Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            На шестнадцатый день ожидания Еловую Гору снова посетила княгиня. Огнемира в это время как раз была занята в кузне, и за ней послали. Пришлось ей покинуть Вукелу:             — Прости, сестрица, моя судьба решается.             Она успела только наскоро умыться и переодеться в чистое: к государыне надлежало являться как можно скорее. Драгослава ждала её в приёмной у начальницы крепости.             — Здравствуй, любезная Огнемира, — сказала она.             Огнемира напряжённо застыла, пытаясь по её лицу прочесть новости. Впрочем, княгиня не спешила заводить о них речь.             — Мне доложили, что ты здесь сложа руки не сидишь, трудишься. Это весьма похвально! — с одобрением молвила она.             — Бездельничать и праздности предаваться не привыкла, государыня, — поклонилась Огнемира. — Хочется, чтоб от меня польза была хоть какая-то.             Княгиня с Глазатой переглянулись.             — Это говорит о тебе многое, — сказала Драгослава. — Безделье идёт об руку с кривдой и злом, а правда и трудолюбие по одной общей дорожке следуют. Ну что ж... Полагаю, тебе уже не терпится услышать новости. Не буду тебя мучить. Разведка подтверждает твои слова, как ты сказала — так оно и есть. Сестрица твоя коварная у князя Орельца уже, почитай, правая рука — советницей его стала. Повелел князь повсюду места поклонения устраивать, дабы Марушу чтить. По всей земле Воронецкой ищут и собирают волхвов да чародеев — всех, кто хоть мало-мальски что-нибудь умеет. Их сестрица твоя собирается обучать на новый лад, чтоб они жрецами новой веры стали. Тебя считают погибшей, даже погребение было, сожгли какое-то тело на костре. Ну что ж... Надо подумать, что нам делать в связи со всем этим. Военной угрозы Белым горам пока не замечено, войск никто не собирает, ну а что касается веры... Ежели здраво рассудить, это ведь воронецкого народа дело — во что верить и кому поклоняться, мы не можем им ни навязывать, ни указывать ничего. Но и впрямь недоброе что-то во всём этом чувствуется, душно стало в западных землях, тяжело там находиться. Тут надобно с девами Лалады посоветоваться. Это служительницы богини нашей, они побольше нашего в таких делах разбираются. Может, они и придумают, как Белым горам быть, к чему готовиться, как от тьмы обороняться. А что касается тебя, любезная Огнемира, то я даю тебе разрешение обучаться у любой белогорской мастерицы-оружейницы, какую ты выберешь. Кольцо для перемещения уже готово, держи. С ним ты сможешь передвигаться так же, как мы.             И княгиня опустила на ладонь Огнемиры золотой перстень с камнем янтарного цвета — медовым топазом.             — Пользоваться им несложно, — пояснила она. — Нужно представить себе то место, в котором ты хочешь очутиться, и пожелать туда переместиться. Проход открывается, ты шагаешь в него — и готово. В незнакомые места, которых ты себе представить не можешь, попасть нельзя. Но если знаешь не место целиком, а хотя бы какой-то предмет, который там может находиться, ты можешь переместиться к предмету. Или к человеку, которого знаешь. Также при перемещении через проходы можно брать с собой некоторую поклажу. Но она не должна быть слишком большой и громоздкой, в противном случае проход или не сработает, или выведет не туда. Поэтому грузы перемещаются небольшими частями. Да, кстати: кольцо работает только в нашем мире. К себе домой ты с его помощью попасть не сможешь.             — Благодарю, государыня, — поклонилась Огнемира. — Я что-нибудь должна за кольцо?             Княгиня улыбнулась.             — Не беспокойся. Считай это моим подарком.             Огнемира поклонилась ещё ниже.             — Благодарю тебя, государыня, за твою щедрость и доброту! — И добавила тише: — Но, кажется, было ещё кое-что, о чём мы с тобой в прошлый раз говорили...             Драгослава поднялась с места, легонько взяла Огнемиру под локоть.             — Давай-ка выйдем.             Это означало всего лишь то, что личные и щекотливые дела следует обсуждать с глазу на глаз, но Огнемира вдруг разволновалась. А вдруг у княгини дурные вести? Вдруг с Косаной беда?! Сердце схватилось ледяной коркой невыносимой, мучительной тревоги.             Они перешли в личную комнату Огнемиры. Там княгиня сказала:             — Особа, здравие и благополучие которой тебя беспокоит, насколько нам стало известно, перенесла длительный недуг, случившийся после вестей о твоей гибели. Но сейчас она уже более или менее вернулась к здравию, её видели гуляющей в окрестностях дворца.             Огнемира закрыла глаза на несколько мгновений. Голубка, цветочек хрустальный... Как же хотелось сейчас надеть кольцо и перенестись к ней, стиснуть в объятиях, зацеловать, закружить, успокоить, осыпать нежными словами... Но нельзя, нельзя! Нельзя было туда соваться из-за проклятой Роинге. Она сразу почует, сразу поймёт.             — Я признательна тебе, государыня, за исполнение моей личной просьбы, — проговорила Огнемира тихо, но с глубоким и искренним чувством в голосе. — Хоть она к делу и не относилась, и ты не обязана была тратить на неё своё время, но ты проявила доброту и заботу, за которую я у тебя в неоплатном долгу.             — Ничего, ещё всё впереди, отплатишь, — улыбнулась княгиня, опустив руку на её плечо. — Ты ещё сослужишь добрую службу, я надеюсь.             — Государыня! Всё, что в моих силах сделать для тебя и для Белых гор, я сделаю, — серьёзно и торжественно пообещала Огнемира.             — А ежели на службу к себе позову — пойдёшь? — спросила Драгослава, поблёскивая испытующими искорками во взоре.             Огнемира не сразу нашлась с ответом.             — Я присягала своей повелительнице, государыня, — ответила она честно. — И я до сих пор являюсь её подданной. Освободить от обязательств меня может только гибель Властительницы, но покуда она жива, я не могу приносить клятву верности другой госпоже. Но клянусь, если бы не это обстоятельство, я бы сочла за счастье служить тебе верой и правдой.             Княгиню не обидел её ответ, она кивнула и дружески похлопала её по плечу.             — И это также о тебе много говорит. Тебе ведомо, что такое долг и честь, что такое верность присяге. Только так и можно идти дорогой правды.             — Но это не отменяет моего обещания сделать для тебя и твоей земли всё, что в моих силах, — уточнила Огнемира.             — Ловлю тебя на слове, голубушка, — с мягким смешком и блеском обаятельной и клыкастой кошачьей улыбки сказала Драгослава.             