12. Смрадное побоище. Во власти голода. Хорошие мальчики
8 апреля 2023 г., 17:34
Зима в Воронецкой земле принесла с собой тревожные и пугающие события. Началось всё с того, что князь Орелец всё больше и больше подпадал под влияние Роинге. По её подсказке он приказал строить капища — места поклонения Маруше, которая изображалась в виде деревянного идола с волчьей головой. Святилища обносились бревенчатыми частоколами, внутри которых также возводились постройки для жрецов. Часть такой постройки была храмового назначения, а в другой части служители могли проживать.
По всем уголкам княжества разыскивали волхвов и кудесников — людей с особыми способностями, которых Роинге собиралась лично обратить в новую веру, провести над ними обряд посвящения и обучить их новым приёмам волшбы. Кто-то соглашался сразу, кого-то приходилось заманивать подарками и обещаниями богатой жизни, а были и те, кто наотрез отказывался. Иные волхвы-бунтари даже поднимали волнения среди народа, которые князю приходилось подавлять силой оружия. А потом в такие мятежные места прибывала Роинге, произносила хитроумные, ласковые, завлекательные речи... Она не только полагалась на своё красноречие, но и не забывала расставлять курильницы с благовониями, к которым подмешивала зелье для подчинения воли. Слова в совокупности с зельем гораздо лучше работали, чем одни слова.
Между князем и княгиней начался разлад. Гледу смущала новая вера, она находила в ней что-то недоброе и пугающее. На этой почве они с Орельцом часто ссорились, и от переживаний у княгини пропало молоко. Пришлось для маленького княжича искать кормилицу.
— Я не узнаю тебя, муж мой, — с горечью сетовала Гледа. — Ты стал другим... Откуда в тебе эта злость и нетерпимость? Отчего ты стал часто гневаться и бывать в дурном расположении духа? Отчего мы перестали ладить друг с другом? Ведь прежде мы с полуслова друг друга понимали!
— Я всё тот же, что и прежде, не выдумывай, — раздражённо отвечал Орелец. — Мне очень жаль, что ты не понимаешь и не поддерживаешь меня. Я полагал, что муж и жена должны мыслить в едином духе, смотреть в одну сторону, а ты противишься изменениям, как будто это что-то плохое... А ведь это может принести пользу нашей земле!
— Какую пользу, о чём ты, княже? — глядя на него с отчаянием, качала головой Гледа. — Ты словно ослеп... Эта твоя советница... Она страшит меня! А ты её во всём слушаешься, словно она — единственный источник мудрости на свете!
— А что, ежели и так? — вспылил князь. — Она мудрей многих будет! Настолько, что ей завидуют!
Замечания супруги не были беспочвенны. Князь и впрямь стал заметно более раздражительным, резким, гневливым, нетерпимым к иной точке зрения. Раньше его уважали, а теперь стали бояться. Сгустились тучи в небе над Воронецкой землёй, и летали чёрные птицы-вороны, карканьем своим предвещая беду. А может, пир скорый эти падальщики предчувствовали? Где погибель, там для них пища обильная.
Не всем княжеским приближённым пришлась по сердцу его новая советница. Его уговаривали прогнать её, но Орелец только перессорился с несогласными и удалил их от себя. Те были оскорблены таким отношением и заявили, что не желают более подчиняться владыке Воронецкому. А между тем сии знатные мужи обладали военной силой, их дружины служили князю, а теперь взбунтовались следом за своими предводителями. Началась междоусобица, не обошлось без кровопролития.
А Роинге только того и надо было. Ей требовались человеческие жертвы — души, которые она могла собрать в накопительном чертоге. Сей чертог уже существовал и находился под землёй, недалеко от старого, давно закрытого прохода между мирами. Позже он стал зваться Озером Потерянных Душ.
Чертог этот остался с древнего времени, когда Неназываемый был изгнан из этого мира за свою вредоносную деятельность. Возгордившись, он отошёл от своего изначального благого пути, от зависти начал вредить всему, что не его руками было создано. Некогда он был существом того же уровня, что и Маруша с Лаладой, но избрал путь самовозвеличивания и превознесения над остальными. Считая себя недостаточно оценённым, он противопоставил себя всем. Он вызвал в Яви потрясения и бедствия, его коварство довело людей до большой войны — тогда-то и полегло в Мёртвых топях стотысячное войско. Только один полководец ушёл с поля битвы и спас своих витязей, а остальные, заражённые ужасающим недугом, сражались, пока не были все уничтожены стихийными бедствиями. Зараза, пропитавшая их, таила в себе жуткую опасность — она могла заставлять мёртвые тела двигаться и сражаться, и Маруша запечатала Мёртвые топи своей силой, чтобы никто не смог поднять Павшую рать, чтобы даже приблизиться было невозможно к этому месту...
Впоследствии некоторые не совсем чистые помыслами жрицы помогут Дамрад поднять страшное воинство, изготовив для неё магический жезл. Это случится много позднее. А тогда бедствие переполнило всеобщую чашу терпения, и Неназываемый был изгнан сестринскими и братскими божественными сущностями. Его имя было предано забвению, все упоминания о нём — вычищены из людских летописей. Увы, летописи редактировали не боги, а люди, и если они сделали это коряво — что поделать... С тех пор, наверно, и пошла излюбленная людская игра в переписывание истории.
