Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Полоща на речке бельё, Веснянка поглядела в сторону капища и содрогнулась. Появилось оно не так давно, построили его на пригорочке, на котором девочка раньше любила собирать летние цветы и сплетать их в венки. Уж такие чудесные там росли колокольчики, такие нежные и ласковые, застенчивые, синие-синие, как ясное вечернее небо! А ещё светлые и весёлые, жизнерадостные пупавки с жёлтыми серединками и белыми лепестками. А ежели на пригорок взобраться и окрест глянуть — такая красота! И лесок тенистый, и речка-говорунья, и луг широкий, солнечный... Земля родная! Всё, не будет больше цветочков, испортили красивое место... Поставили частокол высокий, бревенчатый, а внутри каких-то идолов с волчьими головами установили. Страшные морды у них были, глазищи — выпученные, навыкате, злые-злые. И клыки острые.             Теперь раз в семь дней предписывалось на то капище ходить и дары волхву подносить. Деньгами подношения давать можно, а можно съестным или добром каким — тканями, утварью, украшениями. Совершал волхв обряды поклонения, дымил каким-то сосудцем, а ещё собирал в чаши кровь зарезанной скотины. Кто скотину домашнюю резал — надо было кровь собрать и волхву отнести.             Волхв мог сделать оберег заговорённый в соответствии с надобностью человека, чтоб у того сбылось, что надо ему. Варил зелья лечебные. Телесно те снадобья вроде помогали: хвори уходили, раны затягивались, вот только становился человек уже не тот, что прежде — смурной какой-то, злился часто, с близкими ссорился.             Также предписывалось собираться люду у капища и поклоны бить идолам. А волхв воскуривал дымы вонючие, ходил туда-сюда и на людей брызгал каким-то зельем, приговаривая, что богиня их благословляет и милость свою дарит. А звали ту богиню Марушей.             Волхв был седобородым, но не дряхлым — широк в плечах, ходил бодро, а глядел так, что мороз пробирал по коже. Поверх рубашки носил кожаную безрукавку, на плечах — накидку меховую, на голове — шапку лисью с хвостами. Сапоги у него были добротные, не хуже, чем у князя. Подношения несли ему щедро, и жил он сыто, припеваючи. С точки зрения простого работящего люда, был он бездельником, не пахал, не сеял, спину не гнул в поле, но владел волшбой, а это такое умение, что не каждому даётся. Своё у него было ремесло, колдовское, и побаивались его люди. А звали его Чухомой.             Руки Веснянки от ледяной воды ныли нестерпимо. Отжимая бельё и складывая в корзину, вспоминала она того путника с горячими ладонями... Пожалел он её, обогрел, лакомством чудесным угостил. Таким добрым был, пожалуй, ещё только гость иноземный, имени которого девочка не могла выговорить. Помнила только, что как-то на «И» оно начиналось. Увы, не стало его — упал, сердешный, с водопада и о камни разбился, сожгли его на костре погребальном... До сих пор не могла Веснянка от этого горя опомниться, словно брата родного потеряла. Хороший был, ласковый, всё сажал Веснянку к себе на колени и закармливал вкусненьким. Вспоминая те угощения, лила девочка слёзы втихомолку, тосковала по его доброте, какой ни от кого прежде не видела. Матушки своей родной она не помнила, тётка вроде не злая была, но и не особенно ласковая. А гость тот иноземный, с именем на «И» — именно ласковый, возился с нею, на руках кружил, по головке гладил. Никогда и ни с кем она так много не смеялась, как с ним.             И почему всё хорошее, всё прекрасное — такое недолговечное? Гостя не стало, человек с горячими ладонями тоже исчез, едва появившись... И лакомство его, конечно, тоже закончилось.             Осталось от него только колечко, которое Веснянка сейчас вытащила из-под одежды, подвешенное к шее на верёвочке. Нашла она его на донышке горшка, когда всю клюкву в меду они доели.             Колечко, а вернее, перстень, было золотое, с красным, как та клюква, камнем. Звался такой камень лалом (рубин — прим.авт.) и в луче зимнего скупого солнца горел, точно капля ягодного сока. Держа перстень на ладони, Веснянка улыбалась.             Когда тётка Малоня его увидела — ахнула: богатство-то какое! Хотела побежать и продать, а кому продашь, где? Ещё обвинят, что украла, и тогда — беда... Не просто беда — погибель! Вот и вышло так, что вроде и богатство, а толку от него никакого. Красота одна. А красотой сыт не будешь... Прятать перстень было опасно, могли найти, вот и приходилось постоянно на себе носить.             Конечно, Веснянка его примеряла, но болтался перстень на её тонком пальчике, соскальзывал. И, если честно, нелепо смотрелся на её шершавой, загрубевшей от работы ручонке. Такие колечки только княгиням да княжнам носить пристало, у них ручки белые, изнеженные, из всей работы только с вышивкой знакомые.             Спрятав своё сокровище под одежду, Веснянка стала заканчивать работу. Эх, где же ходил-бродил тот путник с горячими ладонями? Где носило его, такого доброго, с огненными искорками в глазах? Как кстати сейчас оказалось бы его тепло... Девочка растирала и грела дыханием заледеневшие руки, но это было совсем, совсем не то! У путника такой жар, что и печка не надобна. Прижмёшься к нему — вмиг оттаешь.             А ещё мерещилось Веснянке, что он ей кого-то напоминал. А кого — до сих пор не могла понять. Кружила память, вьюгой морочила, тропинками непролазными водила, да так ни к чему и не привела. Вроде и незнакомый путник был, и вместе с тем — будто бы знала она его давным-давно. А может, просто ласка его и доброта были похожи на чью-то?..             