Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Под утро Огнемире приснилось, что на полати забралась откуда-то взявшаяся Косана — босая и в одной сорочке. Встрепенувшись от сумасшедшей, крылатой радости, Огнемира даже спрашивать не стала, как та здесь очутилась: раз очутилась, значит, это оказалось возможным. А раз так, нечего и спрашивать, надо скорее целовать. Жадное слияние губ — и в следующий миг княжна оказалась под Огнемирой, а та, пристроившись между её раскрытых ног, вошла в неё жгутом из сияющей волшбы. Дети были где-то здесь, но вне поля зрения, Огнемира о них и не думала. Её безумно заводило страстное дыхание Косаны, её открытость навстречу ласке, её жадное желание наполниться ветвями сияющего «древа любви». Успеть бы, только бы успеть...             Они успели, сладкая вспышка состоялась, и Огнемира проснулась, обездвиженная и ошеломлённая. Рядом слышалось посапывание: сестрички мирно спали. Меньшата закинула на Огнемиру ногу, а Награда дрыхла в какой-то хитровывернутой позе, уткнувшись ей в подмышку.             Каким-то внутренним чувством Огнемира понимала: уже утро. За окном ещё царил зимний мрак, но в доме уже ощущалось движение. Осторожно, чтобы не разбудить сестричек, Огнемира соскользнула с полатей.             Да, в доме уже не спали: обе оружейницы сидели в главной горнице у стола и хлебали из мисок комковатую простоквашу. Это не считалось серьёзной едой — так, небольшой перекус. У Огнемиры, которая всё никак не могла привыкнуть к двухразовому питанию, отчаянно и громко забурчало в животе. Матушка Травица с тихим смешком сказала:             — Умывайся и садись, тебе тоже простокваши дам.             Огнемира плеснула себе в лицо холодной воды, которую нашла в лоханке на лавке, прочистила уголки глаз, утёрлась полотенцем. Хозяйка поставила на стол ещё одну миску и шлёпнула в неё из горшка студенистый, плавающий в сыворотке комок свернувшегося молока. Дав Огнемире ложку, она сказала:             — Кушай, моя хорошая.             Та по особенному свету в глазах хозяйки поняла: она слышала вчера сказку. Теперь Травица знала и о предательском ударе кинжалом, и о тоске по ладушке покинутой... Её мягкая ладонь легла Огнемире на спину и погладила по лопатке с материнской нежностью.             — Хоть ещё и не День Поминовения сегодня, но сделай к обеду кутью, — сказала Стоислава супруге. — Раз уж в Тихую Рощу идём.             — Хорошо, родненькая, сделаю, — отозвалась та. — Прародительницу Смилину навестите?             Оружейница кивнула, задумчиво набирая в ложку простоквашу, а Огнемира затаила дух: им предстояло встретиться со знаменитой основательницей белогорского кузнечного искусства! Увидеть эту древнюю легенду, эту почти сказочную личность! О ней она узнала из рассказа князя Ворона и теперь не могла поверить своей удаче. Поговорить с ней, конечно, не получится, великая мастерица погружена в тихорощенский покой... Но хотя бы поглядеть на неё, покоящуюся в сосне — уже великая честь. И от решения Лалады зависело, удостоят ли Огнемиру этой чести.             — С первыми лучами зари пойдём, — сказала Стоислава.             Зимой светает поздно, ночь длинная. Проснулись сестрички и стали просить у матушки орехов в меду; та пошла доставать вкусное и питательное лакомство, а они увязались хвостиками за ней. Радоня с Румянкой уже занимались домашними делами — скотине корм задавали, поднялась с места и Своята.             — Пойдём, сестрица Огнемира, воды натаскаем, пока время есть, — сказала она. — Негоже, чтоб матушка да сестрёнки тяжести подымали, с вёдрами бегали.             Огнемира поднялась, они облачились в кафтаны, надели шапки и пошли с вёдрами и коромыслами на двор. В утреннем зимнем мраке виднелся огонёк возле хлева: Румянка держала масляный светильник, а старшая девушка задавала корм скоту.             Нужно было заполнить водой огромную бочку, которая стояла в хозяйственной пристройке, примыкавшей непосредственно к кухне. Бочка эта стояла на подставке с ножками, а чуть выше днища у неё имелась дырка, закрытая затычкой. Надо взять воды — подставляешь ёмкость и вынимаешь затычку.             Колодезным ведром наполнив четыре своих ведра, они понесли их на коромыслах по расчищенной от снега тропинке; Своята шла впереди, Огнемира — за ней. «Скрип, скрип, скрип, скрип», — мерно слышались их шаги, ступали по дорожке длинные, сильные ноги молодой женщины-кошки, обутые в чёрные сапоги с кисточками на голенищах, дышала тугой силой и её великолепная спина, стройный стан перетянут кушаком. Шагая следом за ней, Огнемира с теплом думала о той заботе, которую молодая оружейница вкладывала в свой утренний труд, не позволяя сестрицам и матушке таскать тяжёлое. Опорожнив вёдра в бочку, они повернули назад, к колодцу... И так далее — туда-сюда, туда-сюда, пока бочка не наполнится до краёв.             Когда они в очередной раз шли с полными вёдрами, позади послышались резвые и лёгкие шаги: это возвращались из хлева Радоня с Румянкой. Не разойтись им было на узкой дорожке, по обе стороны которой лежал глубокий снег, а Своята с Огнемирой ещё и коромыслами путь перегородили. Но младшая из сестриц нашла выход — поднырнула под руку сперва Огнемиры, а потом таким же образом и Свояту обошла.             — С добрым утречком, Своятушка, — приветливо прозвенел её голосок.             Послышался звонкий поцелуй, и нетерпеливая Румянка побежала вперёд, покачивая светильником, а Радоня степенно шагала позади, ожидая, когда им можно будет разойтись. Глядя младшей сестричке вслед, женщина-кошка улыбалась.             