Следы губительной и вредоносной деятельности Неназываемого тщательно удалили — словом, провели полную уборку. Но он не смирился и вернулся, только действовал теперь более скрытно и коварно. Подмешать в новую веру для людей Воронецкой земли свой тлетворный яд, подав эту отравляющую смесь как поклонение Маруше — это была его изощрённая месть одной из тех, кто его когда-то изгнал. Теперь не его имя должно было стать устрашающим и ненавистным, а имя его сестры. Именно этот коварный подлог и даст начало долгому противопоставлению двух сестёр-богинь в умах жителей Яви. Не зря Неназываемый был владыкой подлости и обмана — вот уж обманул людей так обманул! И образ своей сестры на не один век вперёд выставил в искажённом свете.
Роинге собрала первый страшный «урожай», провела первую жатву душ людей, павших в междоусобице Орельца с его взбунтовавшимися приближёнными. Реяло вороньё чёрными стаями над убитыми, лились слёзы и стенания вдов, матерей и сестёр, а Роинге спешила обрадовать своего тёмного владыку докладом о том, что она приступила к исполнению его воли: древний подземный чертог уже начал наполняться. Для этого ей не требовалось самой добираться в те далёкие восточные земли, она переправляла души туда молниеносно, незримым колдовским путём.
— Скоро, скоро, о наш ослепительный, несравненный Светоносный Отец, я обеспечу Тебе и подходящий проход для победоносного возвращения сюда! — шипела она, извиваясь и ползая по полу своих покоев. — Калинов мост слишком узок для Твоего многократно возросшего величия, несомненно! И старая закрытая дырка тоже... О, дай мне только набраться достаточно сил для осуществления этого непростого дела! Ты придёшь сюда и установишь свой порядок! Бесконечные войны, потрясения, кровь, смерть, мор и язвы, засухи и морозы, наводнения и землетрясения — все виды несчастий и страданий воцарятся здесь... Ненависть и вражда, обман и предательство, пороки и страсти... Всё будет, как Ты любишь! Восхитительный, чудесный мир мы сделаем из этого никчёмного мирка!
Ответы своего повелителя слышала только она, и если бы кто-нибудь вошёл к ней, его взгляду предстало бы странное и жутковатое зрелище, дающее повод усомниться в целости её рассудка. Роинге ползала по полу, как ящерица, показывая своё низкопоклонничество перед владыкой, шипела змеёй, её глаза горели безумным огнём... В этом пресмыкающемся существе трудно было узнать мудрую и сладкоречивую, образованную и любезную, вкрадчивую и обходительную госпожу советницу, в которую она превращалась на людях.
Мало ей было зелья подчиняющего. Чтобы князь не выходил из её воли совсем, подпустила она к нему червячка, волшбой сотворённого. Если паучки в ухе и глазу помогали понимать другие языки и читать на них, то здесь был иной случай. Подкралась Роинге ночью к княжеской опочивальне и запустила под дверь эту тварь, и та поползла, то сокращая, то растягивая своё серебристо-серое тело. Взобрался червячок на подушку и начал искать путь проникновения в черепную коробку князя. Ухо или ноздри? Червячок выбрал нос и начал туда забираться. Спящий Орелец, однако, ощутил зуд и щекотку, поморщился и ка-а-ак чихнул!..
Богатырский был чих у владыки Воронецкого. От мощного дуновения княжеского носа червячок кубарем прокатился через всю опочивальню и врезался в стену, а князь, сонно моргая, потёр пальцем нос и снова улёгся на подушку. Закрыв глаза, он опять заснул.
Червячок, однако, не сдавался. Очнувшись от удара о стену, он встряхнулся и злобно пискнул. Снова проделал он длинный путь через опочивальню, преодолел высоту княжеской постели, покорил подушку... Нужно было внедриться как можно осторожнее и незаметнее, и червячок начал вытягивать своё тело, делая его тоненьким, как волосок.
Медленно, очень медленно и тихонько начал он заползать сперва на бороду князя, теряясь в сплетении волос, потом пробрался сквозь усы и заструился в ноздрю. И настолько тонким он себя сделал, что теперь Орелец ничего не почувствовал и продолжал мирно спать, посапывая. Ниточно-тонкий червь прополз по всем носовым ходам и пазухам, без труда отыскивая естественные отверстия в костях, через которые в череп входили нервы. Нашёл он путь через глазницу и проник в мозг. Князь так ничего и не почувствовал.
И напрасно княгиня взывала к прежним временам, когда они с мужем жили в ладу и любви, напрасно пыталась образумить, отрезвить князя — это было уже не в её власти. А у Роинге отпала надобность в зелье, чтобы делать Орельца послушным. Почему она не запустила своего червя немедленно, сразу после прибытия «иномирных послов»? Во-первых, создание такой твари — долгий и сложный магический труд, а к тому же, требовалось время, чтобы червь вылупился из своей оболочки. Яйцо с червём она принесла с собой из Нави, оно хранилось в её медальоне под крышечкой, потому Изенфред и не догадалась его раздавить, когда обыскивала комнату во время бесчувственности сестры, опоенной огромной дозой её собственного снадобья. Комнату-то навья-воин обыскала и вещи перетряхнула, а саму сестру и украшения на её теле осмотреть не додумалась. Она-то искала другие пузырьки с зельем...
Увы, бесполезно стало взывать к прежним чувствам князя, он был уже не тот человек, которого княгиня любила. Он уже иначе видел мир, стал чёрств и жесток, а советница Роинге стала для него кем-то вроде светоча мудрости и источника знаний. Он верил любому её слову, а всякого, кто пытался открыть ему глаза на неё или дурно о ней отзывался, князь безжалостно изгонял.
Вот и на Гледу он рассердился, когда та выразила своё отношение к его бесценной и мудрой Роинге.
— Дура! — рявкнул Орелец. — Что с бабы взять... Волос долог, ум короток!