Да что уж тут слезу таить — гостя иноземного... Но ведь гостя в живых не было. Совсем уж чудные тропинки у памяти, такое подбрасывают — вовек не понять. Может, просто Веснянке хотелось, чтобы гость жив был? Вот и видела его в каждом добром человеке.             Вернулась Веснянка, бельё тетке отдала, у печки погрелась да и за работу взялась. Попутно корочку хлеба сжевала, морковку сгрызла, горсточку размоченного гороха тайком в рот отправила. Жёсткий был он и невкусный — не варёный-то. Но голод — не тётка.             К вечеру вьюга завыла, зверем белым, косматым забуянила. На двор страшно выйти — заметёт. Ну, что делать? Только и оставалось дома прятаться. Авось, ночь погуляет-побушует, а утром всё уляжется.             Однако к утру непогода не прекратилась. Низкие, тёмные тучи сыпали густой-густой снег, пеленой непроглядной застил он глаза, а ветром с ног сдувало. Никуда выйти было невозможно, так Веснянка весь день в поварне и проторчала. А ей что? Полоскать не посылают — и ладно.             На второй день продолжалась непогода. Пришли вести, что кто-то ушёл, да так и не вернулся. То ли заблудился, то ли снегом замело.             Третий день уж пошёл, а вьюга всё свирепствовала. Понятное дело, вечно дома сидеть не станешь, дела делать надо, но пропадать стали люди. Вышел человек за водой — и не вернулся. Другие пошли его искать — и тоже пропали. Что ж творится-то такое?             Ладно бы снег один, так ведь ещё и мороз такой ударил, что окна да углы изнутри стали инеем покрываться — густым, пушистым, точно шуба какого-то белого зверя. А снаружи воздух такой, что разок-другой вдохнёшь — вмиг всё нутро обморозишь.             Замело все дороги-пути, не проехать, не пройти! И ни конца, ни края снежному безумию нет, всё неистовее, всё свирепее выл буран, не унимался и мороз жестокий, скотина в стойлах гибнуть от холода начала. Взмолился князь своей советнице-чародейке, чтоб остановила ненастье, а она и ответила:             — Могу остановить, но жизни людские в жертву понадобятся.             Делать нечего — князь согласился. А чародейка добавила, что нужны ей девы невинные, числом тринадцать.             — Девок всех сюда! — приказал Орелец. И добавил озадаченно: — Девки-то есть, много их, да как их поймёшь — невинные они или нет?             — Уж я пойму, государь, не изволь беспокоиться, — пообещала Роинге, а у самой очи огнём кровожадным так и горели.             По всему дворцу стоял девичий плач: отовсюду стражники юниц собирали и к чародейке сгоняли. И из покоев отсутствовавшей княгини всех забрали, и прачек загребли, и стряпух с поварни увели, и к княжне Косане за её девушками заглянули.             — Куда вы их? — вскочив с места, воскликнула княжна.             — Приказ государя, — кратко ответили стражники.             Саму княжну, правда, витязи трогать не стали: не было на то приказа, чтоб и дочку князя вместе со всеми грести. Да и за невинную её уже не считали, она ведь с покойным послом из Нави... того-этого. Подошёл его ключик к её замочку.             Притащили со всеми и Веснянку. Тётка Малоня голосила, цеплялась, на коленях ползла: «Да куда ж вы её, кровиночку мою?!» Отпихнули тётку, а стражник перекинул девочку через плечо и понёс, потому что своими ногами она идти отказывалась, упиралась и ревела.             — Тихо всем! — властно, холодно прикрикнула Роинге на плачущих девушек, которых согнали в престольную палату, где восседал сам князь и смотрел хмуро из-под насупленных бровей. Сердце его неосознанно противилось происходящему, но подсадной червячок в мозгу побеждал.             Рёв стал потише, но совсем не прекратился. Всхлипывали, вздрагивали девушки, а Роинге прохаживалась да в лица всматривалась. Невинных она сразу чуяла, они пахли иначе.             — Ты! — Её когтистый палец выбросился вперёд, указывая на одну из будущих жертв.             — А-а-ах! — Падающую без чувств девушку еле успели подхватить товарки по несчастью, которые рядом стояли.             А Роинге продолжала расхаживать и пальцем указывать. Некоторые выбранные девушки падали на колени и молили пощадить их, другие принимались просто тихо рыдать, а одна, смелая, закричала:             — А чего я-то? Чего я? Не надо меня брать, я... Я любимые блины государя печь умею! Только я так умею, больше никто! Князь-батюшка расстроится, коли без блинов останется!             Роинге вскинула брови и обернулась, посмотрела на Орельца. Тот, сидевший на своём княжеском престоле мрачнее тучи, кивнул и махнул рукой — мол, правду девка говорит, не трогай её.             — Хорошо, — неохотно согласилась Роинге. — Тогда ты!             И её палец указал на Веснянку.             — Надеюсь, у тебя нет... особо важных умений, — хмыкнула чародейка.             Девочка окаменела. Вот и всё... Не увидит она больше ни цветочков летних, не услышит речку-говорунью, не дышать ей больше воздухом родным.             А между тем до капища нужно было ещё добраться. А как? Не пускала вьюга страшная, мороз лютый. Не проехать, не пройти, на санях юниц жертвенных не довезти — кони в снегу увязнут.             — Вели запрягать, государь, в сани воспитанников моих! — сказала Роинге. — Им снег глубокий нипочём, мороза лютого они тоже не боятся. Довезут!             На дворе снега уже по пояс навалило — даже сани к крыльцу не подать. Выпустила Роинге из клеток в подвале своих шестерых воспитанников — здоровенных волков-оборотней, которых ей удавалось держать у себя в подчинении, и они своими могучими лапищами и исполинскими телами проделали в снегу проход от пристройки, где содержались сани и повозки, до крыльца. Сани удалось подкатить, и в них усадили закутанных в шкуры, шубы и одеяла девушек со связанными руками и ногами. Бедную Веснянку зажало между двумя соседками, её закрыли с головой каким-то покрывалом, и она уже ничего не видела.             