Когда бочка наполнилась, Своята набрала пригоршню снега и растёрла им себе лицо.             — Звёзды-то какие! — проговорила она, вскинув взгляд.             В этом прекрасном чистом небе не было страшной воронки, образование которой едва не обернулось для Нави концом света. Звёзды мерцали безмятежно и мирно, и Огнемире не хотелось думать, что и сюда доберётся разрушительная тьма, лапа Неназываемого протянется и погубит эту красоту. Начнутся бедствия, войны, голод и мор... А владыка обмана станет питаться страданиями. Его будут пытаться задабривать, станут приносить ему жертвы, восхвалять его и служить ему, а он будет только смеяться и забирать к себе души.             Не должно этого случиться! Это небо должно остаться светлым, и оно таким останется, поклялась про себя Огнемира.             — О чём тужишь, сестрица? — спросила Своята.             Огнемира, стряхнув с себя оцепенение, попыталась улыбнуться. Получилось не очень.             — А как оно там, в чреве матушки Огуни? — полюбопытствовала младшая оружейница. — Очень горячо?             — Ты даже себе представить не можешь, насколько, — усмехнулась Огнемира.             Наконец восточный край неба начал светлеть. Поблёкли звёзды, а снежные шапки гор засияли, подрумяненные первыми лучами. Стоислава сказала:             — Пора.             Они втроём шагнули в проход, с другой стороны которого их охватило удивительное летнее тепло. Оно шло от земли, покрытой мягкой зелёной травкой, здесь даже пчёлы летали. Тихая Роща была островком лета посреди зимы, и это чудо мягко обступило Огнемиру, ласково обняло со всех сторон. Она застыла в благоговении, впервые своими глазами увидев огромные сосны с могучими толстыми стволами, сквозь кору которых проступали древесные лица — спящие, застывшие в неземном, удивительном и величественном покое.             Глубоко в душе Огнемира боялась, что эта чудесная земля её отторгнет, что раздастся гром, засверкают гневные молнии, и незримая сила просто вышвырнет её отсюда... Но этого не случилось.             — Оставь свой страх, дочь Огуни! Здесь всегда рады той, в чьём сердце сияет хрустальный цветок любви, — раздался приветливый голос. — Потому что Лалада есть любовь.             К ним шли три девы в длинных подпоясанных рубашках, окутанные распущенными плащами роскошных волос. Все они отличались очень изящным, стройным до хрупкости телосложением. Они не шли, а плыли, едва касаясь травы своими босыми ногами с тонкими щиколотками, а их большие глаза мерцали отблесками сказочного золотистого света, к которому примешивалась изумрудная зелень сосновой хвои.             Та, что шла чуть впереди остальных, была обладательницей васильковых очей, пушистых ресниц и золотисто-русых волос с солнечной рыжинкой. Она казалась живым олицетворением летней поры, тёплой и ласковой, щедрой и жизнерадостной.             — Да пребудет с вами свет Лалады, девы, — с поклоном негромко молвила Стоислава. — Здравия тебе, матушка Благомила.             Перед ними была сама Верховная Дева и глава тихорощенской общины. Трудно было поверить, что эта точёная, лёгкая и такая юная девушка — самая главная жрица Лалады в Белых горах... Но если приглядеться, то в её летних очах проступала удивительная, до светлых мурашек прекрасная и ошеломительная бездна, сияющая древность, отточенная сила духа, выплавленная в живительном огне света Лалады.             — И с вами да пребудет свет! — прожурчал серебристым ручейком её голос. Верховная Дева обратила на Огнемиру свои удивительные глаза и улыбнулась. — Знаю, для чего вы пришли. На зиму Лалада уходит отдыхать, оттого важные обряды и свадьбы не проводятся в это время. Но для принятия новой дочери в лоно Лаладино присутствия её духа должно хватить. Тем более, что медлить нельзя, ученице надобно поскорее искусство постигать и задачу свою исполнять!             — Ты и о мече знаешь, матушка Благомила? — пробормотала Огнемира, изумлённая такой провидческой силой жрицы.             Верховная Дева коснулась её плеча своими тонкими, сияющими пальцами, а в васильковых глазах отразилась тень далёкой угрозы, тревожащая и мрачная.             — Мы чувствуем на западе недоброе, — сказала она. — Тьма пришла и хочет наш мир утопить в пучине бед, скорби, зла и горя. Мрак разевает свой смрадный зев, чтобы поглотить нас, да только пусть чудовище не думает, что ему так просто это удастся. Встанем мы все как один на защиту света и любви... А твой клинок станет главным оружием, он-то и вспорет брюхо тьмы. И мы должны сделать всё, чтобы он состоялся, чтобы был выкован. Матушка Огунь дала свою земную силу для этого, теперь настал черёд Лалады приложить к этому руку.             В её голосе рокотало эхо битвы, а в посерьёзневших очах сиял отблеск грозы, и Огнемиру морозец по коже пробрал от таких пророчеств. А матушка Благомила сказала:             — Идём на источник, дочь Огуни. — И добавила, обращаясь к женщинам-кошкам: — Вам тоже можно присутствовать.             Шаг в проход — и они очутились в пещере, озарённой непонятно откуда идущим золотистым светом. Никаких светильников не было, а по стенам пещеры плясали золотые блики. Из расщелины в стене била вода, наполненная удивительным сиянием — и золотым, и хрустальным одновременно. Его хрустальная составляющая давала радужные и серебристые блики, а золотая часть, переплетаясь с ними, создавала впечатление, будто в воде растворён солнечный свет. И всё это перемешивалось в бесконечном движении, пляске и игре, жило и дышало, журчало и пело — вот откуда брались блики на стенах, вот откуда шёл свет! Пещеру озаряла сама вода.             