И он стремительным шагом покинул покои супруги. Княгиня опустилась в креслице у столика для рукоделия, спрятала лицо в ладонях и залилась слезами. Никогда её супруг не позволял себе грубых слов, ни разу в жизни не обругал жену, а сейчас из его глаз будто иная душа смотрела. Или уже не было там никакой души?..
Одолеть своих противников Роинге тоже Орельцу помогла. С помощью верного ему войска князь сам победил взбунтовавшихся приближённых, но их пример оказался заразителен, и некоторые мелкие удельные князья пошли против великого князя Воронецкого, поскольку весть о чужеземной советнице, которой Орелец дорожил больше, чем своими верными людьми, долетела и до них. Рассказывали о ней, что она и чародейка, и в волчицу перекидываться умела, а с её наущения начали повсеместно появляться эти капища с волчьими идолами. Что-то неладное творилось на родной земле, решили удельные властители. Четверо князей объединили свои силы и пошли на стольный город, в котором княжил великий владыка Воронецкий.
Это был уже серьёзный вызов Орельцу, предстояла жестокая битва, в которой, пожалуй, неизвестно, кто и победит. Но Роинге успокоила:
— Ничего, княже, я знаю, как беде помочь и врагов твоих легко одолеть, своих воинов не теряя.
Она объявила, что у неё есть зелье, от запаха которого вражеское войско резко ослабеет и может быть легко побеждено. Но сперва князю и его воинам, а также лошадям следовало вдохнуть другое, защитное зелье, которое отбило бы у них на время обоняние, дабы сами они не пали жертвой отвратительной вони. Князь с радостью принял помощь своей советницы-чародейки и горячо благодарил её.
И вот готовое выступать войско с князем во главе обошла Роинге с пузырьком в руке. Позвякивала упряжь конская, колыхались стяги на древках, воины поглядывали на кудесницу со сверкающими очами, которая шла мимо них, помахивая склянкой с каким-то зельем. Запах распространялся не самый приятный, воняло то ли падалью, то ли гнилью; кто-то прикрывался рукой, сдерживая рвотные позывы, но терпеть в целом было можно. Вскоре и люди, и кони перестали ощущать какие-либо запахи вообще. А Роинге подошла к облачённому в доспехи князю, восседавшему в седле своего боевого коня, и вручила ему другую склянку, плотно закрытую пробкой.
— Держи, государь! — сказала она и дала наставление: — Как только встретитесь вы с войском супротивника своего, открой сей сосуд и подыми его вверх. Учитывай также направление ветра, чтоб на противника запах несло, а не прочь от него. Да смотри, береги склянку! Чтоб не упала, чтоб не открылась прежде времени!
— Благодарю тебя, премудрая Роинге! — поклонился с седла князь, бережно принимая у неё драгоценный сосуд и помещая его в кожаный чехол у себя на поясе.
— Возвращайся с победой, великий государь! — торжественно воскликнула та, напутственно подымая руку.
Забегая вперёд, скажем, что победу князю суждено было одержать, а бой между его войском и войсками мятежных князей окрестят потом Смрадным побоищем.
Всё сделал князь, как велела Роинге. Смело повёл он в атаку своих витязей, скакал сам впереди войска своего, а в его поднятой руке испускала страшную вонь та склянка. Воины Орельца ничего не ощущали, а вот противника словно начала незримая сила косить ещё до того, как два воинства сшиблись друг с другом. Всё князь рассчитал, и ветер помогал ему.
Зрелище это было чудное и поразительное, как напишут потом летописцы: «Свешивались воины супротивного войска с сёдел своих и изрыгали из ртов своих струи рвоты, а иные и наземь падали без памяти. Кони под ними то на дыбы взвивались, то кружились на месте, а из ртов их не ржание неслось, а также струи рвотные. Но и того было мало: кроме рвоты, из-под хвостов у них извергалась жижа мерзостная. Лужами расплёскивалась она по полю битвы, и падали в эти лужи воины, и корчились в судорогах рвотных».
Никакого труда бить столь ослабленного противника не составляло войску князя Орельца. Сам владыка-полководец ликовал, видя такую удачу: и впрямь зелье действовало, да ещё как! Не подвела советница-кудесница, несказанно помогло её искусство чародейское князю власть свою удержать.
Пленил Орелец князей мятежных, связал их и поставил перед собой на колени.
— Ну что, псы поганые, разбойники вероломные, станете ещё против меня восставать?! — грозно вопрошал он, сверкая очами и торжествующе взирая на них сверху вниз.
Пузырёк с зельем вонял у него на поясе, и поверженные князья выплеснули рвотные струи Орельцу прямо под ноги. Тот брезгливо поморщился, вытер носки сапог о снег. Впрочем, грязен был снежный покров, затоптан конями, забрызган людской и конской рвотой, жидким помётом. Чистого места не сыщешь.
— Вижу, урок усвоили, подлецы, — молвил князь. — И запомните: так со всяким будет, кто пойдёт супротив меня!
У одного из вражеских коней, которых воины держали под уздцы рядом, из-под хвоста извергся фонтан, окативший пленных князей брызгами. Те морщились, давились и блевали, а Орелец расхохотался.
— Вот эдак-то вам, подлецы! Так вам и надо, поганцы, получите! Что внутри у вас, то и снаружи теперь!
Да, не зря прозвали эту битву Смрадным побоищем. Славную и лёгкую победу одержал Орелец, однако вышла и неловкость, которой никто не предусмотрел. Когда войско победителя возвращалось домой, жители придорожных деревень, мимо которых оно проезжало, валились с ног и разражались неукротимой рвотой. Князь сперва удивился: ведь пузырёк-то он после победы заткнул пробкой, откуда же зловоние? Смущались и воины, видя, какое действие они производят на окружающих. Встречать-то их должны были радостно... а не вот эдак вот. Словно не и победители они, а незнамо кто.
