Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            — К девам Лалады с утра пойдём, — решила Стоислава. — Сегодня надо дела в кузне доделать, чтоб завтрашнее утро освободить.             — А если всё получится, ты возьмёшь меня в учёбу? — спросила Огнемира. Её беспокоил исход завтрашнего визита к служительницам, от которого зависело так много. Да что там — всё зависело.             Стоислава хмыкнула, и пронизывающая суровость в её глазах вдруг сменилась добродушным улыбчивым светом.             — То есть, тебя даже переход в другую веру не смущает? Настолько ты хочешь учиться? С обрядом ты перейдёшь под руку Лалады, под её покровительство. Конечно, твоя главная матушка — это Огунь, таковой она и останется, а Лалада будет ещё одной твоей покровительницей, но ведь прежде ты была под другой богиней.             Огнемира несколько мгновений молчала, стиснув зубы, а потом тихо, но твёрдо ответила:             — Мастерица Стоислава, у меня нет пути назад. Я пришла за клинком, и если для того чтобы выковать его, мне требуется стать дочерью Лалады, значит, я стану ею. В моём сердце уже поселилась любовь к этой прекрасной земле, и чтобы стать её частью, мне остаётся только покориться её богине. Я принимаю это как неизбежность. Такова моя доля, которую я избрала, решив идти дорогой правды. И если эта дорога требует от меня такого выбора, я его делаю.             Обе оружейницы переглянулись, и старшая из них проговорила с особенным, тёплым светом в глазах:             — У меня отчего-то нет сомнений, что Лалада примет такую дочь. Путь, который ты избрала, не все могут осилить... Но в твоём сердце живёт любовь, она-то тобой и движет. А Лалада и есть любовь. Что ж, завтра увидим... Оставайся пока дома, сегодня в кузню мы не можем тебя взять, а завтра, как сила Лаладина войдёт в тебя — добро пожаловать.             На том они и простились до вечера. Оружейницы ушли на работу, а Огнемира, постояв у окошка в раздумьях, направилась на поиски матушки Травицы.             Она нашла её за работой в светёлке: хозяйка вышивала рубашку. Вскинув взгляд на остановившуюся в дверях Огнемиру, она спросила:             — Чего тебе?             Она уже не была настороженной и строгой, и вопрос её прозвучал приветливо и буднично, словно Огнемира была членом семьи, одной из домочадцев, будто она уже жила здесь целую вечность, родная и знакомая.             — Я... — Огнемира изначально хотела попросить у неё какой-нибудь работы, чтоб не сидеть без дела: воды натаскать, дров наколоть или ещё чем-то подсобить, но сердце вдруг заставило её сказать другое: — Хозяюшка... Матушка Травица... Ты позволишь мне звать тебя матушкой? Мне почему-то хочется тебя так звать...             С каждым словом она подступала всё ближе к Травице, а когда смолкла, её колени согнулись, и она опустилась у её ног, глядя в её светлое и прекрасное лицо снизу вверх.             — А ты разве сирота? — Пальцы Травицы протянулись, и она легонько тронула щёку Огнемиры.             — Я точно знаю одно: я сирота без Белых гор, — тихо, но с глубоким искренним чувством проговорила та. — Едва я ступила на эту землю, она что-то сделала со мной... Она вошла в меня, в мою душу и сердце. И этот дом... Я себя чувствую в нём так, будто долго-долго скиталась и наконец вернулась к родному очагу.             — А Стоислава что сказала? — Пальцы хозяйки дотронулись до другой щеки Огнемиры.             — Мы завтра утром к девам Лалады пойдём, — осторожно завладевая рукой Травицы и бережно сжимая её пальцы, ответила Огнемира. — Обряд надо провести, чтобы Лалада приняла меня в своё лоно. И если она примет, мы пойдём в кузню, и я стану учиться.             Травица с ясной и тёплой улыбкой кивнула.             — А пока тебе заняться нечем? — с грудным мягким смешком угадала она.             — Так точно, матушка, нечем, — ощущая сердцем распускающийся цветок ответного смеха, сказала Огнемира. — Может, что-нибудь сделать надо? Чем-то помочь? Ты скажи, если что-то надо, я всё сделаю.             Травица подумала и сказала:             — Рыбки бы свежей надо добыть, кончилась вся. Вы, обжоры мои, всё слопали: и пирог прикончили, и от рыбы печёной одни косточки остались, и блинов нету больше... На ужин я, пожалуй, из творога что-нибудь сготовлю и кашу какую-нибудь сварю, а на завтрашний обед что стряпать? Стоиславушка со Своятой уж так рыбку любят — каждый день им её подавай!             