Струя наполняла большое углубление в каменном полу, а оттуда поток следовал дальше, покидая пещеру. Матушка Благомила встала на краю, а две другие жрицы — у неё за плечами.             — Разоблачись от одежды и погрузись в купель, — сказала Верховная Дева Огнемире. — Ничего не страшись и не опасайся.             Огнемира, повинуясь, принялась раздеваться. Сложив одежду и обувь кучкой, она замерла на краю купели, и свет заиграл, заплясал на её лице, наполнил живым мерцанием её глаза. Текучие отсветы одевали и её тело, танцуя на коже сияющим узором, бесконечно меняющимся и подвижным.             — Погрузись же, — мягко побуждала матушка Благомила, показывая рукой на воду.             Сильная и стройная, мускулистая нога Огнемиры коснулась сияющей влаги сперва кончиками пальцев, потом нащупала под водой подобие каменной ступеньки и погрузилась до середины голени. Вторая нога ещё оставалась на краю купели, но потом оторвалась и сделала следующий шаг, найдя вторую ступеньку. Когда её ступни коснулись дна, вода доходила ей до пояса. Она обнимала Огнемиру солнечным теплом, прогревающим до самого нутра, ласковым и расслабляющим.             — Подойди ко мне ближе, — позвала матушка Благомила.             Огнемира пересекла купель и остановилась у противоположного края, на котором стояла Верховная Дева. Лёгкая, но сильная и властная, излучающая точно такое же тепло ладонь легла ей на макушку.             — Погрузись!             Повинуясь светлой, окрыляющей власти этой руки, Огнемира согнула колени, погружаясь сперва по плечи, а потом и с головой. Вода щекотно залила ей уши, косица всплыла на поверхность и покачивалась. Матушка Благомила подняла руку, и Огнемиру будто незримой силой повлекло вверх. Она вынырнула, втянула воздуха в грудь, а в следующий миг снова погрузилась под мягким нажимом руки Верховной Девы. После третьего погружения матушка Благомила торжественно произнесла:             — Мать Лалада! Прими в своё лоно новую дочь и наполни её сердце своим светом, силой и любовью!             Огнемиру качнуло, ноги оторвались от дна, которое как будто куда-то ушло. Ведь купель всего по пояс, она точно помнила это... Так почему же она словно в пустоте повисла — в мягком, сияющем золотыми и серебристо-радужными переливами пространстве?             Её грудь затопило, но не водой, а теплом и нежностью, всеобъемлющим и сладостным до слёз чувством. Оно окутало её сердце, точно шёлковая накидка, мягко обняло хрустальный цветок в нём, поиграло с его лепестками, бережно и невесомо приласкало их, и от этого они засияли ещё ярче, ещё прекраснее. Огнемире показалось, что лепестков даже стало больше! Цветок вырос, распустившись с удивительной силой и засияв ослепительной новой красотой.             — Да умножится в сердце твоём любовь, да озаряет его свет Лалады отныне и вовеки! — проплыл над головой Огнемиры голос матушки Благомилы.             Ноги снова ощутили дно. Оно никуда и не пропадало, просто Огнемира перестала его чувствовать на несколько ошеломительных мгновений — мгновений единения со светом Лалады.             — Можешь выходить и одеваться, дочь Огуни и Лалады, — сказала Верховная Дева.             Выбравшись на берег, Огнемира ощутила всю силу земного притяжения. В воде она была невесомой, а теперь её мышцы снова наполнились сопротивлением этой силе, не давая телу распластаться по полу. Внутренним жаром она высушила тело и косицу, после чего оделась.             — Благословение Лалады с тобой, — сказала матушка Благомила. И добавила, обращаясь к оружейницам: — Можете брать свою ученицу и приступать к её обучению.             — Хвала Лаладе! — поклонились женщины-кошки.             А Огнемира, прислушиваясь к себе, пыталась понять, что в ней изменилось. Она как будто осталась прежней, не стала сильнее, но теперь в сердце рядом с цветком сиял сгусток радужно-хрустального и золотого света. Этим светом можно было точно так же, как жаром Огуни, наполнить всё тело, направить его в руки... Да куда угодно направить! Она попробовала выбросить что-то вроде факелов — так она поступала с огнём — и из её ладоней вылетели два сгустка света.             — Я правильно делаю? — вскинула она вопросительный взгляд на улыбающуюся Верховную Деву.             Та кивнула.             — Правильно. Теперь ты можешь вплетать силу Лалады в кузнечную и оружейную волшбу, соединяя её с силой Огуни. Также ты можешь лечить светом Лалады.             — Благодарю тебя, матушка Благомила! — воскликнула восхищённая Огнемира.             — Надобно говорить «хвала Лаладе», — со смешком поправила та. — Моей заслуги в этом нет, меня благодарить не за что. Это исключительно воля Лалады, я лишь её исполняю.             — Хвала Лаладе! — смущённо исправилась Огнемира, кланяясь.             Когда они вышли из пещеры навстречу пропитанному горьковато-целебным сосновым духом тихорощенскому покою, им навстречу уже шагала Драгослава. Видимо, княгине так не терпелось узнать итог посещения Огнемирой дев Лалады, что она даже доклада ждать не стала — сама устремилась навстречу новостям. Кошки-оружейницы остановились, сняли шапки и поклонились, Огнемира последовала их примеру. Белогорская правительница пожирала её сверкающим, жадно-испытующим взором, по её виду стараясь угадать, как всё прошло.             — Да, государыня, — ответила Стоислава на звеневший в воздухе вопрос. — Лалада приняла Огнемиру в своё лоно.             