И ведь недалеки были их мысли от истины, учитывая, какой силе служила кудесница, снабдившая их снадобьем удивительным и победоносным.
— Хвала и честь князюшке-победителю! — дребезжащим голосом воскликнул седобородый старичок, со снятой шапкой стоявший на мосту через реку.
А в следующий миг несчастный дед уже блевал в воду, перегнувшись через перила моста.
Когда войско князя въехало в город, по улицам полилась отнюдь не водица дождевая. В летописях потом это событие окрестили Блевотной встречей. Как отмечали хроникёры, «люд градский, вышедший встречать владыку и чествовать победу его, сгибался в три погибели и извергал из ртов своих струи, а иные и без памяти валились. Те же, кто из окон смотрел, свешивались вниз и обдавали жижей нутряной главы стоявших внизу». Князь всем этим был изрядно смущён, радость от победы оказалась, мягко выражаясь, подмочена желудочными извержениями его подданных.
Выяснилось, что хоть пузырёк и был закрыт, несло от самих воинов-победителей. Их одежда провоняла, а этого никто не учёл. Пришлось Роинге носиться над городом по мостикам из хмари и разбрызгивать отбивающее нюх снадобье, чтобы спасти люд городской и прекратить всеобщие страдания. Одежду воинам она велела снять и немедленно сжечь, ибо к отстирыванию она была непригодна.
Впоследствии этот момент был учтён, и Орелец ещё не раз прибегал к смердящему зелью для лёгких побед. За это его в народе прозвали Смердецом. Он-то сам повелел величать себя князем Орельцом Великим, в глаза его так и звали, но вот за глаза заменяли прозвание «Великий» на иное слово, гораздо менее почётное. Народ на язык остёр, коли прозвище привязалось, уж не отвяжется. Из летописей-то всё можно подчистить, но из молвы народной не так просто что-то изъять.
А Роинге радовалась: снова она жатву провела, много новых душ воинов убиенных в чертог отправила. Продвигалась её работа весьма успешно. Но к самому главному делу она пока ещё готовилась.
А затем случилось нечто устрашающее. Началось с того, что княгиня Гледа поранила палец, отрезая нитку от вышивки. Как уже известно из предыдущих рассказов о том, как становятся оборотнями, всему виной была крошечная царапина, нанесённая ей когтем Роинге для спасения от смерти при родах, но тогда никто эти события не связал между собой как причину и следствие. Царапинка давно зажила, но семя звериной сути было посеяно и ожидало только толчка, чтобы проклюнуться. Достаточно было даже небольшой ранки, чтобы это случилось. Порез как раз и запустил обращение.
Началось оно не сразу, а немного погодя. Три дня Гледа ходила с перевязанным пальцем и даже не подозревала, что её ожидало... Под вечер третьих суток княгиня занемогла и слегла в постель. Её охватил сильнейший жар, она металась и стонала, просила водицы. Ей давали пить, клали холодные примочки на лоб, но ей не легчало.
Князь в это время воевал с очередными бунтарями, удельными властителями, которые не поверили в слухи о Смердящем побоище и думали, что смогут победить Орельца. Где ж это видано, где же слыхано, чтобы великий князь какую-то бабу иноземную преданно слушал, словно брата своего, словно отца или деда своего? Разве пристало князю советнице-чародейке подчиняться?
Но и этих князей Орелец усмирил, и им довелось смрада понюхать и желудки свои основательно прочистить. Одёжу запасную воины с собой предусмотрительно взяли и после битвы переоделись, а провонявшую сразу спалили. В первый-то раз оно не без недочётов вышло, но теперь князь всё учёл и действовал по отработанному порядку.
Когда Орелец вернулся с новой победой, ему сразу доложили, что его супругу сразил недуг. Он хоть и отдалился в последнее время от жены, хоть и охладились меж ними отношения, но состояние Гледы его встревожило. Орелец сразу бросился за разъяснениями к Роинге — к кому же ещё?
А та успокоила:
— Не страшись, княже. Твоя супруга не больна и не умирает. Напротив, это счастливый знак! Маруша ответила на твоё усердное поклонение ей и наградила народ твой своим благословением! Пусть то, что вскоре случится, тебя не пугает. Дух богини снизошёл на твой народ! Она услышала воззвания поклоняющихся ей и оказала вам честь великую, послала твоему народу детей своих!
Князь был озадачен такими речами, но слушал их, как заворожённый. Медовым ручейком струился голос кудесницы, а её пальцы скользили лёгкими касаниями по его плечам, груди и рукам. Роинге змейкой увивалась вокруг него, то с одной стороны улыбалась, то с другой из-за плеча выглядывала, обольстительница...
— Государь, прикажи супругу твою приковать к постели цепями крепкими, — сказала советница. — Пусть моя просьба тебя не удивляет, ты сам вскоре увидишь и убедишься, зачем нужна эта мера предосторожности.
Князь так привык верить Роинге, что тут же отдал приказ. Охали служанки и слезами заливались, глядя, как охваченную тяжким недугом госпожу ещё и в цепи заковывают. Причитали женщины и на коленях молили князя сжалиться.
— Молчать, бабы глупые! — рявкнул тот. — Коли не понимаете, лучше помалкивайте. Без надобности я не стал бы этого делать!
А Гледа, мокрая от проливного пота, глядела на мужа мутным от страдания взором и стонала:
— Что ты делаешь, зачем творишь издевательство? Не видишь, я и так скоро дух испущу, к чему всё это?