Время вынужденного пребывания Огнемиры в крепости подошло к концу, теперь она была вольна выбирать себе наставницу. Но как? Она не представляла, куда податься, где искать кошек-оружейниц.             — Ты, кажется, уже обмолвилась, что хотела бы поступить в учёбу к мастерице, которая выковала этот кинжал, — напомнила княгиня, поглаживая рукоять своего прекрасного оружия.             — Почту за огромную честь познакомиться с нею, — встрепенулась Огнемира с радостным волнением.             — Так и быть, предоставлю тебе такую возможность, — кивнула Драгослава. — Признаться, я уже успела с нею предварительно поговорить о тебе, пока исполнялось разведывательное задание и делалось кольцо для тебя. Его, кстати, по моей просьбе именно она и изготовила.             Огнемира, скользнув восхищённым взглядом по перстню у себя на пальце, воскликнула:             — Ох, государыня, ты бесконечно добра ко мне! Снова и снова благодарю тебя за твою заботу!             — Что ж, тогда приводи себя в порядок, собирай вещи и идём, — сказала княгиня. — Я сама отведу тебя к мастерице и познакомлю вас, раз уж я взялась устраивать тебя в учёбу. Давай поживее, я подожду тебя у начальницы крепости.             — Я мигом, госпожа! Я сейчас! — И Огнемира, дабы не отнимать у государыни драгоценное время, тут же испытала кольцо в действии — переместилась в баню, где сегодня как раз проводился день чистоты.             Пространство пронзил радужный тоннель, сквозь который Огнемира со свистом и звоном в ушах мгновенно проскочила. По другую сторону прохода она ступила наземь не вполне твёрдо и пошатнулась, но устояла на ногах. У неё вырвалось восхищённое «ух ты!»             Ей удалось протиснуться в парилку, где уже занимался омовением взвод кошек. Её появлению обрадовались.             — О, кто к нам пришёл! Ходячая печка! Ну-ка, поддай пару!             — Сестрицы, простите, я спешу, — ответила Огнемира. — Мне надо быстренько ополоснуться. Увы, я покидаю вашу гостеприимную крепость, государыня Драгослава меня ждёт.             — Да ну, неужто сама княгиня?! — с удивлением и невольным уважением расступились дружинницы. — Что ж, в добрый путь, сестрица! Нам будет тебя недоставать! Знатный ты пар делаешь! Лучше любой печки!             Огнемира помылась, выстирала и быстро высушила огненным жаром одежду, сказала кошкам: «Прощайте, сестрицы!» — и устремилась в кузню, чтобы попрощаться с Вукелой и поблагодарить её за науку.             — Что ж, доброй учёбы тебе, — кивнула та, когда Огнемира ей обо всём вкратце поведала. — Стоислава — та наставница, которая тебе и нужна.             — А откуда ты знаешь, к кому я в ученицы иду? — удивилась Огнемира. — Я и сама-то её имя от тебя впервые слышу!             — Так всем известно, что и меч, и кинжал нашей государыни — работа Стоиславы, — ответила мастерица. — Она ведёт свой славный род от самой Смилины. Жаль, не удалось мне в своё время у неё поучиться, она в ту пору достаточно учениц набрала и больше никого не принимала. Даже завидую тебе по-доброму... Повезло тебе, сестрица, от всей души желаю тебе научиться всему, к чему стремишься.             — Благодарю тебя за добрые напутствия, — сказала Огнемира, обнимаясь с Вукелой. — И за твою науку тоже.             — Да уж какая там наука, — махнула рукой та.             Впрочем, умалять её значение для обучения Огнемиры тоже не стоило: она дала ей общее понятие, введение в кузнечное дело, познакомила с ним в самых общих чертах, а это тоже было важно. Теперь Огнемира хоть что-то знала о работе, которой ей предстояло продолжать учиться — уже с кое-каким представлением и начатками навыков. Признаться, ей было бы стыдно явиться в кузню своей будущей наставницы полным нулём.             Проверив не слишком многочисленное содержимое своей дорожной сумки и убедившись, что всё на месте, Огнемира очутилась перед княгиней.             — Уже освоилась с кольцом? Молодец, — одобрительно кивнула та. — Ну, тогда ступай за мной.             Огнемира учтиво пропустила государыню в проход, а сама последовала за ней, ещё не вполне уверенная, верно ли сработает кольцо, не заблудится ли она. Всё получилось, её нога благополучно ступила на опрятно очищенную от снега дорожку сада перед большим каменным домом в два яруса. Княгиня уже стояла рядом.             В саду резвились две девочки-кошки лет пяти-шести — сестрички-погодки. Обе были одеты в чёрные подпоясанные кафтанчики, круглые шапочки с меховыми околышами, а вместо сапог носили меховые чуни с шерстяными онучами до колен (портянки, обмотки на ноги, надеваемые с обувью — прим. авт.). Дети так обычно ходили, пока нога окончательно не перестанет расти, а то никаких сапог не напасёшься на них — хоть дважды в год новую пару шей. А если детей много?             Юные белогорянки, разрумянившиеся на морозе, были так увлечены игрой в снежки, что не заметили появившихся из прохода гостей; один плотно скатанный комочек снега просвистел мимо княгини, чуть-чуть её не задев, а второй угодил прямёхонько в лицо Огнемире. Пока та отряхивалась и прочищала глаза, государыня не растерялась — нагнулась и сама принялась катать приличных размеров снежный метательный снаряд.             — Вот я вам, безобразницы! — шутливо грозилась она, добавляя к нему ещё и ещё снега. — Ну, держитесь у меня!             Кошечки вытаращили глаза: снежный ком получался здоровенный. Ох, сейчас кому-то так прилетит! С визгом и смехом они бросились прочь, но метко запущенный рукой княгини снежок настиг одну из них, попав между лопаток. Она шлёпнулась в сугроб, и тут-то Драгослава её и поймала — схватила и закружила, тормоша и щекоча. Девочка хохотала, широко разевая клыкастый ротик.             — Попался, кто снежками кидался! — рычала княгиня, перекинув её через своё плечо, а та болтала ногами.             Звучный, молодой смех белогорской правительницы весёлыми раскатами раздавался в заснеженном саду, и Огнемира с невольной улыбкой залюбовалась княгиней, которая вот так запросто возилась и дурачилась с детьми. Никакой спеси и надменности в ней не было, живой и жизнерадостный нрав то и дело находил себе выход — вот, к примеру, как сейчас.             А вторая кошечка уже снова катала снежок, поблёскивая озорными глазёнками — светлыми, незабудково-голубыми. Она поглядывала на Огнемиру, видимо, избрав её мишенью.             — Вот как тут гостей встречают, — усмехнулась та. — Что ж, по привету и ответ!             Она уклонилась от летящего снежка, быстро скатала свой и бросила в девочку. Тот угодил ей в шапочку. Кошечка встряхнулась, звонко засмеялась и спряталась за старой яблоней с изогнутым стволом.             