Княгиня засияла улыбкой, подошла к Огнемире и сжала её плечи.             — Я верила, что всё получится. Вот и славно! Я рада. Что ж теперь? В кузню, учиться?             — Откладывать ни к чему, государыня, — ответила Стоислава. — Судя по тому, что творится на западе, времени у нас очень немного. Придётся обучать в сжатые сроки... С иной ученицей я бы усомнилась, что такое возможно, но Огнемира — не такая, как прочие. Сила Огуни ей была отмерена столь щедрой мерой, что искусство само будет льнуть к ней, впитываться в неё, как благодатный дождь в плодородную почву.             — Превосходно! — кивнула Драгослава, поглаживая Огнемиру по плечам и окидывая блестящим, воодушевлённым взглядом. Она вглядывалась в неё, как в диковинное чудо, которым она не переставала восхищаться.             Тем временем из пещеры вышли жрицы. Княгиня почтительно склонилась перед ними, а перед матушкой Благомилой преклонила колено, сняла шапку и подставила голову под благословение. Верховная Дева опустила ладонь на её макушку:             — Да пребудет с тобой свет Лалады, государыня.             Княгиня приложилась к её пальцам губами, потом поднялась на ноги, но шапку держала в руке — из почтения.             — С тобой я тоже хотела переговорить, матушка Благомила, — молвила она негромко, серьёзно. — О западных делах. Насколько велика угроза? К чему нам готовиться и что предпринимать?             — На западе тьма устраивает себе логово, — ответила Верховная Дева, и каждое её слово опускалось на плечи слушающих каменной тяжестью тревоги. — Древнее, забытое чудовище вьёт себе там гнездо, желая расплодиться...             — Забытое? Что ты хочешь этим сказать, Верховная матушка? — нахмурилась Драгослава.             Ясный взор Верховной Девы омрачился тяжкой думой, брови сдвинулись. Она молвила тихо:             — Никому из ныне живущих дев Лалады не доводилось сталкиваться с ним раньше. Более того, в наших старинных записях нет никаких сведений о силе, которая стоит за грозными изменениями, назревающими в западных землях. Но я не думаю, что эта сила новая. Она не менее древняя, чем сам наш мир, однако следов её пребывания и деятельности в прошлом мы не обнаруживаем. Их как будто кто-то вычистил очень, очень давно — и саму силу, и её следы. Вычистил и предал забвению... Но, как мы видим, эта сила не смирилась со своим положением изгнанника и решила напомнить о себе. И теперь трудность в том, что нам придётся действовать наугад в поисках средств борьбы и противостояния этой тьме. Главной силой противодействия и защиты, конечно, всегда остаётся любовь и свет Лалады, но саму волшбу придётся придумывать... Готовые и уже известные нам приёмы волшбы, которыми мы пользуемся из поколения в поколение, могут помочь, а могут и не помочь. Для работы со всяким явлением у нас есть своя волшба, всё давно придумано и используется, но когда сталкиваешься с неизвестным, имеющиеся способы могут оказаться против него недейственными. И тогда приходится придумывать на ходу.             — Так что же делать, к чему готовиться? Что нас может ждать? — с потемневшим, напряжённым и суровым взором спросила княгиня.             — Что угодно, — ответила матушка Благомила невесело. — Ждать от этой силы можно всего...             — А меня вот какая мысль посещала, — сказала Драгослава. — Нельзя ли закрыть этот Калинов мост, раз угроза пришла оттуда?             — Чтобы его закрыть, надо знать, где он, — вздохнула Верховная Дева. — Но на него наложена такая мощная и незнакомая нам волшба, что я даже мысленным взором не могу его разглядеть. Всё застилает непроглядный мрак и чернота. И волшба эта опасна для всякого, кто попытается пройти через её заслон.             — Но ведь Огнемира с сестрой вышли оттуда, а значит, прошли через этот заслон, — сказала княгиня.             — Пройти может только тот, кто заслон и устанавливал, а значит, умеет делать его безвредным для себя самого, — молвила матушка Благомила задумчиво. — Я думаю, сестра Огнемиры проделала в заслоне проход для них обеих, а потом его закрыла. Но мало обнаружить местонахождение Калинова моста и преодолеть заслон волшбы, надо знать, как его закрывать! Сведения об этом у нас отсутствуют. Знать способ закрытия могут с той стороны, но они нам его по доброй воле не дадут.             Лишь спустя очень много времени найдутся дерзкие сёстры-ведуньи, Малина и Вратена с дочерьми, который отыщут необычный способ узнать заклинание для закрытия Калинова моста. Они сумеют выудить его из души Нави — а точнее, из её особого поля, в котором заключаются знания о многих вещах. Как бы мы сейчас сказали — из информационного поля, но ведуньи таких понятий и названий не знали. Увы, всё окажется не так просто. Как уже рассказывалось в повествовании о войне Нави и Яви, мало узнать само заклинание, мало выяснить, что для его произнесения нужна Четвёрка Сильных, мало даже собрать участников для неё. Необходимо также владеть знанием о том, какими должны быть души этих участников. А точнее, чего в их душах не должно быть...             Но всё это случится много, много времени спустя, а пока не родились ни те сёстры-ведуньи, ни княгиня Лесияра, на чью долю выпадет принять на свои плечи тяжесть войны между двумя мирами, ни славная мастерица Твердяна... Сейчас в Тихой Роще, приминая сапогами зелёную травку, стояли прародительницы Твердяны, которым предстояло сделать неслыханное — обучить Огнемиру кузнечно-оружейному искусству в кратчайшие сроки. И это притом, что в среднем учёба в этой области длилась не менее двадцати пяти лет! Но это у обычных оружейниц, а Стоиславе досталась в ученицы дочь Огуни.             