— Так надо, — ответил тот. — Ты не испустишь дух, жива останешься, потерпи. Скоро выздоровеешь.
Роинге не велела давать княгине никакой пищи, распорядилась только поить её небольшими глотками воды. Она-то предполагала, что будет дальше, и напряжённо ждала, стараясь предусмотреть всё. На всё у неё для князя находилось объяснение, и он, слушая её, верил и успокаивался.
Задремали усталые служанки и не видели, как среди ночи распахнулись очи княгини Гледы — страшные, сияющие нечеловеческим жёлтым огнём. Пробежала по её телу судорога, и затряслись, зазвенели мощные цепи. Затряслось и ложе, а с княгиней происходили жуткие изменения. Прежде она была стройной, мягкой и женственной, но теперь под её кожей вздулись мускулы, полезла серая шерсть, ногти начали вытягиваться и загибаться. Форма стоп менялась, они удлинялись, становясь похожими на звериные лапы; вот уже между пяткой и пальцами образовалось очень большое расстояние, и стало ясно, что строение её ног напоминает собачье. Руки ещё пока оставались ближе к людским по виду, но недолго.
Но страшнее всего изменилось её прекрасное лицо. Из-под волос выглянули покрытые шерстью уши, серая поросль пошла и по щекам, а нос начал вытягиваться. Княгиня пыталась закричать, но из её горла вырвался низкий и жуткий, гортанный рык. Цепи натянулись, а существо на постели напрягало мускулы и скалило клыкастую пасть. Чудесные волосы превратились в мохнатую гриву, которая одела могучую шею чудовища.
Проснувшиеся служанки закричали. На их вопли сбежалась охрана, но толку от них не было. Что они могли предпринять? На постели княгини рычал и скалился огромный серый зверь со светлым брюхом и белой грудью.
— Гледа! Гледа, успокойся! — выскочила из-за широких спин охранников Роинге. — Не надо вырываться, оставайся в постели, всё будет хорошо!
Помертвевшие от ужаса служанки не могли понять, почему кудесница называет чудовище именем их госпожи и как может оставаться спокойной вблизи от его рычащей пасти. Роинге протянула руку и коснулась морды зверя.
— Всё хорошо, вот умница, — приговаривала она. — Не надо, не надо волноваться... Вот молодец... Хорошая, хорошая девочка...
Однако её успокоительные речи не помогли. «Хорошая девочка» сделала рывок, и цепи лопнули, не выдержав её небывалой силы. Если мгновение назад в очертаниях её фигуры ещё оставалось что-то отдалённо человеческое, то на пол приземлились уже четыре могучих лапы, и всё остальное тело приобрело полностью волчий облик.
Охранники заорали от ужаса и шарахнулись в стороны. Чудовище беспрепятственно выскочило из опочивальни и помчалось по дворцу, цокая когтями о пол. Наиболее отважные охранники попытались встретить зверя топорами, но одного из них тот отбросил ударом лапы, а занесённую с оружием руку второго перехватил пастью. Тёплая человеческая кровь брызнула чудовищу в горло, и оно, ощутив её вкус, словно обезумело. Шерсть вздыбилась, глаза полыхнули жёлтым пламенем ещё страшнее.
Несчастному слуге-истопнику случилось оказаться у зверя на пути, и тот, терзаемый безумным голодом, схватил беднягу поперёк туловища разинутой пастью. Охрана, даже будучи вооружённой, не решалась прийти на выручку бедолаге: все просто боялись приблизиться к чудовищу. Какой-то смельчак попытался ткнуть зверя в бок мечом, но ранил не сильно, а только порезал шкуру. Чудовище, взревев, уронило ещё живую, но истекающую кровью добычу и бросилось на обидчика. Удар лапы — и стражник отлетел, ударившись о стену.
Ещё несколько стражников попытались броситься на зверя с оружием, но он их разбросал, сам отделавшись лишь царапинами. Несколько воинов получили раны от его зубов.
А из покоев княгини выскочила светло-серая волчица. Она налетела на зверя и сшибла его с ног, а потом ещё и ударом хмари припечатала.
«Успокойся! — прорычала она мыслеречью. — Я знаю, что тебя мучает голод, но если ты будешь вести себя смирно, тебя накормят! Успокойся немедленно!»
Два зверя стояли друг напротив друга: один — тяжело дышащий, покрытый кровоточащими неглубокими ранами, с ошалелым, мутным взором, а второй — спокойный, сильный и властный, с холодными глазами.
Выбежавший на шум князь выхватил меч.
— Что тут творится?!
Он переводил ошеломлённый взор с одного зверя на второго. В его голове прозвучал гулкий, но знакомый голос:
«Государь, спокойно. Маруша удостоила тебя величайшей чести, обратив твою жену в своё дитя! Спокойно, Орелец! Не делай резких движений, она потрясена и страшно голодна. Я справлюсь с ней и усмирю её. Оставайся на месте, и пусть твои воины тоже не пытаются вмешиваться».
Это был голос Роинге, несомненно. Вот этот спокойный зверь с холодными глазами — она, а второй, израненный, с окровавленной пастью... неужели Гледа?!
А Роинге в зверином облике продолжала уговаривать второе чудовище:
«Успокойся, не сопротивляйся. Видишь, мы с тобой похожи? Я такая же, как и ты. Верь мне, сестрица, мне незачем тебя обманывать. Никто не причинит тебе вреда. Ты можешь снова перекинуться в человека, если захочешь. В любое время, стоит только тебе перекувырнуться через голову. Всё хорошо. Веди себя смирно, и ты получишь еду, много еды!»