Семь ртов было в семье, теперь вот Огнемира восьмым добавилась. Она решительно поднялась на ноги.             — Хорошо, матушка, сделаю. А чем ловить? Удочку или сеть дашь?             Травица рассмеялась:             — Кошки зубами ловят! В воду ныряют и пастью рыбу хватают. На вот, корзину держи... — Поднявшись и принеся названный предмет, хозяйка со смешком вручила его вытаращившей глаза Огнемире. — Чего глазами хлопаешь? Сама ж вызвалась помочь — так давай! Корзину рыбы добудешь — как раз будет на завтрашний обед.             — Хорошо, матушка, я... Я постараюсь, — пробормотала Огнемира. — А где ловить-то? Покажи на первый раз, а то я тут ещё ничего не знаю, никаких мест. Куда через проход идти?             Травица, накинув шубку, отвела её на реку.             — Тут и лови. Помнишь, какую рыбу ела, целиком запечённую? Вот такую и добывай. Налимом она называется.             С этими словами она исчезла в проходе, а Огнемира, поставив на заснеженный берег корзину, озадаченно почесала в затылке. Вкусно и легко было рыбку есть, а вот как её раздобыть? Не так-то просто! Но раз уж вызвалась, сама на работу напросилась — изволь слово держать.             Река была покрыта крепким льдом. Огнемира, блуждая взглядом по горным вершинам в туманной дымке облаков, присела на корточки. Она то теребила, поглаживала пальцами край корзины, то задумчиво щурилась вдаль, пытаясь придумать, как к выполнению задачи подойти. Молчали сосны, отягощённые снежными шапками, ничего не могли ей подсказать...             Помедлив ещё немного, она разулась, потом начала скидывать одежду. Ну что, нырять, что ли? В ледяную-то воду! Ну да ладно, ничего, внутреннего жара ей должно хватить, не замёрзнет, хоть и мало приятного в таком купании. Вся одежда осталась на снегу, обнажённая Огнемира вышла на лёд и начала проплавлять своим огнём полынью. Струя пламени из её руки быстро проделала в ледяном покрове дыру, достаточную для ныряния, и Огнемира остановилась на краю, глядя в тёмную глубину. Где-то там должна быть добыча...             Она знала, что рыба по-разному зимует. Какая-то покрывается слизью и закапывается в ил, впадая в подобие спячки, а какая-то вполне бодрая и в морозное время года. Вот только как до неё добраться? Огнемира припомнила вид рыбины, поданной на блюде, но не была уверена, что сможет опознать её живую. Хотя... А кольцо?!             Точно, княгиня ведь говорила, что можно с его помощью перемещаться к предметам, образ которых знаешь... Так почему бы не облегчить себе задачу, открыв проход прямо к месту обитания искомой рыбы? Огнемира, заулыбавшись от этой счастливой мысли, покрутила на пальце кольцо и проговорила:             — Ну что, колечко, попробуем? Поможешь ты мне рыбку найти?             «Лишь бы с пальца не соскользнуло», — мелькнула мысль, перед тем как Огнемира, набрав воздуха, устремилась в открывшийся проход.             Радужный тоннель выбросил её в сумрачную толщу сковывающей, обжигающе-ледяной воды. Сквозь лёд проникало мало света, но всё же Огнемира своим острым зрением различила перед собой колышущееся продолговатое тело рыбы с пятнистым рисунком на коже. На её нижней губе торчал один усик, а размером она была, наверное, с руку Огнемиры от плеча до кончиков пальцев. Запечённая рыбина была заметно поменьше, а этот здоровяк, видно, плавал дольше, а потому за более долгую жизнь хорошо откормился, заматерел. Его плоская, приплюснутая и тупоносая морда с круглыми тёмными глазками не выражала ничего. Внезапного появления Огнемиры он явно не ожидал, но не растерялся и рванул от неё прочь, извиваясь и работая своим мощным телом.             «Нет, дружок, не уйдёшь!» — И она, охваченная азартом, устремилась следом за ним.             Плавала Огнемира отлично, но всё-таки до рыбы ей было далеко. Она упустила этого красавца, потому что уже не было сил дальше задерживать дыхание, и пришлось открыть проход на берег. Очутившись снова на снегу, она раскочегарила свою внутреннюю «печку», чтобы обсохнуть, согреться и собраться с духом для новой попытки. Под её босыми ногами плавился снег, и она стояла в луже воды, сквозь которую уже начала темнеть земля.             