В одни сани поместились шестеро девушек, во вторые утолкали семерых. В каждую повозку на полозьях запрягли по оборотню, и Роинге прокричала сквозь беснующуюся снежную стихию:             — Вперёд, мои мо́лодцы! На капище!             Саму её мороз не брал, она даже тепло кутаться не стала. Со стороны казалось, что она побежала по снегу, не проваливаясь и не оставляя следов, но на самом деле ей помогал тонкий слой хмари. Таким же образом двинулись за ней следом и впряжённые в сани оборотни. Остальные побежали за своей наставницей налегке, чтобы оказать, если потребуется, помощь.             И помощь понадобилась: капище тоже замело, пришлось расчищать снег, чтобы отворить для саней ворота, а потом и пространство внутри частокола разгребать. Девушек разместили в небольшом деревянном храме, который не отапливался и промёрз насквозь, покрывшись изнутри мерцающей шубой из инея. Волхв топил только у себя в жилой части.             — Матушка-владычица! — воскликнул он, кутаясь в меховой плащ и кланяясь Роинге. — Уж прости, ничего не смог с непогодой сделать, как ни старался!             — Для этого мы и здесь, — ответила чародейка.             Волхв окинул взглядом дрожащих и тихо плачущих девушек, которых усадили прямо на пол, подстелив то, чем их укутывали в дороге. Глянул и на зверюг с уважением и опаской:             — Ух, какие ребятушки! Помощнички?             — Меньше болтовни, больше дела, Чухома, — оборвала его Роинге. — Готовь алтарь для жертвоприношения. Сейчас вьюгу унимать будем.             Волхв вскинул кустистые, с обильной проседью брови, опять глянул в сторону девушек.             — Их, что ли, резать?             — А кого? — желчно отозвалась Роинге. — Ну, коли хочешь, можешь занять их место...             — Да нет, как скажешь, матушка, — прокряхтел Чухома и пошёл обметать жертвенный камень с жёлобом, по которому предстояло стекать крови. Смахивая густой иней веником, он бормотал: — Да, разыгралась зимушка-зима, завьюжила, залютовала, да забыла, что вечно лютовать тоже нельзя, иначе всё живое загубишь... Придётся уж её задабривать... Вы, девоньки, не ревите. Благому делу послужите.             Веснянка, сидевшая позади всех, сумела распутать себе руки. Она сама не знала, на что надеялась... Невозможно было отсюда спастись. Даже если она ноги освободит, далеко всё равно не убежит. Эти зверюги её в два счёта догонят и поймают.             Но она всё равно трепыхалась, пыхтела и всё-таки развязала ноги. Те затекли, и пришлось их растирать, разминать, чтобы кровь опять по ним свободно побежала. А в голове потревоженными муравьями бегали мысли: ну и что, что она освободилась? Куда бежать-то? Может, уж принять свою горькую долю?             Закрыв глаза, Веснянка достала из-под одежды перстень — хоть попрощаться с ним, напоследок полюбоваться, вспомнить доброго путника с горячими ладонями. Эх, не увидеться уж с ним больше... Теперь уж никогда. Надев перстень на палец, девочка полюбовалась им.             — Эй, ты там чем занимаешься? — окликнул её злой, холодный голос чародейки. — Тебя кто освободил?             Веснянка вздрогнула всем телом, дёрнулась, и великоватый перстень на её тонком пальчике повернулся камнем внутрь.             — Это ещё что такое? — пробормотала изумлённая Роинге.             Девочка исчезла.

*

            Веснянка открыла глаза в удивительном месте: дом — не дом, сад — не сад... Стены как будто из корней древесных сплетены, на потолке светильники висят и солнечным светом чертог озаряют, под ногами — травка зелёная. Куда же она попала? Вот чудеса!             Веснянка пошла наугад по проходу и попала в чертог, в котором находился небольшой уютный прудик. В нём плавали кувшинки, на листьях которых восседали пучеглазые жабы — серо-коричневые, пупырчатые и толстые.             — Ой, жабоньки, — почему-то обрадовалась этим созданиям девочка. — Это значит, вы тут среди зимы живёте? Снаружи мороз да вьюга, а у вас тут лето! Чудеса-то какие!             Жабам было тут тепло, да и Веснянка быстро согрелась. Она набрела на следующий чертог, в котором стояла высокая каменная купель с бьющей вверх струйкой воды. Приятно, соблазнительно журчала водица, но Веснянке что-то боязно стало её пить: а вдруг нельзя? Вдруг отравленная какая-нибудь?             В третьем чертоге стены представляли собой полки с книгами и свитками, а посередине за кряжистым столом с резными ножками сидел широкоплечий и сутулый человек в чёрном одеянии. Его крупный нос наводил на мысль о птичьем клюве, чёрные с обильной проседью волосы ниспадали ему на плечи. Человек что-то писал, а перед ним на столе лежали несколько открытых книг.             Он был так увлечён своей работой, что не сразу заметил гостью. А Веснянка не решалась нарушить тишину: уж очень суровым казался этот учёный мудрец-книжник, ещё рассердится...             Но Веснянку выдал её собственный нос: после мороза попав в тепло, он потёк, и чтоб не уронить на пол длинную соплю, девочка громко втянула её. Сопля издала противный хлюпающий звук внутри носа, и хозяин удивительного чертога поднял голову.             — Дитя! — удивился он. — Кто ты и как сюда попала?             Веснянка оробела. Язык словно к нёбу прилип — ни туда, ни сюда, губы издали какое-то невразумительное пыканье-мыканье. Человек поднялся из-за стола и оказался исполинского роста. На нём был плащ из чёрных перьев.             — Дитя моё, не бойся, — сказал он мягко. — Присядь вот сюда и расскажи всё. Начнём с твоего имени.             Он усадил Веснянку на откуда-то взявшуюся кочку, поросшую мягкой травкой. Она словно из пола вдруг выросла. Сам хозяин вернулся на своё место за столом и устремил на девочку внимательный, пронизывающий взор своих колдовских глаз, в которых переливались разноцветные искорки.             — Ну, так как же тебя зовут, милое дитя?             — Ве... Ве-Веснянка, — удалось выговорить девочке.             — Так, замечательно, — кивнул хозяин. — А теперь скажи, каким образом ты ко мне попала?             — Я... Я сама не знаю, — пробормотала девочка. — Очутилась и всё.             — Хм, — промычал хозяин задумчиво, встал и прошёлся вдоль книжных полок. — Насколько мне известно, просто так в моём обиталище не очучив... не очуча... Кхм! Вот же коварное слово! — улыбнулся он. — Выразимся иначе: ко мне нельзя просто так попасть. Моё жилище скрыто от глаз могучей волшбой. Как же ты её преодолела?             — Да ничего я не преодолевала, — пролепетала Веснянка. — Меня с девушками хотели принести в жертву, чтобы остановить вьюгу и мороз лютый... Я развязалась, достала вот это колечко, чтобы попрощаться с ним... Надела на палец... И попала сюда!             — Так, стой-стой! — нахмурился хозяин. — Принести в жертву? Кто задумал сотворить такое?             — Чародейка, которая у князя Орельца советницей служит, — охотно рассказала Веснянка. — Она выбрала невинных девиц, чтобы их на капище зарезать. Этим она хочет вьюгу утихомирить и мороз ослабить, а то уже и скотина дохнет, и люди пропадают, и пройти-проехать никуда нельзя. До колодца за водой пойдёшь — пропадёшь, и не сыщут тебя!             — А чародейку не Роинге зовут? — сурово блеснув очами, спросил хозяин.             — Она, она самая, — подтвердила девочка. — У неё ещё брат был, они с ним из Нави к нам пришли. Чародейка — злая... А он... Он хороший был.             К горлу подступил ком, голос дрогнул, а нос всё-таки не смог удержать соплю, и она упала в траву.             — Был? — двинул бровью хозяин, подавая девочке платочек. — И что с ним стало?             — С водопада сорвался и о камни убился, — с трудом выговорила Веснянка.             — Тебе он, видимо, дорог был, коли ты так о нём горюешь? — молвил хозяин мягко, сочувственно.             Веснянка высморкалась, после чего смогла говорить свободнее. Слишком уж много в носу хлюпало, а теперь полегче стало.             — Он был хороший, — вздохнула она. — Он к нам в поварню заходил, помогал... Меня подкармливал... На колени к себе сажал. Добрый был и весёлый. Снесли его на погребальный костёр... Вовек его помнить буду!             — Так, допустим, — задумчиво кивнул хозяин. — Но ты упомянула кольцо...             — Вот оно! — Веснянка достала перстень на верёвочке из-под одежды. — Я его нашла в горшке с клюквой в меду... Когда клюкву-то доели мы с тёткой, глядь — а там колечко.             — А кто горшок тебе дал? — желал знать хозяин, внимательно приглядываясь к перстню.             — Путник один, руки у него такие горячие-горячие были! — ответила Веснянка. — Я одёжу полоскала на речке в ледяной воде, а он подошёл, руки мне отогрел, одёжу помог выполоскать и клюкву дал. Тоже добрый был! Больше я его не видела. Имени не догадалась спросить, исчез он...             — Хм, так вот он где был! — пробормотал хозяин, держа перстень на ладони. Брови его вскинулись, глаза улыбчиво заблестели. — А я-то думал, что потерял его! Значит, в клюкву он тогда завалился... Перстенёк этот, как ты уже догадываешься, не простой, а волшебный. Я над ним работал... Но немного не успел доделать. Хотел сделать что-то наподобие белогорского кольца для перемещений, но не до конца волшбу проработал, поэтому перемещаться можно только между мной и... И какой-нибудь другой точкой. Вот я разиня! Это ж надо — в клюкве потерять! — И хозяин хлопнул себя по лбу, качая головой.             Веснянка уже чуть-чуть осмелела: хозяин больше не казался ей суровым и грозным. Пожалуй, он был добрым и немного рассеянным.             — Так значит, тот путник с горячими руками от тебя шёл? — осенило девочку. — Ты ему ту клюкву дал, не зная, что в неё кольцо завалилось?             — Именно так, — кивнул хозяин. — А ты, милая сладкоежка, его нашла и ко мне попала. Чтобы перстень сработал, надо его повернуть на пальце камнем внутрь. Ты, видимо, не сразу догадалась это сделать.             — Он случайно так повернулся, — припомнила Веснянка. — Чародейка на меня крикнула, я вздрогнула и... Так вышло. — И встрепенулась: — Выходит, уважаемый хозяин, ты знаешь того доброго человека, который меня согрел и клюквой угостил?             — Выходит, знаю, — улыбнулся тот. — Но об этом чуть позже. А пока лучше расскажи мне, что там за дела у вас творятся... Я тут у себя сижу безвылазно, но чувствую — недоброе что-то происходит. От... гм, путника с горячими руками я уже кое-что слышал, но хотелось бы и тебя послушать.             Веснянка рассказала, что князь Орелец во всём слушается свою советницу-чародейку, что та помогла ему взять верх над взбунтовавшимися удельными князьями. После побоища вернулось войско в город с победой, но при этом так смердело, что ни одного жителя не осталось в округе, у которого нутро бы не вывернуло наизнанку. А потом княгиня Гледа превратилась в огромного зверя, покусала холопа и нескольких стражников, а сама убежала... И больше о ней ни слуху, ни духу. А холоп и стражники сами в зверей превратились и теперь служили чародейке.             — Чародейка их в сани впрягла, чтобы нас на капище отвезти, — закончила свой рассказ Веснянка. — Кони в снегу увязли бы, а зверюги эти по снегу умеют так бегать, что даже следов не оставляют! И не проваливаются, хотя на вид здоровенные и тяжёлые.             Слушая эти новости, хозяин расхаживал из стороны в сторону, и его глаза становились всё суровее, а брови сдвигались. Когда Веснянка смолкла, он потеребил подбородок, потом вскинул на неё серьёзный, сверкающий взор.             — Всё услышанное даёт мне основание полагать, что княжне Косане опасно оставаться дома! — воскликнул он. — Рядом с ней разгуливают оборотни, её собственная матушка стала одним из них, а отец настолько подпал под влияние Роинге, что может и собственную дочь не пощадить, если советница прикажет! Не защитник он ей больше и не опора. Бедное дитя, ей не на кого положиться в своём собственном доме... Нет, нельзя этого так оставлять. Мы должны переправить её в Белые горы, но так, чтобы Роинге ничего не заподозрила.             — Мы? — сразу навострила уши Веснянка.             — И ты в этом поможешь, дитя моё, — кивнул хозяин. — Раз уж так судьба сложилась и перстень угодил к тебе — значит, так тому и быть. Ты умная, ловкая и предприимчивая девочка. Увы, я не могу отправиться с тобой, потому что давным-давно наложил на себя заклятие невмешательства, которое теперь сам не могу снять... Скажи, тебе бы хотелось встретиться с добрым человеком, который угостил тебя клюквой?             — Ещё как хотелось бы! — обрадованно вскочила на ноги Веснянка.             — Значит, эта работа — для тебя, — улыбнулся хозяин. — Действовать будем так. Сейчас ты наденешь перстень и повернёшь камнем внутрь. Он перенесёт тебя в то же самое место и в тот же самый миг, из которого ты сюда попала... Да, моё колечко несколько отличается от белогорских, оно ещё и во времени может переносить, правда, не очень далеко... Ну да ладно, это как раз то, что нам сейчас нужно. Мы должны предотвратить кровавое жертвоприношение, а для этого надо унять вьюгу и мороз. Думаю, батюшка Ветроструй нам поможет. Скажи прямо сейчас: «Батюшка Ветроструй, уйми ветер и снег, утихомирь стужу лютую, не дай земле от зимы пострадать, защити всякую тварь живую и дышащую от погибели!» Только говори горячо, от души и от сердца, чтоб мольбу твою услышали!             Веснянка повторила эти слова, вкладывая в них всю свою искренность, всё желание спасти девушек от гибели на жертвенном камне, и каждый произнесённый ею звук падал в подставленную ладонь хозяина светло-голубой бусинкой. Бусинки слились в ожерелье, которое хозяин дал белому ворону, откуда-то взявшемуся у него на плече. Птица взяла ожерелье в клюв.             — Как только окажешься на месте, выпусти эту птицу на волю, в небо, — сказал хозяин-кудесник. — Она отнесёт твою мольбу Ветрострую, и снежная буря утихнет. А чтобы Роинге в ближайшее время не смогла причинить зла ни девушкам, ни тебе, ни кому-либо ещё, мы её обезвредим.             Посадив птицу на плечо Веснянке, хозяин взял одну из жаб, которые жили у него в пруду, и легонько нажал ей на брюшко. Та квакнула, и изо рта у неё вылетела бусинка грязно-зелёного, болотного цвета. В руке у кудесника она превратилась в серёжку, и он вдел её в ухо девочки.             — Сожми эту серёжку, находясь вблизи от Роинге, — сказал он. — Волшба высвободится и на некоторое время сделает чародейку безвредной для окружающих. Увы, обезвредить её навсегда я не могу, но это хотя бы даст тебе возможность сделать своё дело без помех.             Веснянке нужно было ночью пробраться к княжне Косане и передать ей перстень, чтобы она смогла попасть сюда.             — А вдруг она не захочет? — пришло девочке в голову опасение.             — Захочет, — улыбнулся хозяин волшебного чертога. — Скажи ей, что её сокол ясный жив.             — Сокол ясный... Уж не путник ли это с горячими ладонями? — осенила Веснянку догадка. — Так они с княжной любят друг друга? Вот, значит, что ему около дворца-то надобно было!             — Какое догадливое дитя, — засмеялся кудесник. — Да, всё верно. Скажи княжне, что я помогу ей переправиться к нему. Всё нужно делать быстро и тихо, не болтая об этом никому, ни единой живой душе, поняла?             Веснянка горячо закивала.             — Вот и умница. — Хозяин поцеловал её в щёку и погладил по голове. — Тебе тоже незачем оставаться, моя хорошая. Отправишься в Белые горы вместе с княжной. Действие обезвреживающей волшбы закончится, и Роинге станет опасна для тебя.             — А тётка Малоня? — вспомнила девочка. — Могу я взять её с собой? Только она у меня из родных и осталась...             — Можешь. — Погладив её по плечу, хозяин добавил: — Пусть княжна перенесётся ко мне немедленно, в ту же ночь, как отдашь ей перстень.             — Всё сделаю, хозяин уважаемый, — с готовностью кивнула Веснянка. — Ой... Опять не спросила имени! Как звать-величать-то тебя?             — Князь Ворон, — усмехнулся лесной владыка.             Повернула Веснянка перстень...             И очутилась опять в холодном, выстуженном насквозь храме, но уже не связанная, не среди плачущих девушек, а на ногах, неподалёку от входа. И вот ведь чудеса: немало времени она прогостила у князя Ворона, а здесь волхв даже не успел ещё подготовить жертвенник — так и стоял с веником в руке, и они вместе с Роинге изумлённо уставились на то место, откуда исчезла Веснянка. Значит, и вправду перстенёк на некоторое время назад её перенёс!             