14. Подарки с княжеского плеча, вечерний переполох и ночная встреча
8 апреля 2023 г., 17:34
Княжна Косана откинула одеяло, выбралась из постели и села к окошку, не зажигая света. Служанки спали, ей не хотелось никого будить, а то опять начнутся ахи-охи да расспросы, о чём госпожа закручинилась, не захворала ли, не принести ли чего... Устала она от этой излишней опеки и суеты вокруг себя, хотелось, чтобы никто не лез, не квохтал над ней, как над дитятей малым. Это раздражало.
А ещё она ждала кое-кого, и никто не должен был узнать об этой встрече.
*
В груди саднило от никогда не утихающей, ничем не утоляемой тоски. Горестная настала у неё жизнь, беспросветная... Только и радости, что сладостные сны о соколе ясном. Вернее, о горлинке сизокрылой... Нет, и эдак плохо, не подходили её возлюбленной нежные женственные прозвища, сокол она и была. Соколица, то есть. Сильная, бесстрашная, с очами жгучими — единственными на свете, которым оказалось под силу воспламенить девичье сердечко, пробудить от сна. А сны были ох какие пламенные... К щекам кровь приливала от одной мысли. В видениях этих Косана безоглядно, без стыда и стеснения отдавалась страстным ласкам своей соколинки, впускала её в себя на всю глубину своей исстрадавшейся души и изнывающей плоти. Там, во сне, любимая ублажала её каким-то удивительным приспособлением, словно из сияющих нитей сотканным и приятно горячим. С такой снастью не требовалось ей то самое, что у неё от природы отсутствовало, она насаживала Косану на этот сгусток сладко щекочущего света, и всё нутро княжны заполнялось словно бы кроной древа сияющего. По веточкам этого древа в неё втекало блаженство, для описания коего и слов-то не существовало. Жарко и сладко целовали неугомонные губы возлюбленной, и не могла Косана напиться этими поцелуями, насытиться этим единением. Они сливались воедино и ниже пояса, и выше. Внизу их соединяло сияющее древо наслаждения, сердца прорастали друг в друга светлыми корешками и бились как одно, а их жадно слившиеся уста обменивались щекочущей пламенной пляской, нежной и влажной внутренней игрой. Не в грубой похоти питалось корнями это древо, возлюбленная окутывала Косану жаром любви столь сильной и настоящей, что без этого живительного огня и кровь — не кровь, а вода, и жизнь — не жизнь, а сон надоевший и пустой. Только с током этого огня по жилам чувствовала себя княжна живой, только с ним был смысл в дыхании, в зрении, в движении. Отними у неё этот огонь — и всё утрачивало внутреннюю жизненную волшбу, всё тускнело, шелестя, как лист осенний. Без этого огня туго, через силу, сцепив зубы открывала Косана глаза навстречу очередному бессмысленному дню. Что её кровь без любви? Вода болотная. Что её сердце без пламени нежного? Кусок мяса, не более живой, чем то, что на обед подают. Что небо и звёзды без сильного и горячего, твёрдого, такого нужного плеча рядом? Картинка неживая, нарисованная. И мучили княжну эти сны, и не могла она без них. «Зачем, зачем? — кричало сердце, погружаясь в тоскливую и холодную дневную действительность. — Зачем эта мука? Ведь всё равно ничего уж нет, сгорели любимые очи и сильные руки в огне костра погребального...» А тихий голос внутри шептал: «А если ещё и ночи станут пустыми, каково тебе будет?» Ответ был — невыносимо. Беспросветно. Невозможно. А тут ещё новая жуткая беда — матушка в зверя обратилась. Когда она занемогла, Косана сидела у её постели, не спала ночей, а потом, измученная, всё же отправилась к себе прилечь. Вот тогда всё и случилось. Когда проснувшаяся от шума княжна прибежала в покои, ей довелось застать только последствия — кровавые следы, перепуганных служанок и раненных каким-то чудовищным зверем людей. И ещё выбитое окно, в которое задувала вьюга. Всё было уже кончено... Отец с какими-то застывшими, стеклянными глазами велел ей оставаться в матушкиных покоях и никуда не выходить. Безжизненной сталью прозвенел его приказ, вооружённая стража встала у дверей, и княжне осталось только сидеть, уставившись на опустевшую постель родительницы — её измятый болезненный одр, к которому её зачем-то приковали цепями. Косана не понимала жестокости этого приказа и осмелилась возвысить протестующий и негодующий голос, но получила от отца пощёчину. Он велел ей помалкивать, раз не понимает. Ярость клокотала в ней, душила, слёзы высыхали, оставляя едкую соль на щеках. Она считала отца обезумевшим тираном, а потом увидела порванные цепи. Какая силища должна была на них воздействовать, чтобы вот так разорвать?.. Против батюшки Косана ещё до этого страшного события была настроена жёстко — не могла простить ему матушкиных слёз, которыми та тихо заливалась после их ссор. Беда и разлад пришли в их семью, никогда прежде князь не был груб и бессердечен, а тут его будто подменили. Косана подозревала, что без влияния Роинге тут не обошлось, но не могла поверить, что взрослый, здраво и самостоятельно мыслящий человек, находящийся в своём уме, может НАСТОЛЬКО зависеть от чужого влияния. Советы советами, беседы беседами, но своя-то голова должна быть на плечах?! Ведь не дитя же он неразумное, не младенец, он зрелый муж и правитель! Увы, беда была в том, что самостоятельно мыслящим владыка Воронецкий уже не мог считаться, и княжна не представляла, как глубоко проникли незримые щупальца власти чародейки в её отца. Не могла она знать и о подсаженном червячке. Ни о какой здравости тут и речи не шло, князь уже