Нет, просто так этого оставлять она не собиралась. Этот зверюга должен попасться! Более молодая рыба, может, и повкуснее будет, но зато этот — здоровенный. Пожалуй, всю корзину займёт, и рыбалку можно будет на этом закончить.             Огнемира снова устремилась в проход — теперь уже именно к этой рыбине, куда бы та ни успела уплыть. И столкнулась с ней прямо нос к носу в толще сумрачной холодной воды!             Долю мгновения, которая показалась Огнемире вечностью, они смотрели друг на друга, а потом золотые когти сверкнули, удлиняясь и становясь острыми, смертоносно загнутыми. Схватив склизкую рыбину обеими руками, Огнемира сжала её изо всех сил, чтобы та не смогла вырваться из когтистой хватки, после чего уронила себя в проход. Толстый слой слизи не помог налиму выскользнуть, золотые когти впились в него прочно. Охотница и жертва упали на снег одновременно.             Огнемира открытым ртом жадно втянула воздух. Рыбина билась на снегу, чудовищная и мощная, блестящая от слизи, но не так уж долго ей оставалось жить. У Огнемиры даже ножа с собой не было, чтоб приколоть её и прекратить мучения, поэтому следовало скорее доставить добычу домой и там уже разделаться с ней. Весом она была, пожалуй, с полуторагодовалого ребёнка.             Глядя на полынью, Огнемира шумно переводила дух. Мелькнула мысль: а может, не останавливаться на этом? Один огромный налим — хорошо, красиво, но не помешало бы к нему в компанию добавить ещё кого-нибудь. Кольцо здорово облегчало ей труд, не требовалось долго плавать подо льдом в поисках добычи — любо-дорого так рыбачить. Нужно было только сцапать рыбину покрепче, закогтить её хорошенько, чтоб не ускользнула, да и обратно в проход — на берег.             Ну что ж, если уж взялась приносить пользу, то надо делать это как следует, решила Огнемира, поднимаясь. Новый бросок в проход, доля мгновения на то, чтобы увидеть и опознать добычу — и вот уже в когтях билась вторая рыбина, поменьше. В третий раз Огнемира выловила совсем небольшого налимчика, в четвёртый и пятый — средних. Высушив жаром Огуни кожу и согревшись, она принялась одеваться. Задание можно было считать выполненным успешно.             Рыбин меньшего размера она затолкала в корзину, а самого большого налима зажала под мышкой. Ох и тяжеленный же! Со своим уловом Огнемира шагнула в проход и очутилась на кухне, где Травица уже месила тесто для творожных ватрушек. Увидев Огнемиру с добычей, она одарила её тёплой лучистой улыбкой.             — А, уже наловила рыбки? Ну, молодец. Добытчица!             Отлепив комок теста от рук, она подошла, чтобы осмотреть добычу. Показывая на рыбин в корзине, хозяйка деловито принялась рассуждать:             — Ну, эти на пирог пойдут. А что я с вот этим, здоровущим, делать буду? — И Травица со смешком подёргала этого зверюгу за хвост.             Ещё живой налим так трепыхнулся, что женщина взвизгнула и засмеялась. Огнемира подсказала:             — А ты его на пласты, матушка, нарежь и так испеки.             — Придётся, видно, так и сделать, — согласилась хозяйка. — Ну, умница, Огнемирушка. Сделай-ка тогда ещё дело — спусти их всех в ледник, прямо на лёд положи и снежком сверху хорошенько присыпь. Там они до завтра полежат.             Погреб-ледник был устроен позади дома. Над землёй возвышалась небольшая постройка в виде полукруглого холмика с дверцей, лестница вела вниз примерно на два с половиной человеческих роста. Стенки хранилища были каменными, а на дне располагалась кирпичная ёмкость, в которой и лежали глыбы льда. Летом лёд добывали высоко в горах. Талая вода из погреба отводилась по проложенной в земле глиняной трубе.             Корзину Огнемира поставила прямо на лёд, обильно пересыпав рыбу снегом, а самому большому налиму устроила на ледяных глыбах ложе из елового лапника и тоже укрыла снежным «одеялом». Во дворе рыбу оставлять не стоило: птицы или иная живность могла улов попортить, да и застынет на морозе, а в леднике она только хорошо охлаждённой останется. Поскольку употреблять её в пищу предполагалось в ближайшее время, морозить её не имело смысла.             