Птица-ворон! Некогда стоять да раздумывать, надо птицу выпускать! Пока Роинге с волхвом не успели опомниться, Веснянка толкнула дверь храма и подбросила белого ворона в бушующее снежное непроглядье.             — Лети, пташка, к батюшке Ветрострую, неси ему мольбу мою, — шепнула она.             Вспорхнул белый ворон с ожерельем в клюве — и растворился в ревущей вьюге. Ветер и снег ворвались в храм, взъерошили бороду волхва и растрепали распущенные волосы чародейки. Оба увидели Веснянку.             — Ты куда это собралась? — вскричала Роинге. — Никуда ты не денешься, маленькая мерзавка!             Пальцы девочки сжали серёжку. Та под ними лопнула, как раздавленная ягодка, и в лицо чародейки вылетело грязно-зелёное облачко. Она закашлялась, замахала руками, пытаясь развеять его, но оно клубилось вокруг её головы. Подбежал на помощь Чухома — махал, махал веником, пару раз по лицу им Роинге съездил, но облачко втянулось ей в уши, ноздри и глаза. Несколько мгновений чародейка кашляла и мотала головой.             — Матушка-владычица, скажи хоть слово! — тревожился волхв.             Роинге бросила гневный взгляд на девочку, попыталась что-то сказать, но её горло по-жабьи надулось, и из него донеслось скрипучее и гортанное «ква». Она встряхнула головой, опять рот открыла, только вместо речи всё «ква» да «ква» у неё получалось. Хотела она какую-то волшбу смертоносную руками сотворить, но откуда-то из воздуха появилась жаба. Шлёпнувшись на пол, пупырчатое создание скрипуче квакнуло, а потом исчезло.             Веснянка зажала ладошками рвущийся наружу смех. Вот уж обезвредил чародейку князь Ворон так обезвредил! Поделом ей! Жаль только, что не насовсем...             — Ы-ы-ы, — тужилась и пыжилась Роинге, пытаясь волшбой уничтожить девочку.             Но от её потуг только образовалась ещё одна жаба. Чем сильнее Роинге напрягалась, натуживаясь до дрожи пальцев и оскаленных зубов, тем больше жаба росла и раздувалась, пока не стала величиной с телёнка. Выбросив изо рта липкий язык, она вырвала у изумлённого волхва веник и слопала его, а потом исчезла.             А снаружи тем временем ветер начал утихать, снег всё редел и редел, пока совсем не прекратился. Ветерок стал совсем лёгким, едва ощутимым, и настал удивительный покой.             — Никак, стихло? — выглядывая наружу, сказал Чухома. И, пристально уставившись на Веснянку, спросил: — Твоих рук дело?             — Не моих, а батюшки Ветроструя, — сказала девочка.             Его пальцы поймали её подбородок. Щурясь, он всматривался ей в глаза.             — И откуда ты взялась такая, ведунья-искусница, м-м? С Ветроструем разговаривать умеешь, то исчезаешь, то появляешься, матушку-владычицу дара речи лишила... Ты кто такая вообще?             — Да никто, — испуганно пискнула и попятилась Веснянка. — Не ведунья я!             Она вжалась спиной в стену храма, а волхв всё надвигался на неё, грозный и недобрый. А тем временем у него за спиной Роинге всё кряхтела да пыжилась, выдавливая из себя одну жабу за другой — всё больше и больше. Последнюю она сотворила размером с медведя. Сообразив, что чудовищное земноводное примеривается, чтобы своим липким языком поймать её саму, Роинге отшатнулась, и язык влип в противоположную стену. Пока Чухома недобро смотрел на Веснянку, за спиной у него чародейка попала в беду: огромная жаба гонялась за ней по храму, шлёпая пузом о пол, а та еле успевала уворачиваться от языка. Наконец жаба исчезла, как и предыдущие, и Роинге измученно сползла по стенке на корточки. Вконец отчаявшись, она затрясла кулаками, хотела изрыгнуть ругательство, но вместо него опять квакнула.             — Ква! — позвала она волхва. — Ква!             И поманила его к себе рукой. Тот обернулся.             — Матушка-владычица, чего сказать-то хочешь?             — Ква!!! — почти прорычала чародейка.             — Да понял, понял, — прокряхтел Чухома. — Сейчас попробую что-нибудь сделать...             Он побежал к себе в кладовку за снадобьями, принёс кучу каких-то кувшинчиков и склянок, туесков и горшочков, зажёг курильницу и принялся пробовать всё подряд, чтоб снять колдовство. Роинге пыталась ему что-то сказать, но из горла у неё раздавалось только кваканье.             — Сейчас, матушка-владычица, сейчас, потерпи, — приговаривал волхв. — Так, нет, это без толку, лучше вот это попробуем... — И хватался за следующее снадобье.             Пока он с ней возился, перебирая все имеющиеся у него средства, Веснянка не собиралась бездействовать. Нужно было отсюда бежать, а как? Буря кончилась, но они попали в снежный плен. Замело всё... Ох, князь Ворон... Хоть и добр он, и кудесник премудрый да могущественный, но всё-таки рассеянный немножко. Вьюгу-непогоду Веснянка с его помощью усмирила, чародейку обезвредила, а как теперь самой отсюда выбраться и девушек спасти? Не предусмотрел этого хозяин чертога лесного, не дал средства волшебного. Оставалось только на себя полагаться...             Осторожно ступая, девочка вышла из храма. На расчищенной площадке всё ещё стояли сани с впряжёнными в них оборотнями, а четверо остальных зверюг разлеглись вдоль частокола и у ворот — охраняли. Огромные, мохнатые, с широкими когтистыми лапищами, эти чудовища олицетворяли собой тупую мощь. Не особо-то светились умом их маленькие тёмно-янтарные глаза, но думать было не их задачей. Думала и решала за них их госпожа.             И откуда бралась в Веснянке такая храбрость? Никогда она себя особенно смелой не считала, но тут вдруг решилась тихонько, осторожно приблизиться к одному из этих зверюг, впряжённому в сани.             — Хороший... Хороший дружок, — дрожащим, тоненьким голосом приговаривала она и бочком, бочком, робкими шажками подходила.             Зверь смотрел на неё, но не рычал и не бросался. Так же он, может быть, смотрел бы на подползающую к нему букашку — маленькую, безвредную, с которой не имело смысла возиться, если она не кусалась.             — Какой ты славный, какой хороший, — чуть громче, чуть смелее продолжала Веснянка. — Ты ведь был человеком когда-то... Как тебя звали тогда?             Она не рассчитывала на ответ, но она его получила. В голове у неё прогудел низкий, утробный голос:             «Квашеней меня звали».             Приободренная тем, что общение как будто налаживалось, Веснянка подошла ещё на шажок.             — А его? — кивнула она на его мохнатого товарища, впряжённого во вторые сани.             «Его — Однухой», — мыслеречью ответил оборотень.             — Квашеня, Квашенюшка, — ласково повторила девочка и осторожно протянула руку, но не решалась дотронуться до густой и жёсткой чёрной шубы зверя. — А я знаю тебя! Ты дрова таскал да печки во дворце по утрам растапливал.             «Истопник был я, да, — прогудела мыслеречь зверя. — А ты с поварни, девчонка?»             — Ага, я самая, — общительно заулыбалась Веснянка, стараясь проявлять как можно больше дружелюбия и разговаривать с чудовищем так, словно оно было человеком.             Она помнила этого Квашеню, который то и дело громко ронял на пол дрова и вечно ковырял козявки из носа. Безобидный был парень, здоровенный, как медведь, и даже ноги переставлял как-то косолапо. Тихий, добрый и услужливый, но нескладёха, всё у него из рук валилось. Но работу свою кое-как делал, хоть и нещадно гремел дровами поутру, будил всех своей вознёй. Бывало, если слышала Веснянка сквозь утреннюю дрёму гром да стук — значит, это Квашеня опять всё уронил. Хоть и неуклюж, но ужасно сильный, и когда требовалось перетащить что-нибудь тяжёлое, звали его, но страховали, чтоб не упало. Роста он был немалого, но сутулился, голова — крупная, с большим лбом, а глаза — маленькие и тёмные, с небольшой близорукостью, поэтому он частенько щурился.             И вот теперь он — чудовищный волчара, страшный и клыкастый. Подумать только! А всё потому что не посчастливилось ему, попался он на пути у обратившейся в зверя княгини Гледы. Наверно, с дровами шёл, бедняга. С чем он ещё мог идти? Это была его обязанность — за печами следить, запасы дров везде пополнять.             — Квашенюшка, — тихо, проникновенно и ласково сказала Веснянка. — Ты же хороший, добрый... был. Ты и сейчас такой, я знаю! Помоги нам, а? Надо девушек домой, обратно во дворец увезти, не понадобились они. Видишь? Вьюга утихла.             «Мы только хозяйке нашей подчиняемся, — ответил оборотень. — Только её приказов слушаем».             — Квашенюшка, дружок, хозяйка-то ваша... Это самое... У неё приступ жабьей болезни разыгрался! — нашлась Веснянка. — Она какое-то время не сможет вам ничего приказать... Она и говорить-то вовсе не может, только квакает. Уж такой жестокий недуг этот — жабья болезнь! Дара речи лишает. Не дождётесь вы от неё приказов, пока приступ не отступит. А когда он отступит, этого никто не знает!             Из храма как раз донеслось протяжное и яростное кваканье: видимо, Роинге ругала волхва, у которого всё никак не получалось её расколдовать.             — Слышал? — подняв палец, сказала девочка. — Вот она, жабья болезнь. Ох и жестокий приступ скрутил хозяйку вашу! Не скоро она, сердешная, снова заговорить сможет. Ты уж по старой дружбе услужи, Квашенюшка... Помоги девушек домой доставить. Их в жертву принести хотели, дабы вьюгу унять, а оно, вишь, распогодилось — не нужны они стали.             Оборотень колебался.             «Как бы хозяйка не прогневалась...»             — Да не прогневается она! — успокаивала Веснянка. — Ты их только отвезёшь и сюда вернёшься. Какой в них теперь прок, коли кончилась непогода? Помоги, Квашенюшка, дружок!             И она решилась погладить зверя — запустила пальцы в шерсть и почесала ему за ухом. Она обращалась к его прежней человеческой сути, к тому Квашене, которого знала, разговаривая с ним так, словно и не случилось ничего.             «Ну, ладно, — согласился наконец оборотень. — Сажай девок, отвезу».             От радости Веснянка пискнула, чмокнула зверя в нос и обняла за могучую шею.             — Благодарю тебя, мой хороший!             Она прокралась в храм. Волхв уже увёл Роинге в свою жилую комнату, чтобы продолжать попытки лечения «жабьей болезни», и девочка смогла без помех перерезать путы оставленным у жертвенника ножом. Освободив девушек, она деловито зашептала:             — Скорее, скорее, в сани! Кончилась непогода, не станут вас резать. Домой едем!             — Домой, домой, — запищали девушки.             — Тихо! Ш-ш, — шипела на них Веснянка. — Живенько, все в сани! Квашеня согласился нас отвезти. Он хороший, не бойтесь его!             Второго оборотня, Однуху, она не знала близко, потому и не стала вести с ним переговоры. Это был, видимо, бывший стражник.             — Залезаем, потеснитесь, — распоряжалась Веснянка, уплотняя девушек так, чтобы они поместились все в одни сани. Перевезти их за две поездки могло и не представиться возможности, поэтому надо было успевать, как есть.             Утолклись девушки в сани плотнее, чем селёдки в бочке: и на коленях друг у друга расселись, и на полу.             — Квашенюшка, всех сразу увезёшь? — спросила Веснянка.             «Увезу», — ответил тот.             