С каждым словом она очень медленно и осторожно приближалась — шаг за шагом, вкрадчиво и плавно. Ей уже почти удалось усмирить второго зверя, подавить его волю своим нажимом, как вдруг неосторожное движение одного из охранников всё испортило. Израненная волчица вздрогнула всем телом, развернулась и выпрыгнула в окно, вдребезги разбив раму. Прыжок вышел не совсем ловкий, один из обломков рамы её оцарапал.
«Сейчас бесполезно её преследовать, — сказала Роинге князю мыслеречью. — Дадим ей время остыть и успокоиться немного. Ничего с ней не случится, мы сможем её позже отыскать».
Позади остался дворец, впереди свистела метель, мелкий снег засыпал улицы, заметал тропинки. Волчица бежала куда глаза глядят сквозь вьюжный мрак. Всю её душу, весь ум захватило и подчинило себе только одно страшное чудовище — голод. Ужас и тоска впивались под сердце безжалостным ядовитым шипом, смутным сном мерещилось прошлое: муж, дети, дворец княжеский... Будто ушло всё за эту снежную пелену, полустёртое и какое-то ненастоящее. Приснившееся...
А вот голод был настоящим. Он раскалённым железным крюком засел внутри, гулял пожаром по кишкам и требовал: «Крови! Мяса!» Это он, голод, нахлёстывал волчицу до остервенения, плетью по спине гнал, пеленой глаза застилал и колотился внутри, как второе сердце. Бух, бух, бух... Жрать, жрать, жрать!
Ей не дали съесть того слугу, кто-то ткнул её в бок. Она не ощущала боли от ран, ничего не чувствовала, не знала и не помнила, кроме голода.
Безумный, безудержный бег привёл её в какую-то деревню. Она удивительно остро чувствовала запахи и понимала: вот так пахнет людское жильё. Человеческие тела в домах, а в хлевах — скотина.
Коровы, овцы, козы, птица. Всё это — мясо, такое желанное, такое сытное. Она теперь знала, что ей нужно именно оно. Не пироги, не калачи, не каша, а мясо. Плоть. Вкусив крови, она распробовала её и поняла: это её пища.
Перемахнуть через ограду, ворваться в хлев... Унести, допустим, козу. От людей не очень-то убудет, если она возьмёт у них эту козу, они не умрут, потому что у них ещё много другой скотины, а вот она, если не поест — умрёт. Это жгучее чудовище в кишках до смерти её замучает, она просто упадёт без сил в снег и будет лежать, пока не замёрзнет.
Волчица перепрыгнула плетень. Это удалось ей легко, сила в теле была необычайная. Однако она не учла, что двор охранялся цепным псом, и зубастый сторож залаял. Из дома вышел сонный, угрюмый мужик с вилами наперевес.
— Это кто там по двору шарахается? Тать какой, что ли, залез? А ну, пошёл прочь, разбойник, а то я тебя сейчас на вилы насажу! — грозно закричал хозяин в морозную, вьюжную тьму.
Ночь, метель — ничего толком и не разглядеть, человек ли забрался или зверь какой обнаглевший. Увидев два светящихся жёлтых огонька, мужик обмер от ужаса, а потом принялся наугад тыкать вилами в темноту, хрипло крича:
— А ну, пшёл прочь, кто бы ты ни был — человек али нечисть какая!
Мужик был хоть и напуган, но храбрился, а пёс яростно лаял, гремя цепью. Жёлтые огоньки моргнули, какая-то здоровенная чёрная тень через плетень сиганула — и нет никого.
Волчица не стала связываться с воинственным хозяином: тот ещё, чего доброго, соседей на помощь мог позвать, и опять пришлось бы отбиваться от людей, а она уже устала, выдержав схватку во дворце с охраной. Она побежала по деревне, выискивая двор без собаки.
И такой нашёлся. Скромный и старенький, кургузый домишко, маленький хлев... Совсем небогатые люди здесь жили, даже совестно у таких что-нибудь отнимать, несмотря на безумный голод. Человеческая искра в ней всё же теплилась, чудовищная потребность в пище каким-то чудом не заглушила разума полностью. Корову волчица решила не трогать, корова — кормилица, без неё — никуда, а вот одну из коз можно схватить. Да и тяжеловата бурёнка, её не утащишь прочь, а прямо на месте много съесть вряд ли успеешь. Все эти разумные соображения вспыхивали молниеносно, несмотря на тяжёлое давление и власть голодных позывов. Там, во дворце, она била и кусала всех без разбора, потому что неистово защищалась, а сейчас слепое безумие немного схлынуло. Может, мороз остудил голову?
Она сцапала животное наугад, какой-то внутренней звериной догадкой понимая, что брать лучше за горло. Мощные челюсти душили скотину, и скоро она перестала брыкаться. Придерживая козу за голову пастью, волчица закинула её тело себе на загривок: так было удобнее тащить, чтоб по земле не волочилась. Лучше бы она, конечно, у того зажиточного мужика кого-нибудь взяла, чем у этих несчастных бедняков, но наличие либо отсутствие собаки стало решающим. Она не желала поднимать шума, вот в чём дело. Шум — это снова возможная схватка, а она устала и наконец начала ощущать боль от ран.
Утащив добычу подальше в лес, она насытила своё горящее нутро. От козы остались, как говорится, рожки да ножки, а волчица прилегла на снег и наконец позволила себе погрузиться в мысли. Чудовище голода отступило, оставило её в покое на время, теперь можно было подумать о своём положении.
Как же ей быть, что делать теперь?