Радоня с Румянкой в светёлке занимались рукоделием: старшая девушка учила младшую сестрицу какому-то узору белогорской вышивки. От матушки Травицы Радоня многое переняла и уже могла сама обучать — в помощь родительнице, у которой, как известно, не сотня рук. Дел по хозяйству много: стряпня, стирка, шитьё, уборка, да ещё и за скотиной, и за птицей надо ухаживать. А весной и летом добавлялся сад-огород, работа в поле. И как хозяюшка всё успевала? Одной стряпни на всю семью сколько! Казалось бы, целую гору еды на обед приготовила Травица с дочками, а уже ничего и нет, всё смели, к вечеру опять печь-варить... Без помощниц никак, вот и трудились дочки, попутно обучаясь всему необходимому.             — Огнемирушка, водицы принеси! — тем временем попросила хозяйка. — Думала, на сегодня хватит, а сейчас стирать взялась — маловато оказалось.             С радостью готовая услужить, Огнемира притащила от колодца несколько вёдер воды. Чтоб дело шло быстрее и удобнее, она прямо в стиральной лохани нагрела воду своим жаром.             — Вот как славно! — удивлялась и хвалила Травица. — Ну и горячая же ты, Огнемирушка, с тобой и огня не надо! Хоть блины на тебе пеки! — И весело засмеялась от пришедшей в голову мысли: — Слушай, а ведь и правда! Можно как-нибудь испытать. Ежели тебе сковородку на руки поставить, будет блин печься?             — Думаю, ещё как будет, матушка, — улыбнулась Огнемира.             Когда стирка была закончена, хозяйка хотела отправить дочек полоскать на речку, но Огнемира вызвалась исполнить и эту работу, не желая, чтобы те морозили руки в ледяной воде. Ей сразу вспомнилась Веснянка, и сердце опять ёкнуло от пронзительной жалости. Как она там сейчас? Подкармливает ли её кто-нибудь? Скорее всего, некому...             Выполоскав и отжав выстиранное, Огнемира ещё и высушила его своим жаром. Травица не могла нарадоваться такой помощнице. Привлекла она её по хозяйству, конечно, крепко, но Огнемира была только рада оказаться полезной.             Ещё и нянькой ей довелось поработать: Меньшата и Награда норовили сбежать через проход, чтобы резвиться на белогорском просторе без помех в виде строгой матушки. Играть им разрешалось пока или в саду, или на улице неподалёку от дома, чтоб быть на виду у родительницы, но время от времени они всё-таки удирали.             — Огнемирушка, ты уж пригляди за малыми немножко, а то уж больно шустрые они, — попросила Травица. — По селу им бегать можно, а далеко в горы или в лес пока нельзя их одних отпускать. Мало ли, что с ними приключиться может.             Чтобы удерживать непоседливых кошечек в поле зрения матушки, пришлось Огнемире возглавить их шумные игры. Дабы не ломать в саду драгоценные кусты, они перебрались за ограду — там и развлекались вовсю. Огнемира и в снежки с ними играла, и башню снежную они построили, обнесённую стеной, а потом играли во взятие крепости. Боевой опыт пригодился Огнемире и здесь, и крепость Меньшата с Наградой учились брать по всем правилам военного искусства.             Крепость получилась прекрасная, и к ним подтянулись ребятишки с соседних улиц. Конечно, они не могли не заметить, что идёт какая-то очень увлекательная игра, и прибежали посмотреть, а потом захотели присоединиться. Огнемира разделила их на два лагеря — защитников крепости и атакующих. В итоге крепость не только взяли, но и с землёй сровняли.             Облепленная ребятнёй, точно яблоня спелыми плодами, Огнемира со смехом кружила их. Развалины крепости были разобраны на метательные снаряды, и образовалась всеобщая необузданная свалка, в которой можно было получить комком снега в лицо откуда угодно. Уже не было воюющих сторон, никаких «своих» и «врагов» — сплошной гвалт, писк, визг и броски снежками в кого попало.             Потом были какие-то догонялки, салки и пятнашки. Огнемире, немного уставшей от этой кутерьмы, захотелось перевести дух, и она прислонилась к чьей-то ограде, наблюдая за детской беготнёй. Главное — уследить за своими двумя озорницами, за ними она преимущественно и приглядывала. Конечно, приходилось ей и разнимать дерущихся, восстанавливая порядок, и успокаивать ревущих. Здесь была кошачья мелюзга разных возрастов, от совсем несмышлёной малышни до почти подростков. Кошечки постарше, впрочем, уже не так часто и не так много участвовали в играх, им полагалось уделять больше времени серьёзным делам и занятиям: грамоте учиться, по хозяйству помогать или начинать ремесло осваивать.             — Меньшата! Награда! Матушка домой зовёт!             Это кричала Румянка, вышедшая за ограду в матушкиной шерстяной накидке на плечах. Если бы не Огнемира, кошечки и ухом своим пушистым не повели бы, а так она отловила обеих, сгребла под мышки и зашагала с ними к дому. Те визжали и болтали ногами, но Огнемира осталась неумолима.             — Не хотим домой! — вопила Меньшата.             — Хотим гулять! Остальные ещё гуляют! — вторила ей Награда, да ещё и по-кошачьи подвывала. Вой у неё, впрочем, получался смешной, котёночий.             — Матушка сказала домой — значит, домой! — отрезала Огнемира, шагая по дорожке.             Так она и вошла в дом, зажав их под мышками. Волшебные слова «скоро ужинать» немного примирили кошечек с окончанием прогулки.             — Благодарю, что приглядела за ними, Огнемирушка, — сказала Травица. — Уж больно хлопотно с ними, а работы много, за всем не уследишь.             И творожные ватрушки, и каша с дроблёными орехами и сушёной смородиной были к ужину готовы. Но следовало дождаться с работы оружейниц, чтобы всем вместе усесться за стол.             А те сегодня задерживались: вероятно, чтобы освободить завтрашнее утро, им пришлось поработать сверх обыкновенного. Младшие дети уже ныли, прося кушать, и матушке то и дело приходилось их призывать к терпению:             — Да подождите вы! Вот придут матушка Стоислава с сестрицей Своятой, тогда и будем ужинать.             Наконец труженицы появились. Старшая из кошек-оружейниц кратко кивнула Огнемире и пошла с дочерью совершать омовение и переодеваться. По обыкновению, воду им подавала Травица. Не потому что кошки сами не могли взять себе воды, просто это был своего рода вечерний обычай, знак ласки и заботы, этакое молчаливое общение, любовное взаимодействие между ними. Огнемире подумалось, что и она сама была бы не против, если бы после тяжёлого рабочего дня её любимая ладушка поднесла ей водицы умыться, а потом ещё и полотенце подала с ласковой улыбкой и светом в любящих глазах. Здесь любимая была не в качестве служанки, этакой «подай-принеси», о нет! Это был обмен нежностью и теплом, знак того, как возлюбленная уважает и ценит тяжёлый труд супруги на благо и своей семьи, и Белых гор в целом. Да, ещё многое Огнемире предстояло понять и усвоить, чтобы окончательно стать здесь своей, родной — кровь от крови и плоть от плоти земли Белогорской.             Лишь печаль и тревога о Косане омрачали начинающуюся белогорскую жизнь Огнемиры. Дорого бы она дала за то, чтобы и её ненаглядная ладушка была здесь, вместе со всеми, в тепле и безопасности, подальше от проклятой Роинге с её тёмной силой... Место любимой было здесь, рядом с Огнемирой, хотелось наплевать на всё, рвануть туда через проход и... Что? Выкрасть княжну? Но хитрая Роинге сразу догадается, кто Косану умыкнул, всё поймёт и начнёт плести тёмную сеть своей губительной волшбы в сторону Белых гор. Ещё и новой, второй родине Огнемиры придётся вступать в это противостояние... Роинге, уже ставшая советницей князя Орельца, могла такого ему насоветовать! Ещё начнёт подбивать его пойти войной на Белые горы... Да мало ли, что могло взбрести ей, одержимой Неназываемым, в её безумную голову! А князь, похоже, уже как кукла в её руках — что Роинге нашепчет, то он и исполнит.             Словом, Огнемиру разрывали противоречивые стремления: с одной стороны — как наладить своё личное счастье, как переправить возлюбленную в светлое и безопасное место, а с другой — необдуманные и пылкие, порождённые чувствами поступки могли повлечь за собой последствия на государственном уровне. Как же этот мучительный узел распутать, как решить эту задачку и дров не наломать? И свою любовь спасти, и белогорскую княгиню не подставить под что-нибудь нехорошее? Это было извечное противоборство сердца и разума, чувств и долга, личного и государственного.             