Девочка вскарабкалась на место возницы и весело причмокнула губами:             — Но-о-о, мой хороший! Пошёл, дружок!             Мохнатая «лошадка» потянула переполненные сани без труда, и они помчались по снежному покрову, не оставляя за собой малейшего следа. По слою хмари бежал и сам оборотень, и полозья саней обрели такую способность, пока он был впряжён. Буря стихла, но солнце ещё пряталось за густыми тучами, щадя чувствительные глаза огромного зверя.             Когда сани остановились у крыльца, Веснянка велела всем выпрыгивать. Девушки выбрались, а она, ещё раз чмокнув и обняв Квашеню, отпустила его обратно к капищу с пустыми санями.             Князь ждал, что выйдет из кровавой затеи Роинге, и расхаживал вдоль окон престольной палаты. Когда вьюга утихла, он опустился на свой престол и заслонил лицо ладонью, а обитатели дворца перешёптывались боязливо. Чудо свершилось, но какой ценой?             И каково же было всеобщее изумление, когда во дворец, миновав не менее удивлённую охрану, вбежали жертвенные юницы — все до одной живёхонькие, во главе с самой младшей, но, судя по всему, самой предприимчивой девчонкой.             — Князь-батюшка! — раздался её тонкий голосишко. — Не понадобилась жертва! Вьюга-непогода лютая сама утихла! Нас и отпустили домой. А госпожа советница захворала!             — Как захворала? — поднялся на ноги Орелец, хмурясь.             Девчонка подбежала и бухнулась владыке в ноги, поклонилась. Подняв худенькое, большеглазое лицо, она сообщила:             — Князь-батюшка, у госпожи советницы приступ жабьей болезни.             — Это ещё что за хворь такая? — удивился князь.             — Ой, хворь страшная, государь! — вытаращив глаза, зашептала девчонка. — Госпожа советница дар речи потеряла, может только квакать, как жаба. Так-то она с виду здорова, только по-человечески молвить ничего не может. Волхв Чухома на капище её сейчас лечит снадобьями своими.             — Вот ещё напасть! — пробормотал Орелец озадаченно. — Ну, хоть непогода кончилась, и то хорошо!             Весть о благополучном возвращении девушек долетела до поварни со скоростью молнии. Тётка Малоня, лежавшая чуть ли не при смерти, вскочила с лавки и кинулась навстречу племяннице со слезливо-радостным воплем:             — Дитятко моё!!!             Князь распустил всех девушек по их местам — кто где обитал и трудился. Веснянка влетела в тётушкины объятия и была ею затискана, зацелована и перемазана её счастливыми слезами.             — Живая, живая! — то смеялась, то рыдала Малоня. — Живая, кровинушка моя!             — Живая, тётушка, не плачь, — успокаивала девочка, целуя тётку в ответ. — Жива и здорова, всё обошлось, буря стихла сама.             — Ох, счастье-то какое! — всхлипывала Малоня.             Она чуть с ума не сошла от горя, а теперь её рассудок едва не добила радость. Её успокаивали всей поварней: кто водицы подносил, кто полотенцем обмахивал. А Веснянке попалась на глаза девушка-блинопёк, вместо которой Роинге выбрала её в жертвы. Подмигнув ей, девочка усмехнулась:             — Что, подруженька, отсиделась? Пеки, пеки блинчики-то свои, давай! Князь-батюшка наверняка на радостях пир закатит. Как же он без блинов своих любимых?             Она поддела её беззлобно, без особой обиды, просто не удержалась, чтобы не съязвить. Девушка стыдливо отвела глаза, а потом и вовсе передником лицо закрыла.             Князь приказал приступать к расчистке двора и подъездных путей к дворцу. Снега навалило столько, сколько за иную зиму в целом не выпадало, и труд предстоял долгий и тяжкий. Чистили и вручную широкими лопатами, и большими скребками, в которые впрягали скотину. На эту работу князь бросил не только челядь да холопов, но и рядовых воинов, а также велел люду городскому, всем от мала до велика, за дело браться. Подобного разгула снежной стихии никто не помнил. Иные невысокие домишки занесло по крышу, и люди оказались там заперты. Их приходилось откапывать. Орелец и по окрестным деревням разослал спасательные отряды для вызволения застрявших. Долго тем отрядам пришлось добираться! Снега-то — коням по грудь, не проехать по дорогам, вот и шли спасатели пешком, на широких снегоступах.             Роинге вернулась во дворец к вечеру того же дня. Попытки Чухомы снять необычную волшбу оказались безуспешны, и чародейка хранила молчание. На вопрос князя о самочувствии она только отмахнулась. Самостоятельно избавиться от жабьих чар она тоже оказалась не в состоянии, все её магические усилия заканчивались возникновением исчезающих жаб. Роинге не оставляла попыток, то так, то эдак пробовала свои колдовские силы, но исход был всё время один и тот же — новые жабы. От одной исполинской жабищи ей пришлось спасаться бегством; от немедленной поимки чародейку избавило только то, что чудовищная квакуха в пылу погони застряла в дверном проёме. Но рано Роинге обрадовалась: липкий язык настиг её и захватил вокруг пояса. Из горла чародейки рвались вопли вперемешку с кваканьем, она попыталась уцепиться за ножку деревянной лавки, но силища жабьего языка потащила её вместе с увесистым предметом домашней обстановки. Не избежать бы жрице участи съеденного у волхва веника, если бы не подоспевшие на выручку стражники. Они перерубили язык ударами мечей, и колдовское создание спустя несколько мгновений рассеялось само.             После этого происшествия Роинге решила отдохнуть и пока ничего не предпринимать: применять волшбу стало опасно. Жабы хоть и исчезали, но всё, что прилипало к их языку, пропадало вместе с ними. Веник Чухомы так и не вернулся, между прочим.