Сад был обширный, с плодовыми деревьями и кустами. Сейчас он покоился под зимней периной и ждал весны; с дорожек снег был убран рачительной хозяйской рукой, на ветках кое-где висели кормушки для птиц, сделанные в виде деревянных домиков. Чувствовалась в этом любовь ко всему живому, забота о меньших, которым в зимнюю стужу приходилось туго.             Огнемира с юной кошечкой устроили догонялки и суету вокруг яблони. С дорожки-то снег был счищен, а вот около дерева лежал приличный слой, в который девочка проваливалась чуть ли не по пояс, отчего не отличалась проворством при бегстве. Это и позволило Огнемире скоро её настигнуть, поймать, подхватить и закружить. Сердце сжималось отголоском печальной нежности, вспоминая Веснянку, с которой Огнемира, ещё будучи «господином послом», вот так же возилась...             Княгиня тем временем, основательно вываляв вторую из сестричек в снегу, сама же её и отряхнула, поправила её съехавшую набекрень шапочку и сказала:             — Ну ладно, повеселились — и будет. Скажи-ка, чудо моё глазастое, родительница Стоислава дома ли?             — В кузне на работе, — ответила девочка.             На шум весёлой возни в дверях дома показалась, кутая плечи в шерстяную накидку, круглолицая и статная женщина весьма пышных форм. Брови — горделивыми дугами собольего меха, ресницы — длинные и загнутые, пушистые, губы — сочные вишенки, а на круглых щёчках-яблочках — очаровательные ямочки. Её голова была увенчана шитой бисером чёрной шапочкой, а поверх той ещё и повязана белой полосой ткани наподобие длинного шарфа. Полоса проходила под подбородком и поднималась наверх, перекрещиваясь на макушке, затем спускалась вниз и подхватывала тяжёлый узел волос в сеточке на затылке. Мочки ушей оставались открытыми, с них спускались длинные серьги-тройчатки с красными и жёлтыми камнями, обточенными в форме продолговатых бусин. Наряд женщины состоял из чёрной юбки-понёвы, вышитого передника и белой рубашки с вышивкой по вороту и рукавам. Несмотря на сдобную пышность фигуры, талия у неё хорошо просматривалась, стан отличался величавостью осанки. Большую мягкую грудь украшали свёрнутые в три ряда бусы — как и серьги, из красных и жёлтых камней. Признаться, Огнемира невольно загляделась на эту роскошную и обильную, зрелую и наливную, точно спелый плод из белогорского сада, красу. Вот так женщина! Кому же такая жёнушка великолепная досталась, кто тут такой сказочный везунчик? Такую обнимать — не переобнимать! Есть и за что руками подержаться, и... всё остальное.             — Меньшата, Награда! — окликнула эта белогорская красавица юных кошечек сильным, певуче-грудным голосом. — Вы с кем тут расшумелись? Аж с приспешни слышно... (кухня — прим. авт.) — Увидев Драгославу и узнав её, она всплеснула руками. — Ох, государыня!             — Здрава будь, Тра́вица, — тепло поздоровалась с нею княгиня. — Уж прости, что незваными гостями к тебе пришли, без предупреждения. Супруга твоя на работе? Мы к ней по делу.             — Скоро, скоро будут они, государыня, — почтительно ответила женщина. Приметив Огнемиру, она поклонилась и ей. — Обед уж почти готов, а значит, и Стоислава со Своятой вот-вот явятся. Коли желаете, гостьи дорогие, проходите, не сочтите за труд обождать самую малость!             Её речью, ласковой и приветливой, певучей, исполненной гостеприимства и радушия, можно было заслушаться. Как не войти после такого приглашения? Княгиня с Огнемирой, миновав небольшие сени, вошли в жилую часть дома, и в носы им сразу ударил дразнящий дух сытного обеда. Тут и выпечкой пахло, и мясом, и рыбой, и ещё чем-то ягодно-душистым, сладким и вкусным.             Это чисто прибранное жилище с порога окутывало уютом и теплом. Стены украшала мозаика с цветочными узорами, висели вышитые рушники, каменный пол устилали домотканые дорожки, вдоль стен стояли резные лавки с разложенными по ним подушечками. Нижний край весьма больших окон был вровень с лавками, на полках под потолком хранилась разнообразная утварь: горшки, кувшины, корзины, сундучки, туески и шкатулочки. Чтоб достать нужное, требовалось приставить к полке лесенку. Хоть и много вещей там стояло, но впечатления захламлённости не создавалось, всё было как-то уютно и мило, в своём особом порядке, где у каждой вещи — своё место. Стекло в описываемое время ещё не использовалось для окон, в Белых горах оно появилось позднее, а пока «глаза» дома закрывали слюдяными оконницами. Часть окон открывалась, часть была забрана неподвижными рамами.             В домашнем тепле можно было и разоблачиться. Княгиня расстегнула и сбросила плащ, Огнемира последовала её примеру. Хозяйка услужливо приняла у них одежду и шапки, отнесла в сени и сложила там на деревянную полку. Княжеская богатая шапка легла сверху на её плащ, а убор Огнемиры, поскромнее и попроще, пристроился на её одеянии — всё чин по чину. Были и крючки для одежды на стене, но на них вешались лёгкие вещи, которые можно было зацепить за ворот. Увесистые шубы, полушубки и иные громоздкие зимние облачения складывались на полках, так как пришивать к ним петельки-вешалки не было обычая. Однако, бережно разместив на полке не особенно тяжёлый княжеский плащ, хозяйка проявила уважение к его носительнице: такое хранение вещей считалось почётнее подвешивания. Крючок — временное пристанище, с которого одёжка могла и соскользнуть, упасть на пол, а полка — надёжнее и основательнее.             — Садитесь к столу, гостьи уважаемые, — пригласила хозяйка. — Обед уж почти совсем подоспел, а пока не откажитесь медком вишнёвым угоститься, сама три лета назад ставила.             — Благодарим, хозяюшка, — с улыбкой ответила Драгослава.             Они сели к большому деревянному столу, застеленному вышитой скатертью. Княгиня головное место занимать не стала и расположилась с противоположного торца стола, как раз лицом к месту, за которым сидела бы глава семейства. Огнемире она жестом велела сесть по правую руку от себя. Та, не желая оплошать и нарушить обычаев, исполняла всё, как велено.             Вскоре показалась хозяйка, да не одна, а в сопровождении двух дочерей, также облачённых в юбки с передниками. «Белогорские девы», — припомнив рассказ князя-кудесника, догадалась Огнемира. Девушки головных уборов не носили, а их густо-чёрные и блестящие, будто оперение птицы-ворона, волосы были заплетены в одну косу. Обе — голубоглазые и пригожие, весьма схожие между собой, как и надлежит сёстрам. Старшая девушка уже, видно, вошла в брачный возраст, а младшая выглядела лет на двенадцать-тринадцать.             