Пылкое, жаждущее любви и личного счастья сердце шептало: наплюй на всё, делай, как хочется тебе, спасай то, что тебе дорого, своя рубашка ближе к телу, а государыня как-нибудь выкрутится, что-нибудь придумает... А долг тихо, сурово возражал: погоди, не горячись! Если ты будешь думать только о себе, о своих нуждах, всё кончится тем, что ты подведёшь государыню, предашь и подставишь её, навлечёшь беду на прекрасную землю, дочерью которой ты хочешь стать.             В том и разница между чувствами и долгом: чувства — личные, а долг мыслит шире, летает выше, как птица горная, и с высоты видит то, к чему чувства в горячности своей слепы.             Но правильно ли жертвовать чувствами во имя долга? Ставить благополучие своего края выше своего собственного счастья? Родину спасать, а свою любовь оставить на погибель? Не было правильного ответа у этой задачки, невозможно было выйти сухой из воды, без потерь и боли. Что так, что эдак — одно обретёшь, а другое потеряешь.             А может, решение всё-таки отыщется? Сойдутся звёзды, сложатся тропинки судьбы, и вывернет-таки дорога правды в такую сторону, где все счастливы, никто не проиграет, и не придётся проливать ни кровь, ни слёзы? Светлым лучиком во тьме безысходности мерцала эта надежда, освещая душу Огнемиры, и она лелеяла её в огненной глубине своего нутра — там, где огня больше, чтоб не мёрзла эта надежда, чтоб питалась теплом и не угасала.             — Ну, как день прошёл, родимые мои? — спросила тем временем Стоислава, восседая во главе стола. — Что хорошего было, что худого?             — Худого, родненькая моя, хвала Лаладе, ничего не случилось, — ответила Травица. — Всё хорошо, всё ладно. День хороший был: все трудились, без дела не сидели.             — И Огнемира? — Пронзительные очи оружейницы блеснули в сторону будущей ученицы.             — А как же! — с готовностью отозвалась Травица. — Уж такая трудолюбивая, ни разу за день не присела даже, вся в делах, вся в заботах!             — Отрадно это слышать, — кивнула Стоислава. И спросила, окидывая взглядом снедь на столе: — А рыбки нет?             — Да моя ж ты хорошая! — Со смешком хозяйка любовно обняла за плечи супругу-кошку, подкладывая ей в миску каши, от которой исходил тёплый, летний дух смородины. — За обедом всю рыбку съели, новой не приготовила, не успела... Завтра сделаю. Огнемирушка наловила. Видела бы ты, какого она налима здоровущего добыла! Приносит, а он живой ещё, трепыхается — меня чуть хвостом не зашиб!             — Ну что ж, славно, — одобрила Стоислава. — Кто с огоньком трудится, у того ноги на кривую дорожку не выйдут, а сердце в светлую сторону смотрит.             После вечерней трапезы глава семейства подозвала к себе младшеньких, усадила на колени, приласкала, поцеловала и почесала за ушками. Юные кошечки принялись рассказывать, как они сегодня весело играли, снежную крепость брали под предводительством Огнемиры. Проницательный взор оружейницы замерцал.             — Крепость, говорите? — проронила она, взглянув на Огнемиру. — Выходит, ученица ко мне пришла не простая... На ратной службе состояла?             — Так точно, мастерица Стоислава, — ответила та.             Одной рукой поглаживая головку дочки, второй Стоислава задумчиво теребила свой подбородок.             — На войне приходится сторону выбирать, за которую сражаешься, — заметила она. — А это порой выбор ох какой непростой... И тут уж от тебя, от твоей души зависит, на какой ты стороне. У каждой стороны своя правда. Чья правда тебе ближе, ту и выбираешь.             — Всё так, мастерица Стоислава, всё так, — проронила Огнемира.             Слова, которые оружейница роняла негромко, спокойно, задумчиво, прощупывали её, просвечивали насквозь, точно луч всевидящий, выводили наружу самое основное — её ценности, её нравственную начинку, измеряли глубину души и оценивали её чистоту. И это со стороны мастерицы не было праздным любопытством: ведь от душевных качеств и работа зависит.             А Стоислава молвила:             — Отдохнуть хочется, песни хорошей послушать... Радонюшка, возьми гусельцы, спой что-нибудь.             Исполняя просьбу родительницы, девушка взяла небольшие гусли, села на лавку, и её пальцы лёгкими, ловкими пташками затанцевали, запорхали на струнах. Негромким хрустальным ручейком заструился в тишину вечера её голос:                          То не белые лебёдушки проплыли,             То не ива нежным пухом зацвела —             То весна медовый хмель по жилам             Да по сердцу по живому разлила.                          