Матушка Благомила сказала, что девы Лалады будут пристально следить за происходящим на западе — разумеется, своими, колдовскими способами. Также они будут думать над волшбой, которая могла бы противодействовать тьме, и готовиться к возможной защите Белых гор.             — Я тоже буду наблюдать, — сказала княгиня. — Вмешиваться в дела соседей пока рано, да и чем бы мы обосновали своё вмешательство? Вот если бы была военная угроза нашему краю — тогда да... Впрочем, стоит быть готовыми к любому обороту дела, не станем забывать об этом.             Белые горы никогда первыми не наносили удар, но и не позволяли безнаказанно бить себя. Так было до нынешнего времени, так останется и после него — обычай столь же незыблемый, как сами горные вершины.             Драгослава не отказалась вместе с оружейницами посетить Смилину. Огнемира с благоговением и трепетом ступила на полянку, посреди которой стояла поистине огромная тихорощенская сосна, превосходившая соседок и по высоте, и по мощи своего необъятного ствола. От князя Ворона Огнемира слышала, что знаменитая оружейница и при жизни отличалась великанским ростом и могучим сложением — вероятно, и дерево для упокоения она себе подобрала под стать. Огнемира всматривалась в древесный лик основательницы белогорского кузнечно-оружейного искусства... Эти закрытые глаза когда-то блестели, взирая на мир во всей его красочной полноте, эти уста размыкались для речей, а также целовали своих возлюбленных. Так уж сложилось, что жён у Смилины за всю её жизнь было три.             — Вот, это и есть наша прародительница Смилина, — негромко, дабы не потревожить покой сосны, молвила Стоислава. — Обычно по прошествии значительного времени после упокоения предки погружаются в столь глубокий покой, что уже нельзя их дозваться. А потом они потихоньку растворяются в сосне. Но со Смилиной всё иначе. Она всё ещё может открывать глаза на зов и даже отвечать. Необыкновенной она была и при жизни, и после ухода в Тихую Рощу продолжает удивлять.             Сердце и лопатки Огнемиры тронул благоговейный холодок от мысли: а что, если позвать, окликнуть великую мастерицу, чтобы она открыла глаза? Может, она сказала бы что-то полезное, дала мудрый совет? Но, конечно, Огнемира не посмела даже рта раскрыть, только поклонилась сосне вместе с остальными.             Проникновенно-сладкий и приятный стоял дух на полянке... Летний, чарующий, светлый и ласковый. Оказалось, что вся она усыпана земляникой, которую Смилина при жизни очень любила. Огнемира удивилась свежим ягодам, растущим среди зимы, но вся Тихая Роща была одним огромным чудом, побеждающим стужу теплом силы Лаладиной. Поняла Огнемира, почему её привели именно сюда: где, как не здесь, могла она окунуться в столь насыщенный, столь густой свет Лалады? Это было самое сильное место во всех Белых горах, самое целительное, самое прекрасное и возвышенно-светлое. Слёзы выступали на глазах от его щемящей, пронизывающей сердце, ласковой и немного грустной тишины, но, как оказалось, плакать в Тихой Роще запрещалось: это могло потревожить покой сосен. Ну, разве что одну солёную капельку с глаз украдкой стереть можно, но ни в коем случае не рыдать в голос.             Стоислава со Своятой набрали кувшинчик целебной воды из Тиши, чтобы принести домой, а ещё девы Лалады угостили их особенным тихорощенским мёдом — прозрачным, как слеза. Жидким он оставался всегда, а всё, что с его помощью сохраняли, никогда не портилось: к примеру, ягоды, залитые им, могли стоять в горшочке вечно.             — Ну что ж, поклонимся Тихой Роще, да домой пора, — сказала Стоислава. — Там у Травицы кутья уж, должно быть, готова. Помянем предков.             Они попрощались с княгиней, поклонились соснам и шагнули в проход. Меньшата с Наградой уже снова играли на улице около дома и пытались опять возвести снежную крепость, вот только им немножко умения не хватало. И башня получалась кривая да косая, и стена везде разной высоты.             — Огнемира! — сразу подбежали сестрички. — Пошли в крепость играть! Помоги построить, а то у нас что-то не получается...             Та сгребла обеих в охапку и покружила, а Стоислава сказала ласково, но строго:             — Потом играть будете. Сейчас пойдёмте кутью есть да предков поминать.             Поесть юные кошечки всегда соглашались с радостью. Еда была волшебным средством, способным и угомонить их, и отвлечь от любых шалостей и затей. Домой с уличных игр заманить их могла тоже только еда. Меньшата обняла Огнемиру за шею, обхватила ногами и на ней поехала в дом, а Награду взяла к себе Своята, почёсывая сестричку за ушком и чмокая в румяные от мороза щёчки.             В доме пахло стряпнёй: обед уже готовился. Матушка Травица поставила на стол большой горшок кутьи — подслащённой мёдом каши из цельной пшеницы с сушёной земляникой, маковыми зёрнышками и орехами. Разложив её по мискам, в каждую она добавила капельку только что принесённого тихорощенского мёда, а драгоценный туесок убрала до следующей надобности. На Огнемиру хозяйка вновь взглянула с особенным теплом, в миску ей лишнюю ложку кутьи положила, приговаривая тихонько:             — Кушай, моя золотая, кушай, моя хорошая...             