Сёстры несли кубки для гостей — чинно, на подносах. Их матушка, плывя за ними лебёдушкой, держала в руках большую братину — выточенный из дерева сосуд с двумя ручками. Напоминал он очертаниями плывущую по воде птицу, одна ручка была изогнута изящной лебединой головкой, а вторая изображала хвост. В этом сосуде, вмещавшем в себя, судя по всему, не менее четверти ведра (около 3 литров — прим. авт.), соблазнительно переливался густым тёмно-красным цветом душистый и выдержанный напиток, сделанный из вишнёвых плодов и мёда. Готовилось это питьё путём брожения и держалось в бочке, со временем становясь лишь лучше.             — Ох, хорош медок, настоялся, силушкой земли напитался, — певуче, ласково приговаривала хозяйка, ставя братину на стол. — И веселье в нём, и радость, и сила телесная, и для души услада!             — Всё, что твоими умелыми ручками делано, милая Травица, иным и не может быть, — с улыбкой ответила княгиня.             Хозяйка, скромно и улыбчиво опустив пушистые ресницы, заиграла ямочками на щеках. В ответ на хвалу поклонилась она, и стан её при этом не скривился, а остался царственно прям и величав. С достоинством приняла она хвалебные слова, не жеманилась, не отнекивалась и себя не принижала. Коли княгиня сказала, что хорошо — так оно и есть, и отрицать сие в порыве скромности — значит, под сомнение слова правительницы ставить, а это уже невежливо. Да, умела хозяйка себя должным образом держать.             В братине плавал деревянный черпачок для разливания напитка, зацепленный за край сосуда своей изогнутой ручкой. По неприметному знаку матушки дочери поставили перед гостьями кубки: старшая — перед княгиней, младшая — перед её спутницей. У старшей коса вдоль спины даже не шелохнулась, когда та с небольшим поклоном кубок ставила: вся в матушку пошла девица, тоже осанку держать умела. У младшей же коса соскользнула, качнулась вперёд и руку Огнемиры задела. Матушка, заметив неловкость дочери, чуть заметно нахмурилась, но вслух досады не высказала. Девочка смутилась, но Огнемира ей улыбнулась, чтобы подбодрить. Та вскинула ресницы, вспыхнула румянцем, её губы задрожали, и у неё вырвалось тоненькое, нервное «хи-хи». Старшая сестра на младшую посмотрела с явным неодобрением, при этом сохраняя серьёзное и торжественное выражение лица.             От неловкости, к счастью, всех отвлёк новый взрыв детских воплей в саду. Разыгравшиеся кошечки так шумели, что и впрямь в доме слышно было.             — Прошу меня простить, — негромко проронила Травица, обращаясь к гостьям.             Своей текуче-неспешной, величавой поступью она проплыла в сени, высунулась из двери и зычно окликнула:             — Полегче, безобразницы! Меньшата, ты смородину переломаешь! Распрыгалась, как коза... Не видите, гостьи у нас важные? Ведите себя тихо!             Княгиня не удержалась от улыбки. При этом она вскинула свой тёплый, чарующий взор на старшую девушку — вот и настал черед той полыхать румянцем и дрожать губами. Впрочем, она овладела собой и спрятала взгляд в тени ресниц, столь же густых и прекрасных, как у её матушки. Её точёный стан отличался берёзовой стройностью, тугая девичья грудь ещё не налилась детородной зрелой пышностью, а шейка из обрамления вышитого ворота рубашки поднималась белая, гладкая, длинная — лебединая. На её свежих щёчках намечались матушкины ямочки. Огнемира догадалась, откуда это смущение: на девушку ведь молодая и пригожая, а главное — холостая женщина-кошка смотрела, да ещё так смело, так прямо и ласково! Впрочем, княгиня не стала злоупотреблять своей способностью вгонять девиц в краску: в гостях, да ещё и с визитом по деловому вопросу, следовало держаться чинно. Она отвела глаза и устремила взор в вишнёвую глубину напитка в братине.             Призвав младших детей к порядку и закрыв дверь, хозяйка вернулась. От её внимательного взгляда не укрылся румянец, который ещё не успел сойти со щёк старшей дочки, и она глянула на гостий, пытаясь понять, кто из них стал источником девичьего волнения. Княгиня сидела с безмятежным видом, предвкушая угощение, а вот Огнемира, увлечённая своими наблюдениями, подзабыла о собственном самообладании и не следила за своим лицом, на котором ещё подрагивала в уголках губ усмешка. Видно, хозяйка решила, что она и есть виновница, потому что её взгляд стал строгим.             Княгиня хоть и вовсю делала вид, что она тут ни при чём, однако всю эту игру лиц и переглядывания приметила. Она под столом наступила Огнемире на ногу — мол, соберись, тебе ещё в этом доме жить, не порть впечатление о себе с самого порога! Та опомнилась, стёрла улыбку и напустила на себя церемонно-учтивый вид, но опоздала: хозяйка уже сделала выводы. Впрочем, на её гостеприимстве это не отразилось, она не стала менее ласковой и радушной, просто к Огнемире теперь присматривалась внимательнее.             — Простите за промедление, гостьи уважаемые, — сказала она. — Позвольте вас медком попотчевать!             Черпачком она наполнила кубки, не пролив на скатерть ни капельки. Неспешно, бережно наливала она душистое питьё, и её плавными, несуетливыми движениями можно было любоваться бесконечно. Серьги покачивались, когда она чуть склонялась вперёд за рукой, наливающей мёд, а её лицо излучало величественное спокойствие и умиротворение, дышало зрелой и сочной, ласковой, как аромат спелых яблок, красотой. Её упругая и чистая кожа сияла, свидетельствуя и об отменном белогорском здравии, и о том, что она пребывала на вершине своего женского расцвета. Ни единой морщинкой не была потревожена эта полнокровная гладкость лица и шеи, ни одной серебряной ниточки не светилось в тяжёлом узле волос на затылке, поддерживаемом сеточкой с жемчужинами в перекрестьях ячеек. Роскошная, великолепная женщина, и Огнемира, по своей природе очень чувствительная к женской прелести, не могла не восхищаться — разумеется, про себя. Ещё не хватало вслух что-нибудь ляпнуть... Она и так уже, похоже, умудрилась навлечь на себя если не немилость прекрасной хозяйки, то её строгое и настороженное отношение. И как теперь объяснишь, что на самом деле это вовсе не она набедокурила? Ведь не поверит матушка, да и выглядеть всё это будет глупо. «Хозяюшка, это не я, это княгиня твою дочку смутила!» — так, что ли? Даже если и пошалила слегка белогорская правительница, своим верноподданническим чутьём Огнемира осознавала, что уж лучше вину госпожи на себя взять, чем её изобличить. Да, формально она ещё оставалась подданной Властительницы Хротэрме, но её сердце уже подпало под светлое обаяние белогорской государыни.             — Отведайте, гостьи уважаемые, — пригласила Травица, наполнив кубки.             Дочки тем временем скромно стояли в сторонке, не поднимая глаз. Им пока не было велено удалиться, а значит, следовало ждать распоряжений матушки. Но вот родительница посмотрела на старшую и указала глазами в сторону кухни — мол, иди, за обедом присмотри! И девушка, поклонившись сперва гостьям, а потом матушке, расторопно удалилась. Младшая осталась стоять, потупив глаза и всё ещё переживая свою оплошность. Может, и хотелось бы Огнемире её приободрить, но теперь она побаивалась навлечь на себя ещё большую подозрительность со стороны Травицы, а потому даже смотреть в сторону хозяйских дочек перестала, не то что улыбаться. Хозяйку, впрочем, можно было понять: вскружит залётная гостья девичью головку, сердечко разобьёт — и поминай её, как звали, а дочке — страдать, маяться. А она ещё, между прочим, избранницу свою не встретила. Вот и раскрывала матушка невидимые крылья орлицы, готовой защищать своего птенца.             — Что ж, любезная хозяюшка, с превеликим удовольствием отведаем твоего медка! — сказала княгиня, поднимая кубок.             Огнемира поступила по её примеру. Следуя своему внутреннему пониманию приличий, она дождалась, когда уста государыни коснутся кубка, и только спустя мгновение сама приникла к душистому и прохладному, ласкающемуся к её губам напитку. Это было благородное питьё — не простецкая хмельная бражка на скорую руку, а выдержанный, основательный, изысканный нектар белогорской земли, её роса, её густая, пьянящая кровь. Хмельного, бродильного запаха от мёда не исходило, но, попадая внутрь, он раскрывал свою истинную природу, тонко, мягко, постепенно разливая чары в груди и обволакивая сердце. Да, это была истинная кровь земли, её сила, насыщенная и колдовская, гордая и утончённая.             Сделав несколько обстоятельных глотков, княгиня с довольной улыбкой произнесла:             — Да, хозяюшка... Только поистине чудотворные ручки настоящей искусницы могли сотворить такое дивное питьё!             — Рада угодить тебе, государыня, — с поклоном ответила Травица. — Чем могу, тем и стараюсь скрасить ожидание, пока супруга моя со старшей дочкой домой придут. А может, прикажешь позвать их? Ежели изволишь, я Меньшату либо Награду кликну — они живо сбегают до кузни.             — О нет, что ты, не стоит отрывать тружениц от работы! — отказалась Драгослава. — Их труд — основа благополучия Белогорской земли. Что может быть важнее? А ожидание в столь хлебосольном и прекрасном доме вовсе не в тягость, а в удовольствие. Так приятно порой среди дел и суеты присесть да пригубить кубок, отпустить все заботы и просто отдохнуть!             — Как пожелаешь, государыня, — ответила Травица. И добавила, обращаясь к младшей дочке: — Румянка, ступай к сестрице, обед скоро подавать.             Та поклонилась и поспешно скрылась — тонконогая козочка, ещё по-подростковому угловатая, уже вышедшая из детской поры, но в девичью пока не шагнувшая.             Итак, девочку звали Румянкой, а вот имени старшей девушки пока не прозвучало. Огнемира освежила и перебрала в памяти всех остальных членов семьи: сама оружейница и глава семейства — Стоислава, её дочь-кошка, ученица и наследница кузнечного дела — Своята, юные кошечки-озорницы — Меньшата и Награда (вот только кто из них кто, пока непонятно), ну а прекрасная супруга Стоиславы — Травица.             — Не желаете ли ещё медку, гостьи уважаемые? — осведомилась хозяйка, когда кубки опустели.             — Что ж, не откажемся! — ответила княгиня. — Да и ты с нами садись, милая хозяюшка, что ж ты стоишь?             — Благодарю, государыня, мне вас обихаживать на ногах сподручнее. — И Травица вновь наполнила кубки.             — Гостьям угождаешь, а о себе забываешь, — заметила Драгослава с улыбкой. — Не годится так! Присядь, любезная Травица, отдохни от хлопот домашних. А у нас, коли надобно, и у самих руки не отсохнут медку себе налить. Садись, сама отведай творения своих чудесных ручек.             — Только ежели тебе угодно, государыня, — поддалась уговорам хозяйка. — Сейчас, только себе чарку раздобуду.             Она куда-то отлучилась, а вскоре вернулась с небольшой чарочкой, вместительностью раза в три меньше кубков, поданных гостьям.             — Разреши тебе послужить, милая хозяюшка, — сказала княгиня. — А то сама хлопочешь, всем прислуживаешь, а за тобой поухаживать и некому.             Она наполнила чарку — ровно один черпачок в сосудец этот и поместился.             — Благодарю, государыня, — молвила Травица, приподняв уголки ягодных губ и заиграв ямочками. — Радость и честь для меня — за одним столом с тобою сидеть и мёд пить.             Она присела с противоположной стороны стола от Огнемиры, лицом к ней — вероятно, дабы лучше видеть её и иметь возможность изучать и приглядываться, наблюдать. Государыню-то она знала, а вот её спутница была гостьей новой и вызывала настороженность.             — Ну что ж, порадуем себя этим превосходным медком снова, — подняла кубок Драгослава.             Огнемира, которой во время пребывания в крепости приходилось придерживаться общего распорядка и не перекусывать по утрам, уже зверски проголодалась. Первый кубок мёда, пролившийся в её пустой желудок, проник в кровь очень мягко, почти незаметно, лишь распространив по телу приятное тепло, а вот второй, последовав за первым весьма скоро, набросил на неё уже ощутимые чары. Нет, она не сильно опьянела, просто её мозга наконец достигла лёгкая дурманная дымка, которую обычно дают хмельные напитки в небольших количествах. И вместе с тем этот мёд воздействовал по-своему, по-особому: от него зрение вдруг стало чётче, краски действительности — ярче и сочнее, а сердце наполняла светлая, окрыляющая, вдохновляющая радость. Все беды и неприятности отодвигались за туманную завесу и казались незначительными, а по жилам струилась любовь к этому прекрасному краю и всеобъемлющая жажда дружбы с его удивительными жительницами. Всё здесь Огнемире казалось таким чудесным, таким правильным, настоящим, тёплым и родным, что она была готова побежать к берёзам, обнимать их белые стволы, плакать сладостными слезами и осыпать их нежными словами. «Какие же вы красивые, сестрицы-берёзоньки, какие нежные и светлые! Вы — мои родные! И я — ваша, до последней капли моей крови и последнего издыхания ваша! Так примите же меня в своё девичье содружество, в свой ласковый хоровод, я ж люблю вас и готова стоять за вас с мечом в руках! Я ж всю кровь свою до капли пролью, только чтоб стояли вы, сестрицы белоствольные, как прежде, и чтоб нога ворога проклятого, супостата тёмного не осквернила родную землю!»             