься, любезная Огнемира?             Огнемира запнулась, тайна сердца встрепенулась в груди птицей, а губы медлили размыкаться, не спешили выдавать её. Но она ощущала к белогорской княгине неосознанное доверие. Они были, пожалуй, ровесницами; привлекательный, ясноглазый облик повелительницы женщин-кошек располагал к ней, она лучилась теплом, как солнышко на вершине лета, и распространяла вокруг себя волны сияющей и светлой силы, к врагам грозной, но справедливой, а к друзьям благожелательной и великодушной. Не будь Драгослава княгиней, будь они с Огнемирой ровней по положению, та сочла бы за счастье для себя иметь такого друга, как эта молодая, улыбчивая и вместе с тем толковая и умная женщина-кошка. Княгиня олицетворяла собой надёжность, благородство, душевный свет, цельность и твёрдость. Такая не поддастся тьме, не дрогнет перед лицом опасности; она и спину друга прикроет, и плечо подставит. Всё это в ней чувствовала Огнемира, глядя ей в глаза и сердцем ощущая тёплую силу, исходившую от неё. Княгиня была просто глотком живительной воды среди иссушающей пустыни, тёплым дуновением весны среди мертвенного мороза коварства и опасности, с которым довелось Огнемире столкнуться. Оттого и решилась всё-таки приоткрыть сердце.             — Государыня... Это дело щекотливое, — молвила она тихо. — Скрывать не стану: княжна мне дорога... Оттого и тревожусь о ней.             Сокровенный смысл этих слов и трепетную, оберегаемую в глубине сердца нежность верно уловила княгиня. И отнеслась уважительно, чутко и бережно к хрустальному цветку, свет лепестков которого Огнемира перед ней доверительно приоткрыла.             — Хорошо, постараемся исполнить твою просьбу, — кивнула Драгослава с улыбкой, но не насмешливой, не грубовато-язвительной, а мягкой и понимающей. Она не смеялась, не шутила над чужими чувствами, а относилась к ним серьёзно, участливо и внимательно.             — Благодарю, государыня, — поклонилась Огнемира.             — Всё это займёт какое-то время, — переходя на более энергичный, деловитый и серьёзный тон, сказала Драгослава. — Не думаю, что слишком большое, но не менее двух седмиц. К тому времени и кольцо для тебя будет готово, потому как наш способ передвижения значительно быстрее. Я думаю, что вполне можно доверить тебе кольцо и тем самым дать свободу перемещения по нашей земле... А пока здесь, в крепости поживи, я распоряжусь, чтобы тебя разместили поудобнее.             — Государыня! Благодарю сердечно, я осталась вполне довольна тем, как меня тут приняли и разместили, — заверила Огнемира. — Какие неудобства, что ты! Всё прекрасно.             — Ну, вот и славно, — кивнула княгиня. — Рада, что тебе у нас нравится.             Она ещё раз переговорила с начальницей крепости, отдала распоряжения и отбыла. Вскоре Глазата заглянула к Огнемире, кивком пригласила на выход:             — Пошли.             Она привела Огнемиру в другую комнатку, не намного просторнее, но заметно уютнее. Там была и лежанка пошире, и постель удобнее и мягче, с одеялом и подушкой, но главное — эта комнатка отапливалась.             — Где баня — уже знаешь, — сказала Глазата. — Общие банные дни — во вторник и шесток, но коли тебе чаще надо мыться, у себя можешь дополнительно ополаскиваться, в корыте либо лоханке. Водицу сама себе таскай, где колодец — пошли, покажу.             Глазата провела Огнемиру по крепости, показала, что где находится.             — Ежели что потребуется — обращайся ко мне, — сказала она. — Государыня дала понять, что ты не пленница, а гостья, но приглядывать за тобой всё равно будут, покуда ты здесь живёшь. А пока — ждём дальнейших распоряжений княгини.             Крепость называлась Еловая Гора, была обнесена могучей стеной и имела высокую дозорную башню. Внутри располагались постройки: помещения для служилого состава, хозяйственные строения, оружейный склад, склад и погреба для хранения съестных припасов. Рядовые дружинницы жили в общей казарме — гриднице, а начальница крепости с семьёй, а также её помощницы и заместительницы — в отдельной жилой постройке, где имелись также несколько запасных комнат. В одной из них Огнемиру и поселили.             