Огнемира и слов-то не могла подобрать, чтобы её поблагодарить достойно. Никто и никогда за всю её жизнь не относился к ней так сердечно, с такой заботой и лаской, никто не дарил ей столько тепла — просто так, щедро, от всей души. Даже её собственная матушка по сравнению с Травицей казалась холодной и злой мачехой. Родительница не особенно баловала Огнемиру (тогда ещё Изенфред), была суховатой и строгой, чувства проявлять не умела. У отца с этим обстояло получше, от него она получала и ласку, и нежность. Сколько она с родителями уже не виделась? Со счёта сбилась, сколько лет... Наверно, с тех пор как поступила на военную службу против воли матушки, которая не одобряла этого. Это было грубым нарушением обычаев, своевольничать и выходить из-под власти родительницы не следовало, но не лежала у будущей дочери Огуни душа к стезе государственной служащей, к которой матушка её готовила. Матушка считала, что на военную службу идёт только тот, кто не блещет ни умом, ни способностями, но Изенфред с ней была в корне не согласна, и весь её последовавший опыт опроверг такое мнение. И ум, и способности на этом пути требовались ещё какие, особенно в разведке. Непосредственной начальницей Изенфред была сама государыня, отчитывалась она только перед ней, но так до сих пор и не могла установить связь через сон... Может, Роинге к этому приложила свою колдовскую руку? Все предположения о причинах отсутствия связи закончились, оставалось только такое объяснение.             Воздав должное кутье, Стоислава поднялась из-за стола и сказала Огнемире:             — Ну что ж, пошли с нами в кузню.             Кузня находилась за околицей села, на отшибе. Это было невысокое, но длинное каменное сооружение с рядом небольших окошек, обнесённое высоким забором; внутрь не позволялось входить тем, кто не имел отношения к кузнечно-оружейному делу, и не просто так: волшба оружейная — штука опасная, даже самих мастериц, бывало, ею задевало при недостаточно осторожном обращении.             Внутри стоял гул, грохот, жар от раскалённых кузнечных горнов... Огонь, дым, копоть и пронзительный звон металла. Свет проникал в оконца вдоль длинных стен, и ковку выполняли около них, тогда как ближе к середине помещения располагались печи. Число работниц достигало тридцати; по нашим нынешним временам это могло бы считаться весьма маленькой мастерской, но по тогдашним белогорским меркам эта кузня была одной из передовых. Много можно было встретить в Белых горах и одиночных мастериц — таких, как, к примеру, Вукела, познакомившая Огнемиру с делом.             После ухода Смилины в Тихую Рощу её кузня в пещере горы Кузнечной недолго просуществовала и ныне была заброшена. Возобновить там работу предстояло только Твердяне много позднее, а сейчас оружейницы трудились здесь. Заметила Огнемира и юных кошек-подмастерьев, которые по своим умениям наверняка превосходили её. Неловко было входить сюда такой великовозрастной неумёхой...             Стоислава повесила кафтан на крючок, сняла и чистую вышитую рубашку, обнажив по пояс своё великолепное тело. На её плечах и туловище можно было заметить несколько старых шрамов, оставшихся, видимо, от отскочившей волшбы. Груди — небольшие, но при кормлении они могли увеличиваться. Несколько лет назад к этим коричневатым соскам приникали ротики совсем крошечных Меньшаты и Награды. Меньшата была годовалой крепенькой малышкой, когда место у матушкиной груди с нею разделила новорождённая сестричка.             Стоислава надела длинный кожаный фартук, который прикрыл её грудь и живот, а также ноги спереди. Сапоги она обула грубые и старые, неказистые. Своята последовала её примеру. Огнемире тоже надлежало привести себя в рабочий вид, и она разделась по пояс. Фартук для неё нашёлся, пара сапог — тоже, хотя они и оказались ей чуть велики.             — Ну, вот так мы здесь и работаем, — сказала Стоислава, неспешно зашагав по кузне и сделав Огнемире знак следовать за ней. — И оружие куём, и утварь мирную, для хозяйства надобную. Есть и мастерицы золотых и серебряных дел, но у нас их всего две. Колечко для перемещений может и любая мастерица сделать, но по обыкновению направление выбирается либо одно, либо другое. Либо кузнечно-оружейное, либо златокузнечное. Второе — более тонкое и изящное: чтобы украшения делать, нужен дар особый, красоту понимать надобно. Встречаются мастерицы, которые обоими направлениями одинаково владеют, но такое реже бывает.             Они обошли кузню, и Стоислава вкратце поясняла, кто чем занят, кто над чем работает. Они ненадолго останавливались на каждом участке, чтобы Огнемира могла всё рассмотреть. Когда они проходили мимо оружейницы, которая накладывала волшбу на стальную пластинку, Стоислава немного отстранила Огнемиру:             — Осторожно, не суйся близко. С волшбой шутки плохи.             Светящийся узор вытекал из пальцев работницы, свиваясь мелкой сеточкой, и ложился на сталь. Этой пластинке предстояло соединиться с другими такими же и стать частью целого клинка. Принцип его сборки Огнемира уже в общих чертах понимала: волшба накладывалась на стальные пластинки, которые потом, словно слои в пироге, объединялись. У клинка всегда была сердцевина — центральная пластинка, огибаемая сложенными вдвое наружными слоями стали. Чем больше слоёв, тем сложнее внутреннее строение меча, тем дольше он изготавливался. К примеру, тридцать шесть начальных пластинок, покрытых первым слоем волшбы, объединялись по три-четыре и превращались в девять-двенадцать пластинок большего размера, которые вытягивались проковкой, снова покрывались волшбой, потом опять объединялись... В итоге на сердцевину надевалась одна общая пластина, сложенная пополам. Причём голые руки оружейниц творили с металлом такое, что было не всегда под силу молоту. Они его тянули и лепили, точно воск, придавали нужную форму... Это была более тонкая и точная работа, для которой молот оказывался грубоватым орудием.             