Разбудила мне сердечко, взволновала,             И его теперь вовеки не унять!             И весны-невесты покрывало             Приласкало золотую прядь.                          Ой ты прядка-прядушка, косица,             Ты не вейся, в одиночку не плетись!             У меня ведь в жилах не водица!             От любви сердечку не спастись...                          Распустись, косица, да на воле             С ветерком пляши в последний раз!             Ждёт сердечко сладкой, милой доли —             Быть в плену у ладушкиных глаз.                          «В одиночку не плетись», — пела Радоня своей косе, покуда заплетённой по-девичьи. А ладушка придёт, и косице суждено распуститься, чтобы на её месте появились две, убранные под сеточку, как у матушки Травицы.             — Хороша песня, — молвила Стоислава. И спросила с добродушной усмешкой: — Только чего это ты, доченька, про сладкую долю запела? Уж не завелась ли у сердечка зазноба?             Огнём спелым, малиновым тронул щёки Радони румянец. А Огнемире вспомнились взгляды, которыми перебрасывалась, перестреливалась эта парочка: молодая, пригожая, холостая княгиня и дочка Стоиславы, девушка-невеста. Припомнились и слова матушки Травицы: «Ладушка тебе надобна, государыня...» А теперь вот ещё песенка девичья о предчувствии скорого прихода избранницы... Не одного ли полотна ниточки тут свивались, не одного ли веночка цветы переплетались? Уж не пахло ли тут пирогами свадебными, не звенели ли тут кубки с мёдом хмельным? Огнемира заслонила ладонью невольную улыбку, а матушка Травица сказала супруге:             — Ну, будет тебе, родненькая, не вгоняй дочку в краску. Спела и спела, что тут такого? Какая песенка первой припомнилась, ту и спела.             Оружейница поглядела на жену с понимающим прищуром, усмехнулась, но ничего не ответила. Но взгляд её с затаившимися в глубине улыбчивыми искорками как бы говорил: «Э, нет, мать, не введут меня твои речи в заблуждение! Не поются песенки просто так, их сердце подсказывает!»             Закончился день, настала пора отправляться на отдых. Для Огнемиры приготовили постель на полатях в комнате по соседству с кухней. Они представляли собой как бы дополнительный ярус, пространство под потолком, где можно было и спать, и что-нибудь хранить. Сам дом был каменный, а этот настил делался из дерева. Эта комната служила, вероятно, для разнообразных целей, у неё не было единственного назначения. В больших сундуках у стен хранилось какое-то добро, лежали свёрнутые рулонами отрезы тканей, в углу стояли мётлы и веники, рядом с ними — гусиные крылышки для более тщательного подметания и смахивания пыли, а у окна — домашний ткацкий станок.             На полати вела деревянная лесенка, по которой проворно вскарабкались Меньшата с Наградой: их место для сна было здесь. Сестрички пока не были настроены засыпать и сразу принялись возиться друг с другом — бороться и пихаться, драться подушками.             — А ну, тихо там! — послышался строгий голос матушки Травицы. — Всем спать, глазки закрывать! Кто спать не будет, тому утром орехов в меду не дам!             Кошечки сразу притихли: это лакомство они любили. Взрослые обычно в первый раз принимали пищу в обед, но для растущих детей делали исключение, подкармливая их и по утрам.             Постелью Огнемире служила тёплая подстилка, сшитая из шкур горного барана. Дали ей и одеяло, но в нём она не чувствовала надобности: и так было достаточно тепло. На неё навалился рой мыслей: о Косане, о будущем клинке, о Веснянке... Как-то там естся, как спится бедняжке? Подкормить бы сиротку белогорским калачом с мёдом... Завтрашний обряд тоже волновал её: примет ли её Лалада? Ведь без этого ничего не выйдет...             Огнемира уже начала дремать, когда послышались шепотки. Это сестрички ещё не угомонились и развлекали себя, придумывая и рассказывая друг другу сказки.             — Кому матушка спать велела? — строго прошептала Огнемира.             Сестрички притихли, заслышав её голос, а потом подползли и устроились по бокам от неё, прижавшись с обеих сторон.             — А расскажи нам сказку...             — Да не знаю я сказок, спите уже, — пробурчала Огнемира.             — Ну, Огнемирушка, ну расскажи, — канючили девочки шёпотом.             — Ну ладно, коли расскажу — будете спать? — сдалась Огнемира.             — Будем, будем... Расскажи!             Обняв сестричек и набросив сверху одеяло, Огнемира начала шёпотом:             — Жила-была одна воительница по имени Изенфред. Она умела перекидываться в волчицу. У неё была злая сестра по имени Роинге. И вот однажды их княгиня дала им задание отправиться в другой мир, чтобы разведать, как там люди живут. Приказ Властительницы надо исполнять, и они отправились туда. Только Изенфред не знала, что сестрица её задумала на самом деле. А была Роинге злой кудесницей. И хотела всех жителей той страны превратить в рабов своего Тёмного Повелителя — злого божества, которому она служила. И вот стала Роинге набрасывать свои тёмные чары на жителей княжества, а князя сделала своим послушным рабом, подчинив своей воле. У князя была дочка-красавица, княжна Косана. Они с Изенфред друг друга полюбили. Надо сказать, раньше Изенфред сама была не очень-то добрая, думала только о себе, о собственной шкуре. А любовь к княжне её изменила. И задумалась она: ведь то, что творит её сестра, может принести беду народу её возлюбленной ладушки. Не могла Изенфред этого допустить! И решила она помешать сестрице, злой кудеснице, творить её дела тёмные. Но сестрица-кудесница догадалась об этом, и чтоб Изенфред не смогла ей помешать, ударила её кинжалом в грудь и сбросила с высокого-высокого водопада.             — Она её убила? — испуганно зашептала Меньшата.             — Не совсем, — ответила Огнемира. — Под струями водопада открылась щель в земной тверди, и Изенфред упала в недра матушки Огуни. Богине недр понравилось её сердце, и она наделила Изенфред силой великой. И стала Изенфред её дочерью. Велела ей матушка Огунь отправиться в Белые горы, чтобы выковать меч, которым можно победить злую кудесницу и разрушить её замыслы тёмные. И отправилась Изенфред, а вернее, её уже звали Огнемирой, в Белые горы...             — Её звали как тебя? — послышался шёпот Награды. — А почему у неё другое имя стало?             — Да, как меня, — сказала Огнемира. — Новое имя ей матушка Огунь дала, потому что в её чреве огненном Изенфред переплавилась и заново родилась. И уже не была прежней. Прибыла она в Белые горы, чтобы там выковать меч, но вот свою ладушку, княжну Косану, ей пришлось оставить. Не могла она за ней вернуться, потому что тогда бы сестрица-кудесница обо всём догадалась и попыталась помешать ей выковать меч. Кудесницей она была хитроумной и могущественной, могла такие страшные чары сотворить, что не только Огнемире, но и её новым друзьям в Белых горах пришлось бы ох как худо! Очень тосковала Огнемира по своей ладушке и всё думала, голову ломала, как её к себе в Белые горы забрать. Но пока не могла ничего толкового придумать. Задача перед ней стояла непростая, потому что никто такого меча до сих пор не ковал. Ну, вот пока и всё, мои котятки.             — Как всё? А дальше? — разочарованно запищали сестрички. — Что дальше-то было?             — Это особенная сказка, — поглаживая их по головкам, задумчиво пробормотала Огнемира. — У всех сказок есть концы, а у этой конец ещё не придуман. Ему пока только предстоит случиться.             — А я знаю, я знаю, что дальше! — зашептала Меньшата.             — И что же, по-твоему? — усмехнулась Огнемира.             — Огнемира выковала меч, пошла и зарубила им злую кудесницу, — сказала кошечка. — Потом она забрала свою ладушку в Белые горы, и стали они жить-поживать, добра наживать!             Огнемира почесала ей за ушком.             — Мне очень хотелось бы, чтобы всё сложилось именно так, — вздохнула она. — Ну всё, котята, а теперь спать! Спать, неугомонные пушистые хвостики. Завтра мне вставать рано.             Сестрички приткнулись по бокам, притихли и вскоре засопели, а Огнемире почудился тихий вздох. Но она не шелохнулась, только ухом чутким на звук повела. Мягко, неслышно ступая, кто-то потихоньку удалился... Наверно, это была Травица, пришедшая проверить, уснули ли младшенькие. Слышала ли она «сказку»? Может, и слышала... Как бы то ни было, Огнемира чуяла кожей и сердцем, что та всё верно поняла.