Хотелось сочинять песни и былины. «Ой да стоит тёмный лес, тишиной объятый, ни птиц в нём не слыхать, не видно зверя дикого...» И всё в таком возвышенно-торжественном духе, да под звон струн гусельных... Что творил с Огнемирой медок колдовской, белогорский? Что за дух в неё влил, что за узы на неё наложил — отнюдь не тяжкие, а сладостные? Отчего ей хотелось остаться здесь навеки, а если потребуется — и жизнь отдать за эту землю?             Княгиня с Огнемирой по кубку осушили, а Травица — только половинку своей чарки.             — А вот и идут Стоиславушка со Своятой, — объявила она. — Идут, родимые!             Может, каким-то чутьём она ощущала их приближение? Сквозь слюдяные окна ничего толком не разглядишь, да и своим острым слухом Огнемира ничего не улавливала... Однако дверь открылась, и в дом вошли две женщины-кошки в чёрных барашковых шапках и чёрных подпоясанных кафтанах. На первый рассеянный взгляд казались они одного возраста, но, если приглядеться внимательнее, шедшая впереди кошка явно была старшей. Нет, не по признакам старения это угадывалось, скорее — по чему-то этакому в её взоре, в выражении её лица, в повадках, в походке. Её пронзительно-синие глаза с чёрными ресницами и густыми, тяжёлыми чёрными бровями были острее клинка белогорского, пронизывали сразу насквозь, до глубины сердца, до самого дна души. Первым делом они остановились на незнакомой гостье, и Огнемира ощутила лопатками будоражащий, бодрящий холодок. Лёгкий хмель с неё в мгновение ока слетел под этим удивительным взором; её как будто мгновенно оценили, прочитали, взвесили на сильной и твёрдой ладони, а потом спокойно опустили на место.             Обе кошки сняли шапки и поклонились княгине. Причёски они носили те же, что и их сестра по ремеслу, Вукела, но, в отличие от неё, украшали свои косицы подвесками-накосниками: старшая кошка носила бирюзу, младшая отдавала предпочтение тёмно-синей яшме с ярко-голубыми и коричневыми прожилками.             — Здравствуй, государыня! — проговорила старшая из оружейниц.             — И я тебя рада приветствовать, Стоислава, — поднимаясь со своего места, ответила княгиня. — Как работается?             — Трудимся помаленьку, — сдержанно молвила мастерица.             — А я к тебе по делу, о котором мы с тобой толковали, — бросив краткий взгляд в сторону Огнемиры, сказала Драгослава.             — Да уж вижу, государыня. — И Стоислава вновь посмотрела на гостью, но уже не столь пронзительно, скорее, выжидательно. — Дозволь нам сперва себя в порядок привести, а потом уж и потолкуем как следует.             — Разумеется, — кивнула княгиня. — Вы с работы пришли, это вам необходимо. Мы подождём.             Та комната, где их с Огнемирой принимала хозяйка, была главной горницей, самой лучшей и просторной комнатой в доме, а умываться да переодеваться кошки ушли в соседнюю. Поклонившись гостьям, Травица их оставила: ей было необходимо подать супруге и старшей дочери воды для умывания. Тем временем из сада прибежали Меньшата с Наградой: раз родительница с сестрицей вернулись, значит, обед сейчас будет. Взгляд княгини потеплел, она заулыбалась, поманила кошечек к себе.             — Идите, идите сюда, озорницы... Что, проголодались?             Девочки, сняв шапки и кафтанчики, сложили их в сенях и послушно подошли к государыне, которая развернулась от стола в их сторону и смотрела на них с тёплыми искорками в глазах. Погладив кошечек по черноволосым головкам, она усадила обеих к себе на колени — по одной на каждое. Глядя, как она чешет их за кошачьими ушками с кисточками шерсти, Огнемира вдруг догадалась: а государыне-то уже семью хочется. Чтоб была жёнушка-красавица и вот такие славные детишки... Оттого она, видно, и ласкала, и тискала чужую малышню — собственных озорниц мечтала на плечах катать да в снегу с ними возиться. И это наблюдение вдруг сделало княгиню для Огнемиры ещё ближе, ещё проще. Властительницу Хротэрме она никогда в подобном свете и с такого угла не видела, та всегда держала почтительное расстояние между собой и подданными, не обнаруживала перед ними обычных чувств и простых душевных потребностей. Наверно, это был её способ поддерживать свою значительность, вызывать в подчинённых почтение, как бы возвышаясь над ними на недосягаемой высоте, на могучем, как гора, подножии; Драгослава же пользовалась иными средствами — она завоёвывала сердца. И сердца эти слетались к ней, привлечённые её светом и теплом, и оставались верными, потому что и она никогда не подводила, не разочаровывала их.             — Меньшата, Награда! Не докучайте государыне, — строго сказала вернувшаяся Травица.             — Что ты, хозяюшка! Они мне вовсе не докука, а радость, — ответила княгиня, ероша кошечкам чёрные шапочки волос.             Травица на миг потупилась, потом промолвила с теплом в голосе, мягко, душевно и откровенно:             — Ладушка тебе надобна, государыня...             Это было очень личное замечание, но Драгослава не сочла его неуместным или дерзким. Вздохнув, она улыбнулась.             — Нужна, хозяюшка... А кому ж не нужна?             Спустив кошечек с колен, она проводила их задумчивым взглядом. Те побежали на кухню — проверять, как там обстоят дела с обедом, потому что вкусные запахи уже дразнили нестерпимо. Вскоре послышался возмущённый девичий голос:             — Меньшата! Ну-ка, руки прочь от пирога! А ты, Награда, к рыбе не лезь! А ну, брысь отсюда обе!             Княгиня не удержалась от смеха, Огнемира заслонила рукой улыбку. Вскоре девочки прибежали назад, жалуясь родительнице:             — Матушка, сестрица Радоня нас прогнала!             — И правильно сделала, нечего под ногами путаться, — сказала Травица. — Сейчас уже обедать будем, потерпите! Сядьте на лавку и не ёрзайте!             А Огнемира про себя отметила: значит, старшую девушку звали Радоней. А ещё она услышала из уст хозяйки новое слово — приспешня. Во дворце у князя Воронецкого помещение для приготовления пищи звалось поварней, а здесь, в Белых горах, стряпнёй занимались в приспешне. Яства не просто готовились, они «спели», «поспевали» — то есть, как и плоды сада, огорода и поля, становились готовыми к употреблению в нужный срок, только созревать им помогали не солнце, земля и влага небесная, а печка-кормилица да умелые руки хозяюшки.             