Чтобы сделать поверхность клинка гладкой и зеркальной, использовалось шлифовальное орудие — колесо, покрытое мелкой алмазной или сапфировой крошкой, перемешанной с особым видом сцепляющей волшбы. И сами раскрошенные минералы, и волшба в совокупности воздействовали на поверхность стали, придавая ей ослепительную красоту.             Части будущих клинков «отдыхали», вылёживались, обёрнутые промасленной тканью, запечатанные в слой смолы и залитые в кирпичи из глины. Волшбе требовалось время на созревание и закрепление, и никакое воздействие извне не должно было её тревожить, потому заготовки так тщательно и запечатывали во все эти защитные кожухи. Огнемира задумалась: сколько же она будет ковать клинок, если даже на самый простой требовалось не менее трёх-пяти лет? Во времена Смилины и по сто лет клинки созревали, сейчас мастерицы ограничивались двадцатью пятью годами. Мечи подразделялись на классы в зависимости от срока изготовления: от трёх до пяти, от пяти до семи, от семи до десяти, от десяти до пятнадцати, от двадцати до двадцати пяти. Даже если взять условно три года... Что успеет натворить за это время Роинге в Воронецкой земле? Насколько глубоко и непоправимо она заразит её тьмой Неназываемого? Можно ли как-то ускорить работу?             Как бы то ни было, Огнемире в её первый рабочий день в кузне позволено было лишь наблюдать да немного помогать. Юная кошка-подмастерье Видойка, в пару с которой её поставили, не упустила возможности пошутить да позубоскалить:             — Ты откуда взялась? Такая взрослая, а ничего не можешь... Что ты хоть умеешь-то вообще?             — Гвозди умею делать, — честно ответила Огнемира. — Довелось немного поработать помощницей у мастерицы Вукелы, которая в крепости приграничной трудится.             — Ха! Гвозди! — пренебрежительно хмыкнула Видойка. — У нас гвозди и дитё несмышлёное сможет сделать.             Зачем эта клыкастая девчонка насмехалась? Может, хотела выглядеть значительнее, принижая других? Может, в кузнечном деле она уже кое-чего и добилась, но вот в голове у неё пока только дурь отроческая играла. Огнемира не стала её воспитывать, объяснять, что такое поведение не очень-то много чести ей делает и только её саму в дурном свете выставляет; она лишь многозначительно двинула бровью и сказала:             — А вот это ты видала?             Огнемира взяла кусок стали, пустила в руку самый сильный жар, и сталь расплавилась у неё в пригоршне. Закрутив пальцем в воздухе ниточку волшбы в спираль, она превратила её в слитную вращающуюся форму, в которую вылила расплавленную сталь. Форма сомкнулась в шар и вращалась на её пальце, пока сплав внутри не затвердел. Наконец ей в ладонь упал раскалённый стальной шарик. Но это было ещё не всё. Огнемира свила из вращающейся нитки волшбы ещё одну форму в виде чаши, которую поднесла к лицу Видойки. Та отпрянула:             — Эй! Волшба не игрушка!             — Не бойся, не пораню, — усмехнулась Огнемира.             Форма, осторожно направляемая её рукой, неуловимо изменилась, повторяя черты лица юной кошки-ученицы; Огнемира снова расплавила шарик и вылила в форму-маску. Когда волшба исчезла, а сталь остыла, Огнемира вручила своей напарнице её литой портрет.             — Ух ты... Это ж я! — воскликнула та, разглядывая готовое изделие. — Точно, я!             Да, мечи Огнемира пока делать не умела, а вот такие бесполезные, но занятные штуки изобретала на досуге в крепости, пока была в кузне у Вукелы. Никто её этому не учил, замыслы брались то ли из воображения, то ли из какого-то внутреннего неосознанного знания, впитанного ею во чреве Огуни. Она просто брала и творила наугад, по наитию. Иногда получалось любопытно и даже красиво.             — Ну что, а так ваши несмышлёные дети умеют? — с усмешкой спросила она.             — Ух ты, — уже совсем по-другому проговорила Видойка, глянув на неё с уважением. — А научи меня так, а?             — Не уверена, что смогу, — развела руками Огнемира. — Боюсь, чтобы плавить сталь руками, нужно иметь в себе побольше жара...             — А откуда его в тебе столько? — желала знать юная напарница.             — От матушки Огуни, — ответила Огнемира. — Я в её чреве побывала. Даже сама до конца пока не знаю, на что я способна.             Стоислава стояла рядом с одной из работниц, которая показывала ей результаты своих трудов. За новой ученицей она тоже поглядывала, наблюдала, какова та в работе, как держится, как чувствует себя в кузне. Понятное дело, что держалась та пока скромно, сообразно своему невысокому положению, но чувствовался в ней необычайный внутренний огонь, который и в её глазах сиял золотыми сполохами, и лицо изнутри озарял. Никто из кошек-оружейниц не мог похвастаться подобной огненной природой — чистейшей, безудержной. Конечно, и они силой Огуни владели, но в гораздо более скромной степени. А эта ученица была редким самородком, который раз в тысячу лет обнаруживается. Кто её надоумил свить из быстро вращающейся нитки волшбы форму для литья? Ну, допустим, она могла что-то у той приграничной мастерицы перенять, но снять волшбой маску с лица и отлить в стали его точное подобие — кому в голову могло прийти использовать волшбу вот так? Это был какой-то неудержимый творческий полёт мысли, не ограниченный никакими рамками, не обточенный годами учёбы, свободный и необработанный, взросший стихийно на весьма необычной почве.             — А ну-ка, покажи мне, как ты это делаешь, — подойдя к Огнемире, велела она.             — Что показать, мастерица Стоислава? — не сразу поняла та.             — Как ты с волшбой обращаешься, — уточнила оружейница.             Огнемира начала вращать указательным пальцем, и из его кончика потянулась светящаяся ниточка. Она свивалась спиралью, виток ложился на виток плотно, без зазоров, образуя ёмкость наподобие округлой чаши. Пальцем другой руки Огнемира тронула стенку этой ёмкости, и она изменила форму. Она обращалась с волшбой, как гончар с глиной. Расплавив брусочек стали в пригоршне, она начала выливать её тихонько по краю вращающейся формы, и сталь липла к ней, наползая на стенки и распределяясь по ним тонким слоем. Огнемира придала форме очертания горшка, сужающегося кверху.             Форма вертелась, сталь отвердевала. Огнемира сняла волшбу со стенок, но подставку под дно пока оставила. Скатав ниточку волшбы в клубочек, она поднесла её к стенке вертящегося горшка. Там, где волшба касалась стали, появлялась полоска зеркального блеска. Закончив с внешней поверхностью, Огнемира точно так же обработала и внутреннюю. Нагрев тонкую полоску стали, она согнула её дугой, придала изящные очертания и приварила к краям горшка сверху.             — Это что — ведро? — хмыкнула оружейница, пока не понимая замысла ученицы. — А почему вверху узкое?             — Погоди, мастерица Стоислава, — улыбнулась та. — Сейчас увидишь, что это.             Отставив на время похожий на ведёрко предмет в сторону, она соорудила из волшбы другую формочку, поменьше. Та своим изгибом напоминала бычий рог, только маленький. Тем же способом Огнемира изготовила небольшую деталь, полую внутри — нечто вроде кривой дудочки с концами разной ширины. Далее она взяла «ведёрко» с ручкой, примерила к его боку эту деталь, приложив её широким концом, обвела очертания ниткой волшбы. Убрала деталь, ударила по очерченному на боку «ведёрка» контуру — и в стенке образовалась дырка. Округлый кусочек выпал внутрь, звякнув о донышко. Огнемира приложила деталь к дырке, обвела огненной струйкой из кончика пальца, и деталь прилипла, надёжно приваренная. А между тем вокруг них уже собралось с десяток работниц, которые с любопытством наблюдали за изготовлением необычного сосуда с ручкой и носиком.             Уже показанным способом Огнемира изготовила ещё и крышечку, сверху приделав к той маленькую дужку, за которую можно было поднимать крышку.             — В этом сосуде можно кипятить воду, а наливать её удобно через носик, — объяснила она назначение сего предмета кухонной утвари, в котором читающий эти строки уже наверняка опознал привычный для нас чайник. — На моём родном языке он называется «кьетль», что дословно означает «котелок, сосуд для варки».             Она наполнила сосуд водой из бочки, поставила его на свою раскалённую ладонь. Вскоре из носика повалил пар, а крышечка запрыгала, постукивая о края. Огнемира перелила немного кипятка в ковшик.             — Гм, ловко, — оценила Стоислава. — И до всего этого ты своим умом дошла? Или обучал тебя кто-нибудь?             — Я совсем немножко у мастерицы Вукелы побыла, — ответила ученица. — Глядела, как она работает, помогала ей, а когда оставалась в кузне одна, пробовала делать разные вещи. Как в голову придёт, так и делала...             — А мне ты сказала, что только гвозди делать умеешь, — вставила Видойка, чем вызвала смешки работниц.             — Гвозди были сначала, — пояснила Огнемира со скромной улыбкой. — А потом стала пробовать что-нибудь ещё.             — Недурно, недурно, — заключила Стоислава, взяв сосуд для кипячения за ручку и отлив из него немного воды через носик. — В голову, говоришь, приходило? А откуда оно приходило?             Огнемира пожала плечами.             — Так откуда ж мне знать, как мысли в голове зарождаются... Может, матушка Огунь подсказывает. Может, она семена знаний во мне посеяла, а теперь они прорастают. Честно, сестрицы, — заверила она, обводя взглядом обступивших её кошек-работниц. — Я просто пробую... Беру и делаю, как оно мне видится.             — И у нас, чай, головы не соломой набиты, — промолвила одна из оружейниц. — Тоже думать умеем. Только кто тебя руками сталь плавить научил? Уж на что мы силой Огуни владеем, но и нам приходится печью пользоваться.             — А это, сестрицы, потому что вас матушка Огунь в своём чреве не переплавляла, — сказала Стоислава, становясь рядом с Огнемирой и кладя руку на её плечо. — Когда я вас в ученицы принимала, я вам уголёк глотать давала, помните? Вот это и есть сила Огуни, в вас вложенная. А эту голубушку огненная матушка в своей силе с головы до ног искупала. Да что там... Она её в ней расплавила и заново отлила. А потом из чрева своего земного на свет родила.             — Я умерла и заново переродилась, — добавила Огнемира негромко.             — Как это — умерла? — спросил кто-то.             — Так, — ответила она. — Убили меня. Сестрица родная убила.             — За что? — послышался тихий, возмущённый голос.             Огнемира глянула в сторону задавшей вопрос кошки.             — За правду, — сказала она. — За то, что её тёмные замыслы на чистую воду вывести хотела, да вот только не успела. Ну, ничего, одолею я её ещё. Должна одолеть. Для этого я и здесь.