Ратными упражнениями дружинницы занимались на открытой площадке перед гридницей, а в ненастную погоду тренировки переносились либо под навес на столбах, устроенный позади гридницы, либо в большой зал, занимавший весь второй ярус постройки. Занимались по очереди, в несколько смен, поскольку площади были ограничены.             Имелась в крепости и своя маленькая кузня. В ней работала приходящая, а не постоянно здесь живущая мастерица, которая занималась преимущественно хозяйственной утварью. К её услугам прибегали, если требовалось быстро починить, заменить, поправить что-то металлическое. Оружейные мастерские в приграничных крепостях не устраивали, так как они имели крайне важное значение. Располагались они в глубине Белогорской земли, подальше от рубежей.             Кузня эта привлекла и заинтересовала Огнемиру. Ожидать решения княгини ей предстояло долго, и, дабы не терять времени и уже сейчас хотя бы немного начать постигать кузнечное искусство, она наведалась в эту маленькую мастерскую. Трудилась там кошка с тёмной косицей длиной ниже поясницы, перевитой простым кожаным ремешком без особых украшений. У неё было простое, спокойное лицо с сурово сжатым ртом и небольшой шрам через бровь. Работала она с обнажённым туловищем, спереди прикрытая грубым кожаным фартуком. Молот её гулко и мерно опускался на наковальню, а трудилась она над чем-то небольшим. Огнемира опознала в заготовке дверную петлю.             — Ты кто? Чего надобно? — не особенно приветливо спросила мастерица, вскинув серьёзные, неулыбчивые серые глаза с тёмными ресницами.             — Огнемира я, — представилась дочь Огуни. — Мне бы кузнечному мастерству хоть немножко поучиться.             — Учениц не беру, — сухо ответила кошка.             И продолжила мерно стукать молотом. Огнемира немножко постояла на пороге, не зная, как преодолеть эту неприветливость, чем задобрить эту суровую и необщительную мастерицу. Уйти ни с чем не позволял настойчивый огонёк внутри, который жёг и не давал покоя: «Тебе это нужно! Вперёд! Не сдавайся!»             — Слушай, ты или с той, или с этой стороны дверь закрой, — бросила через плечо кошка. — Дует.             Гостья стояла в дверях, запуская ветер и мороз внутрь, а мастерица работала раздетая по пояс. Спохватившись, Огнемира вошла и прикрыла дверь за собой, про себя отметив выбор, который был ей дан — либо уйти, либо остаться. Вроде бы её не прогоняли, но и особенного радушия не проявляли. Она сделала вывод, что шансы всё-таки есть.             — Ну, коли в обучение не берёшь, разреши хоть просто посмотреть, как ты работаешь, — попросила она. И добавила проникновенно, искренне: — Мне очень, очень надо.             — Гляди, коль надо, — отрывисто бросила кошка. — Не мешай только.             — Я не помешаю, — заверила Огнемира. — Благодарю, что разрешила остаться.             Скромно стоя в сторонке, она довольствовалась тем, что разглядывала кузню, проникалась её жаром, её духом. Также она наблюдала и подмечала, как мастерица обращалась с заготовкой, как била молотом, с какой силой, куда и для чего. Пусть это было не оружие, а всего лишь дверная петля, но Огнемире для начала и с такими азами не мешало познакомиться, чтоб прийти к своей будущей наставнице не совсем уж зелёной и не знающей, как держать молот. Эти две недели она могла провести с пользой для себя и хоть что-то предварительно узнать.             Заготовка быстро остывала, и мастерица помещала её в печь для нагрева, чтоб дальше продолжать над ней работу. Заметив это, Огнемира решилась предложить помощь.             — Слушай, сестрица, давай, подсоблю тебе. У меня много огня внутри — больше, чем в печи твоей. Быстрее да сподручнее выйдет. — И она поиграла огненным факелом в руке.             Кошка вскинула оценивающий взгляд.             — Ну, давай, попробуй, — согласилась она.             Огнемира, обрадованная тем, что ей дали возможность хоть немного быть полезной, обдала заготовку таким жаром, что та в считанные мгновения раскалилась и снова стала ковкой, пластичной. Мастерица продолжила её обрабатывать молотом, добиваясь равномерной толщины. Когда будущая петля опять остыла, Огнемира снова раскалила её. Дело пошло быстрее. Выковав обе половинки, мастерица принялась прямо руками шлифовать их, придавая гладкость и стирая следы от ударов молота. Ей не требовались для этого никакие приспособления, её чудотворные пальцы высекали искры волшбы и обрабатывали металл, и он послушно разглаживался, приобретая блеск. Потом кошка пробила дырки для гвоздей и соединила половинки в целое изделие. Ещё чуток кое-где пригладив его и убрав заусенцы, она бросила готовую петлю в корзинку.             — Надо у двух дверей в крепости петли заменить: проржавели, — сказала она. — И решётки кое-где в окнах новые поставить.             Так они и работали: Огнемира служила вместо печи, раскаляя металл своим внутренним жаром, а мастерица ковала.             — Откуда ты такая взялась-то? — спросила наконец кошка, когда они закончили делать петли.             — Из утробы матушки Огуни, — ответила Огнемира.             Мастерица посмотрела на неё очень внимательно — не то с сомнением, не то с удивлением.             — Шутишь?             Огнемира улыбнулась и покачала головой. Приподняв рубашку, она показала свет под рёбрами.             — Её огонь во мне. Огня-то много, только пока работать не умею.             Взгляд мастерицы стал задумчивым, серьёзным.             — Никогда не видела подобных тебе... В утробе огненной матери из всех нас только великая мастерица Смилина побывала. А насчёт учёбы — это тебе не ко мне, а к мастерице получше меня обратиться надо. Обучать не все могут, это дар надо особый иметь, чтоб науку другим передавать. Из меня наставница так себе.             — Да мне бы хоть немножко познакомиться с делом, и на том тебе благодарна буду, — сказала Огнемира. — Я тут на две седмицы застряла, так хоть с пользой это время провести, не терять его попусту, не бездельничать.             Мастерицу звали Вукелой, в крепость она приходила лишь на часть рабочего дня — половину, треть или всего на пару часов, смотря сколько было дел. В остальное время она трудилась на себя, обслуживая село Верхние Калинки и два соседних. Дома у неё была супруга и трое детишек, вот и крутилась, зарабатывала на жизнь.             Они поставили новые петли туда, где требовалось, потом принялись за оконные решётки. Вукела доложила управляющей хозяйственной частью крепости, что вся работа на сегодня исполнена, но нашлось новое дело: дверной замок на оружейном складе заедал — глянуть надобно.             Вукела замок сняла, отнесла в кузню, там разобрала, очистила от ржавчины его внутренности, смазала и собрала. Заедание было устранено.             — Можно, я к тебе приходить буду, пособлять, где требуется? — спросила Огнемира. — Всё хоть чему-то научусь.             — Приходи, коли хочешь, — сказала мастерица.             Так и потянулись дни ожидания. Чтоб не скучать, Огнемира старалась занимать себя какими-нибудь полезными делами: на кухне помогала, выполняя несложную, но грязную работу — помыть, прибрать, подмести, почистить; неустанно таскала воду, коей для хозяйственных нужд и бани требовалось немало. Этим она занималась в отсутствие Вукелы, а когда та приходила, Огнемира устремлялась в кузню. Там она тоже помогала, чем могла: раскаляла заготовки, подносила-уносила, подметала пол. Вукела находила ей работу, которую мог исполнять неопытный подмастерье. Понадобились гвозди, для изготовления которых можно было вторично использовать металлический лом, вот тут и могли пригодиться способности Огнемиры. Предварительно очищенные от ржавчины и подготовленные к переработке железяки она переплавляла, формировала заготовки, которые вытягивала в проволоку нужной толщины. Далее проволока нарезалась на кусочки, один конец плющился и превращался в шляпку, а второй заострялся. Для гвоздей с усиленными широкими шляпками приходилось головной кончик сперва закручивать узелком, затем плющить и приглаживать, а потом выпрямлять «шейку» — участок гвоздя сразу под шляпкой, чтоб он при забивании в этом месте не гнулся. Всё это опытная мастерица могла делать одними руками, даже без участия инструментов. Раскалённый металл слушался её, точно воск. Вукела, конечно, поначалу показывала Огнемире все приёмы: как тянуть проволоку, как её нарезать, как делать шляпки, как заострять кончики. Та наблюдала, потом пробовала сама. Её первые гвозди получились не самыми изящными и гладкими, но для своей цели годились. Потом она наловчилась, и гвозди стали выходить красивыми и ровненькими.             Всё начинается с малого, с первых маленьких шагов, понимала она. Прежде чем замахиваться на меч, следовало научиться хорошо делать хотя бы гвозди.