Вскоре появились обе оружейницы — умытые, облачённые в чистые рубашки и синие кафтаны с серебряной вышивкой. Младшая внешне очень походила на старшую, только лицо у неё было мягче, да и глаза — не столь пронизывающие. Молодые и ясные, они были распахнуты навстречу миру с жадностью и нетерпением, словно желали его объять и всё на свете познать. На миг они с любопытством задержались на гостье, а потом устремили свой внимательный взор на княгиню. Та приподнялась с места, а кошки ей поклонились. Это было знаком, что подачу обеда можно начинать, и Травица мягко и бесшумно поплыла в приспешню, то есть, кухню.             — Не откажитесь отобедать с нами, гостьи уважаемые, — молвила Стоислава.             — Да как тут откажешься, когда в доме такой дух заманчивый витает! — со смехом ответила белогорская правительница.             Младшая оружейница улыбнулась во весь свой набор великолепных кошачьих зубов, а глава семейства степенно заняла своё место за столом.             — И то правда, государыня, — согласилась она. — Перед стряпнёй моей драгоценной супруги устоять невозможно, да и дочки, Радоня с Румянкой, искусницами растут, матушкино умение перенимают.             — А наследница твоя как — тоже искусство твоё воспринимает? — спросила княгиня.             — А то как же! — Стоислава глянула на дочь-кошку, кивнула с одобрением. — Почитай, уж готовая мастерица.             Решив, что сейчас подходящий момент, чтобы сказать приятные слова, Огнемира прервала своё затянувшееся молчание:             — Коли государыня позволит, тоже словечко хотелось бы молвить...             Княгиня кивнула, и Огнемира продолжила:             — Хочу поблагодарить мастерицу Стоиславу за колечко. Удивительная волшба в нём заключена! И красоты оно неописуемой, конечно же.             — То не меня, то Свояту благодари, — ответила Стоислава. — Это она колечко изготовила.             — Вот как, — пробормотала Огнемира, несколько смутившись. — Что ж, тогда Свояте моя благодарность и восхищение!             — Носи на здоровье, сестрица, — отозвалась молодая кошка. — А ты что же, совсем с такой волшбой не знакома? Сила Огуни-то в тебе, вижу, есть, и немалая. А волшбу, выходит, не знаешь?             — Так уж вышло, что во мне пока одна сила, без умения, — признала Огнемира. — Для того я в Белые горы и пришла, чтобы научиться.             Своята переглянулась с родительницей. Губы той остались сомкнутыми, храня многозначительное молчание, а вот какие думы скрывались за её высоким лбом, плавно перетекавшим в гладкий череп — то оставалось тайной.             А тем временем показалась Травица, неся на большом блюде румяный круглый пирог с защипанными косичкой краями, украшенный фигурками из теста в виде рыбок. Очевидно, и начинка была рыбная. Его корочка соблазнительно поблёскивала, смазанная перед запеканием яйцом. Юные кошечки нетерпеливо заёрзали, облизываясь, у Свояты оживлённо заблестели глаза, а глава семейства посмотрела и на супругу, и на произведение её искусных рук со сдержанной лаской и одобрением.             — Ох ты, какой красавец! — похвалила княгиня пирог. — На середину стола его ставь, хозяюшка. Он должен быть украшением трапезы!             Травица торжественно водрузила пирог посередине, выпрямилась и окинула сидящих за столом сияющим взором. Она предвкушала, как они будут наслаждаться её стряпнёй, в которую она вложила свою душу, свою любовь и заботу, и сияла торжеством хозяйки, которая была счастлива оттого, что приготовленная ею пища насыщает и радует её близких.             Следом за пирогом внесли большущую рыбину, запечённую целиком на подушке из лука и с начинкой из репы, капусты и можжевеловых ягод. Подражая матушкиной плывущей походке, Радоня вошла с блюдом в руках и поставила его ближе к княгине.             — Красота какая, — не скупилась на хвалу Драгослава. — Это ты пекла, Радонюшка?             — Угадала, государыня... Я пекла, — еле слышно пролепетала девушка и залилась маковым румянцем.             — Искусная ты хозяюшка, — с теплом в замерцавших глазах проговорила княгиня.             Радоня раскраснелась ещё жарче и стрелой метнулась назад, в приспешню. А Огнемира заметила взгляд Травицы, до которой, кажется, начало доходить, кто настоящая виновница дочкиного смущения, кто на самом деле вогнал её в краску перед приходом оружейниц. Совсем другими стали глаза родительницы, гораздо более благосклонными, а ещё в их глубине мерцала искорка надежды, что, может быть... Впрочем, знаков ведь как будто не было? Кто их знает... Порой бывало, что и не с первой встречи двух суженых знаки проявлялись, порой требовалось поглубже в душу девичью заглянуть, чтобы чувства её пришли в волнение и вылились в судьбоносный обморок. Да, понять хозяйку снова было вполне можно. Одно дело — какая-то незнакомая и вызывающая смутные опасения гостья, и совсем другое — государыня.             Румянке доверили принести блины с мясом. Мясная начинка мелко рубилась, чуть обжаривалась с луком и морковкой и заворачивалась в блинчики, которые также обжаривались в масле до хрустящей румяной корочки. Девочка вошла в горницу уже красная до ушей от осознания возложенной на неё ответственности; она уже сегодня сплоховала, подавая гостье кубок, так что сейчас надо было всё сделать безупречно! Её глаза, широко распахнутые и напряжённые, были прикованы к горке блинчиков на блюде, ничего более вокруг себя она не видела, а когда под ноги не смотришь — так и до беды недалеко. Оступившись, Румянка вскрикнула и пошатнулась, блюдо накренилось...             И было подхвачено Огнемирой. Молниеносный бросок — и блюдо благополучно приземлилось на её подставленные руки, ни один блинчик не упал на пол. Всё случилось так быстро, что Огнемира сама не поняла, как выскочила из-за стола; опомнилась она уже с блюдом на вытянутых руках и в коленопреклонённой позе перед Румянкой, которая, споткнувшись, едва не упала. Девочка так и застыла: туловище было наклонено вперёд, руки протянуты к блюду, а ноги остановились в положении выпада — одна согнута в колене, вторая отставлена назад. В её вытаращенных глазах замерла смесь ужаса и отчаяния, брови вскинулись домиком, а рот перекосился.             Со стороны казалось, будто Румянка с Огнемирой внезапно застыли посреди какого-то странного танца с блинами, в ходе которого блюдо перекидывалось между ними. Огнемира успела заметить, как матушка Травица провела ладонью по лицу, возвела глаза к потолку и покачала головой.             — Вот так быстрота! — искренне восхитилась княгиня, когда Огнемира поднялась и поставила блюдо на стол.             А матушка Травица проговорила с досадой:             — Ох, Румянка... Тебя хоть не подпускай к стряпне!             У девочки задрожали губы, глаза наполнились слезами. Она сегодня и так натерпелась переживаний, а тут ещё матушкины слова ударили по её натянутым, как струнки, нервам.             — И не буду! Не буду подходить, — расплакалась она. — Я всё порчу... Я непутёвая!             Своята протянула к младшей сестрёнке руки:             — Румянушка, солнышко, ну что ты, что ты... Никакая ты не непутёвая, не говори так! Иди сюда, ягодка, иди ко мне...             Девочка, всхлипывая, прильнула к старшей сестре-кошке, и та усадила её к себе на колени, успокоительно обнимая и поглаживая по лопатке.             — Ты матушке с сестрицей обед готовить помогала? — ласково спросила она.             — Помогала... — У Румянки вырвался сильный всхлип.             — Тихо-тихо-тихо, — прошептала Своята, легонько и нежно похлопав её по спине. И, продолжая успокоительный разговор, расспрашивала дальше: — А что ты помогала готовить?             — Я пирог яйцом смазывала... И лук с морковкой чистила, а потом крошила... И косточки из рыбы вытаскивала, — рассказала Румянка. — Я всё-всё вытащила, сестрица, ешь смело!             — Ну, вот видишь, какая ты умница, — сказала Своята, нежно смахивая с её щёк слезинки. — И вовсе не непутёвая.             Обняв сестрёнку и прижав к себе, молодая кошка укоризненно посмотрела на матушку. Её взгляд как бы говорил: «Ну, зачем ты так!» Матушка Травица уже сама сожалела о своих резких словах, а потому подошла, взяла дочку за руку и зашептала:             — Ну всё, всё... Пойдём, умоемся... Пошли, дитятко...             Она увела её умываться и успокаиваться, и все наконец заметили Радоню, которая всё это время стояла с горшком в руках. Происшествие с блинами застигло её в дверном проёме.             — Ну, что там у вас ещё припасено? Ставь, доченька, поскорее, да будем наконец обедать, — поторопила её старшая оружейница.             Девушка поставила на стол кисель с сушёной земляникой, от которого исходил чарующий, ягодно-летний дух. Все предыдущие блюда были основными, а это — на сладкое.             За обедом Огнемира получила истинное наслаждение, испытала праздник живота. В пироге таяла и исходила соком нежная розовая начинка из рыбы без единой косточки (не обманула Румянка, на славу постаралась!), также ей достался хороший кусок запечённой рыбины (вот тут косточки пришлось самой вытаскивать), хрустящих блинчиков с мясом прожорливая дочь Огуни умяла штук пять или шесть, а миска земляничного киселя стала превосходным лакомством, оставленным напоследок. В нём чувствовалась медовая сладость, а аромат ягод Огнемиру очаровал. Выпили ещё по кубку вишнёвого мёда, и обед подошёл к концу. Меньшата с Наградой опять убежали играть в сад, матушка Травица с дочками занялись домашними делами, а оружейницы с княгиней и Огнемирой остались за очищенным от посуды столом для разговора.             — Что ж, вижу я в тебе силу Огуни, — молвила Стоислава, пронизывая Огнемиру взором. — Признаться, никого ещё не видела, одарённого ею столь щедро. За всё время, пока существует кузнечное искусство белогорское, побывать во чреве огненной матери из всех нас удостоилась только Смилина, да вот теперь ещё ты нашлась. Дай-ка мне руку.             Огнемира вложила руку в протянутую ладонь оружейницы. Ладонь была жёсткая, пожатие сомкнулось со стальной силой, и Стоислава потребовала:             — Огня дай. Весь, какой есть, покажи.             Огнемиру не нужно было просить дважды. Огоньку она дала от души, щедро, так что её рука сначала раскалилась докрасна, а потом и до белого каления дошла. Ни единый мускул не дрогнул в лице Стоиславы, она с сурово сжатым ртом и немигающим взглядом выдерживала запредельный жар.             — Я же сказала, всё давай, что есть, — повторила она.             Огнемира поддала ещё жару, потому что у неё и правда в запасе ещё было, чем удивить мастерицу, ещё не всю огненную мощь подземной матери она выложила. Пошёл дымок, а затем и язычки пламени заплясали вокруг соединённых в пожатии рук, и Стоислава сказала:             — Будет.             Огнемира разжала руку и убрала огонь. Она беспокоилась: не нанесла ли она оружейнице ожогов? Уж очень тревожный дымок пошёл, хотя палёной плотью не пахло, а только раскалённым металлом. Стоислава раскрыла ладонь и показала пятна, которые оказались не ожогами, а окалиной. Стряхнув её и задумчиво потирая ладони друг о друга, она молвила:             — Ты всё-таки не всё выдала, но я дальше пытать не стала, и так понятно. Ты воистину дочь Огуни: мера, которой тебе сила отмерена, даже для нас, белогорских мастериц, слишком велика.             — Я... Я могу надеяться, что ты примешь меня в учёбу, уважаемая Стоислава? — спросила Огнемира с некоторой робостью. Сила этих глаз, алмазно-твёрдых и ослепительно ясных, придавила её всей тяжестью Белых гор, всей их многовековой мощью и мудростью. Оробеешь тут!             — От такой редкой ученицы любая наставница не отказалась бы, — проговорила Стоислава.             — Так ты берёшь её? — с некоторым нетерпением вмешалась княгиня.             Несколько мгновений оружейница теребила пальцами подбородок, а между её тяжёлых бровей пролегла задумчивая складка.             — Кое-чего в ней всё-таки недостаёт, — сказала она наконец.             — Чего же? — желала знать Драгослава.             — Лалады, — ответила мастерица. — Волшба наша и наша сила состоит из силы двух богинь — Огуни и Лалады. Огунь тут есть, а второй не хватает. И вот ежели бы её добавить, тогда бы было самое оно. Цены бы ей не было!             Подумав, княгиня спросила:             — А ежели её к девам отвести и обряд провести? Примет её Лалада в своё лоно — вот и будет то, что надо.             — Оно, конечно, можно... Можно попробовать, — задумчиво промычала Стоислава, всматриваясь в Огнемиру. — Оставь её здесь, государыня, не будем тебя более от дел отрывать, сами к девам сводим. И ежели всё получится, доложим тебе.             — Хорошо, — кивнула княгиня. — Ну, тогда на этом разговор закончим, да пойду я. Благодарю тебя, Стоислава, за тёплое гостеприимство, а твою жёнушку — за обед превосходный. Оставляю тебя в надёжных руках, — добавила она, опустив ладонь на плечо Огнемиры и дружески потрепав. — Есть во мне вера, что всё получится.             Все поднялись на ноги. Кошки и Огнемира поклонились государыне, и та исчезла в проходе.