Перекинуться в человека... Та волчица с холодными глазами сказала (если говорением можно было назвать слышащийся в голове голос), что нужно лишь перекувырнуться через голову... Она обещала, что будет много еды, но в это с трудом верилось, внутренний звериный голос подсказывал: беги отсюда прочь, подальше от людей, они охвачены страхом и вооружены. Если бы она была человеком, а не зверем, они бы на неё, конечно, не замахивались мечами и топорами. Но она была зверем, страшным и огромным. Она прекрасно видела во мраке и могла разглядеть свои передние лапищи — широкие, мускулистые.
А ведь когда-то это были руки с тонкими пальцами, искусными в вышивке... Она порезала палец, а спустя три дня заболела. Всё её тело выкручивала боль, то в жар её кидало, то в озноб. Не чаяла она выжить, не надеялась, но то, что с ней произошло потом, было хуже погибели. Да, она осталась жива, но кто она теперь?
Выжил ли тот слуга, которого она схватила? Вот ведь угораздило беднягу попасться ей на пути... А если бы дочь попалась? Неужели она и её, свою кровинку, из её чрева вышедшую, сожрать захотела бы?! Что же она теперь за чудовище такое?!
Сын, княжич Истислав... Как теперь дитё малое без матушки останется? А она — без него?!
И понёсся над заснеженной землёй сквозь метель и мрак плачущий тоскливый вой. Мужик, что с вилами выходил, всё не спал — сидел на лавке, взбудораженный случившимся, а жена испуганно к его плечу жалась. Он рассказал ей о встрече с огромной желтоглазой тенью, и теперь им обоим одна мысль в голову пришла: уж не оно ли, не то ли чудище воет? Вот ведь беда-то... Завелась какая-то жуткая зверюга в их краях, теперь ещё и от неё обороняться! Как будто волков да медведей мало...
А тем временем во дворце у князя Роинге, уже принявшая человеческий облик, осмотрела пострадавших от клыков зверя. Хуже всех досталось слуге, которого волчица схватила за туловище: у него остались глубокие раны от зубов на животе, спине и боках. Богатырского сложения парень, хотя сутуловат, и ноги медвежьи, косолапые. Стражники получили повреждения разной степени — от лёгких царапин до глубоких укусов, но в целом, конечно, не смертельные. Впрочем, здесь даже тяжесть раны значения не имела, хватало и просто её наличия. Если уж княгиня от крошечной царапинки в зверя обратилась, то об остальных и говорить нечего.
Князь, при встрече со зверем державшийся мужественно и стойко, теперь слегка поплыл — опустился на лавку, провёл по лицу ладонями.
— Что же это такое? — тихо, потрясённо вопрошал он.
— Княже, крепись, не раскисай, — сказала Роинге сурово и требовательно. — Как я уже говорила, это благословение богини нашей. Ты видел меня в облике зверя. Мы, навии — дети Маруши, нам она даровала способность обращаться в волка и силу великую. А теперь и в твоём народе появились Марушины дети. Это знак того, что богиня распространила и на твой народ своё покровительство. Усердное поклонение дало свои плоды! Богиня услышала и даровала свою милость тебе и людям твоим.
— Милость, — пробормотал князь, потрясённо глядя перед собой в одну точку и уронив руки на колени. — Вот так милость! С такой милостью и гнева не надо...
Роинге вскинула бровь, её глаза засветились грозным огнём.
— Ты ждал чего-то иного, Орелец? — сверля его холодной, звериной жутью во взгляде, усмехнулась она. — Каких-то других милостей? Может, ты ждал, что с неба посыплется золото, и ты сможешь набить свои сундуки? Или потекут по твоей земле молочные реки с кисельными берегами? Нет, дорогой друг, это так не работает. Милость состоит в том, что при усердном поклонении богиня убережёт твою землю от бед и напастей, сохранит твою власть незыблемой, а твоему народу даст благополучие. Но это не выражается в падающих с неба подарках. Это выражается в покровительстве и защите, которую даёт божество своим подопечным. Ты побеждаешь смутьянов, которые идут против тебя? Побеждаешь. И это становится возможным тоже благодаря богине, сила которой вложена в мою волшбу! Я дала тебе могучее и действенное средство для побед, ты уже оценил его безотказную работу. С ним ты станешь непобедимым, потому что ни у кого больше такого средства нет! И нет защиты от него!
— Но Гледа? — пробормотал Орелец. — Что теперь будет с нею?
— Примирись с тем, что она теперь дитя Маруши, — ответила Роинге негромко и проникновенно, опуская ладонь на его плечо. — Если захочет — вернётся, а нет — останется свободной.
— То есть, у меня больше нет жены? — тихо проронил князь.
Роинге улыбнулась ласково и мягко, с лисьим прищуром прохладно-ядовитых глаз. Прогуливаясь пальцами по его плечу, она с обольстительной вкрадчивостью мурлыкнула:
— Разве ты не убедился, что вы с нею слишком разные и не смотрите в одну сторону? Когда ты стал вводить новшества, она проявила враждебность. Ни умом, ни сердцем она не с тобой, её мышление отсталое и ограниченное, неспособное воспринять ничего нового и полезного. Увы, кто-то способен к развитию, кто-то — нет. Но снисходительность и благосклонность Маруши настолько велики, что она даже таким созданиям оказывает свою милость. Сделав Гледу своей дочерью, она показала, что не отвергает никого, все для неё равны. Богиня возложила на твою жену важную задачу — поддерживать на земле присутствие её духа. Пока есть на земле дети богини — она бережёт эти земли и обитает на них.
Каплями хитрого зелья падали её слова в душу и сердце князя, и его лицо становилось суровым, сосредоточенно-обречённым.
— Выходит, теперь я — ни муж, ни вдовец? — пробормотал он. — Как же жить мне дальше?
Роинге заулыбалась ещё ласковее, ещё обольстительнее, её палец играл с завитком волос князя, а губы шевелились в щекочущей близости от его уха.
— Не падай духом, государь! Ты станешь славно жить и трудиться на благо своей земли! А жену тебе могу прекрасно заменить и я.
Орелец метнул взгляд в её сторону, сдвинув брови.
— О чём это ты?
— О том самом, — сладко улыбаясь, дышала ему в щёку и ухо Роинге, а её рука легла князю на грудь, погладила. — Нет надобности в празднествах и пышном бракосочетании. Мне вообще не нужны узы брака. Жить можно и так. Но ты не спеши, государь, можешь подумать... Буду ждать твоего решения. — И Роинге коснулась губами уха Орельца, влажно пощекотала языком.
Тот вздрогнул, но не отпрянул. Он не отталкивал её, сидел оцепеневший, с напряжённым, застывшим взором.
Роинге предполагала, что и с ранеными случится то же, что произошло с княгиней. Всем им она обработала и перевязала раны, а также попросила князя перевести их в отдельное помещение с крепкой дверью и запором. Им самим она сказала, что это для отдыха и лучшего заживления. Учтя опыт с Гледой, она стала заранее их поить своим подавляющим волю зельем, дабы избежать буйного поведения с их стороны. Зелье она, конечно, подмешивала им в питьё и еду.
Спустя три дня у них появились знакомые признаки — лихорадка, боль в теле, проливной пот, забытьё и бред.
— С ними будет то же самое? — мрачно спросил Орелец.
— Очевидно, да, — ответила Роинге. — Но теперь мы постараемся всё предусмотреть и не допустить буйства. Я даю им успокоительное снадобье, чтобы они были смирными, когда превратятся. Сразу же, незамедлительно после завершения превращения их нужно будет накормить мясом! Безумный голод будет владеть ими и толкать их на буйство, поэтому пища должна быть им доступна сразу. Необходимо подготовить для них укромные, но в то же время безопасные места с прочными решётками. Для каждого — отдельное помещение, чтобы друг с другом не дрались.
— Так и придётся их в темнице держать? — спросил князь.
— Посмотрим, — сказала Роинге. — Поначалу, пока не убедимся в их послушности — да, безусловно. Я буду с ними работать, обучу их и надлежащему поведению, и помогу им освоиться в новой жизни. Такое преображение станет для них потрясением, поэтому вначале крайне важно их успокоить. Чем я и займусь. Гледу мы упустили, но сейчас всё учтём. Мы не должны допустить их бегства в первые дни после обращения, когда они ещё не освоились и не научились себя вести должным образом.
Роинге надеялась сделать из будущих оборотней некое подобие навиев — воспитанных, высокоразвитых существ, хорошо умеющих обуздывать своего зверя и управлять им, гармонично совмещающих дух, самосознание, разум и звериное начало. Что из этого вышло, уже известно: Марушины псы получились несколько иными, они отличались от навиев более сильной и выраженной звериной частью своей сути, более стремились к природе, нежели к жизни в высокоразвитом обществе, называемом ныне цивилизацией. Они оказались способны собираться в сообщества наподобие полудиких племён, живущих простой жизнью, неотрывно связанной с лесом, с землёй, живой и неживой природой. Они не особо стремились к более высоким и сложным общественным объединениям, им и так было хорошо. Роинге не учла, что Явь — не Навь, это иной мир со своими свойствами, и на здешней почве из знакомого семечка может вырасти не совсем то, чего ожидаешь.
Это не значило, впрочем, что Марушины псы были менее разумными. Они лишь выбирали жизнь в единстве с природой, простую и естественную.
Исполняя указание Роинге, Орелец велел оборудовать в подвале под дворцом разгороженные бревенчатыми стенками ячейки-камеры, снабжённые мощными железными решётками. Работать следовало быстро, превращение уже шло, и очнуться новорождённые оборотни должны были уже здесь, в этих ячейках. День и ночь трудились кузнецы и плотники, и к последнему дню превращения места для содержания оборотней были готовы. На полу в каждой ячейке лежала соломенная подстилка, в углу стояло ведро с водой, а самое главное — ждала целая гора мяса, чтобы оборотни смогли немедленно утолить свой дикий голод. Голод этот отличался от обычного людского желания покушать, это было нечто сродни безумию, буйному и яростному, слепому и полностью подчиняющему себе все помыслы и стремления. Терпеливо и мирно сносить его было невозможно.
Перед перемещением будущих оборотней в клетки Роинге напоила их увеличенным количеством зелья, чтобы вызвать у них полное расслабление и бесчувственность. Глубокой ночью их перенесли в ячейки и закрыли решётки. До полного превращения оставались считанные часы.
— Ничего, ничего, ребятушки, потерпите, — приговаривала Роинге, прогуливаясь вдоль решёток. — С княгиней вышла осечка, она не захотела быть хорошей девочкой, но вы станете славными, хорошими, послушными мальчиками. Непременно станете! Я вас обтешу, воспитаю, научу хорошо вести себя. Вы будете умницами. Вы будете моими выкормышами, я сделаю из вас образцовых собратьев! Всё будет замечательно, всё будет превосходно.
И она клыкасто улыбнулась, с воодушевлением потирая руки и окидывая взглядом своих будущих воспитанников, лежавших в беспамятстве на соломе. Их заранее раздели, чтоб одежда не стесняла их тел при превращении. Все ли мальчики окажутся послушными? Роинге надеялась на это, но не всем её выкормышам суждено было успешно прижиться под её властной опекой.