сам себе не принадлежал. Княжна держалась на стороне матушки, жалела её и не переставала поражаться переменам, произошедшим с её отцом. Она очень ожесточилась против него, что-то в ней непоправимо надломилось, разбилось. Того батюшки, которого она знала и любила, уже не было. Родной человек будто умер... Ещё и эта потеря легла раной на её исстрадавшееся сердце. Последний островок родного тепла угас, когда с матушкой всё это случилось; разбитое окно починили, но пробоину в сердце Косаны нельзя было исцелить, и жестокий ветер выстуживал её грудь. Эта небывалая снежная буря показалась ей... концом всего, что ли? Будто сама природа пришла в ярость от того, что творилось на земле, и желала просто заморозить, замести снегом глупых людей. Размах зимнего бешенства был ужасен, от бурана сотрясались стены, и ощущение конца повергало княжну в оцепенение. От столь жестокого мороза и сильнейшего ветра в углах её опочивальни заблестел иней, и печь топилась круглыми сутками, без перерыва. Спать княжне приходилось, укрывшись поверх пухового одеяла ещё и шубой. Бедные девушки-служанки, у которых не было такого разнообразия тёплых одёжек, как у госпожи, стучали зубами и кутались во всё, что могли найти у себя; жалея их, княжна разрешала им кучковаться около печки, а сама днём ныряла в шубку и тёплые меховые чуни. Даже во время вышивки руки зябли. — Ох, что-то рассердился Мороз-батюшка, лютует, — говорили девушки. Один мороз был бы не так страшен, но он сопровождался необузданным, яростным ветром. Задувало во все щели; обитатели дворца даже не представляли себе, сколько их было! Все уязвимые места ветер выявил, все огрехи обнаружил, и князь приказал конопатить всё, что только можно. Далеко не нов был дворец и требовал починки, но более обстоятельно заняться этим предстояло по теплу. Сейчас же просто затыкали все уголки и щёлочки, откуда несло стужей. Когда в покои княжны ворвались стражники и куда-то потащили девушек, у Косаны внутри засело что-то ледяное и страшное. Вернулись все, кроме одной; её, как княжне сквозь рыдания рассказали остальные, вместе с ещё двенадцатью юницами Роинге отобрала для кровавого жертвоприношения, дабы остановить снежную бурю. У Косаны уже не было слов. Творилось и впрямь безумие... Хотелось пойти к отцу и в лицо выплюнуть ему всё, что она о нём думала, но... Толку-то? Опять скажет, чтоб сидела у себя в тереме и не смела рта открыть, «коли не понимает». Сидя за рукодельным столиком, она обхватила голову руками и смотрела перед собой тусклым взглядом, в котором застыли бесконечная усталость и отчаяние. Пудовыми гирями это отчаяние повисло на ней, и она не могла сдвинуться с места, хотя озябла, и требовалось поплотнее закутаться. Стало наплевать даже на холод. Кто-то из девушек пролепетал: — Хоть бы помогло... Может, и впрямь хоть непогода уймётся... В наставшей гробовой тишине княжна хлестнула эту дуру убийственным взглядом-пощёчиной и негромко, отчётливо сказала: — Вон с глаз моих. Девушка затряслась от слёз и выбежала, а остальные сбились в испуганную кучку около печки. Жутковатое безмолвие нарушал только уютный, будничный треск пламени в топке. Обведя служанок глазами, княжна спросила: — Кто ещё считает, что на плохую погоду следует воздействовать людскими жертвами? Лучше сразу следуйте за ней. Никто не тронулся с места. — Главное, не вас выбрали, да? — скривила княжна губы в презрительно-горькой усмешке. — Вы-то живы, в тепле сидите! А Свиринку пусть режут, как курицу, да? Девушки жалобно захныкали: — Госпожа, не гневайся на нас! Нам всем Свиринку жалко! Да только разве ж мы что-то понимаем? Разве ж нашего ума это дело? Князю-батюшке с премудрой госпожой советницей виднее, что делать следует... А госпожа советница — она ж чародейка могучая... И впрямь непогоду усмирить может. Косана ничего не ответила, лишь вздох слетел с её уст, а её горький взгляд блуждал по седому налёту инея в углах. «И в окружении этих дур мне приходится жить!» — как бы говорил он. Покачав головой, она провела по лицу ладонью, поправила на плечах шубку, закуталась получше. — Продолжайте работу, — сухо, коротко проронила она. Девушки похватали свои пяльцы и принялись усердно орудовать иголками. Исполнять приказы — это было для них понятно и знакомо, этим они и занялись, не в силах взять в толк, отчего госпожа изволила рассердиться. Поди разбери этих господ, что у них там в голове... Лучше и не пытаться постичь их думы. Мудрёны больно... А потом вдруг стало как-то тихо, никто даже и не понял сразу, отчего. Одна из девушек, прислушавшись, воскликнула: — Ой... А буря-то стихла! Косана встала, отодвинула засовы и распахнула окно. Холодом дохнуло на неё, но это был уж не тот неистовый буран, а совсем лёгкое дыхание зимнего воздуха. Отдельные редкие снежинки ещё кружились, и взгляду княжны предстала картина занесённого двора. Слой снега достигал середины самых нижних окон, у яблони сломало ветром большую ветку, которая ещё висела на клочке коры — та самая, на которой восседал дерзкий гость из Нави... Пёс Волчок тогда штаны ему порвал, и княжна взялась их зашивать. Если бы это была другая ветка, плевать. Но это была ветка, которой касались ноги родной, любимой соколинки... Девушки, обрадованные восстановлением хорошей погоды, снова не могли понять, отчего их госпожа закрыла лицо ладонями и тихо, горько завсхлипывала. А потом в покои кто-то вбежал, и послышались радостные и изумлённые возгласы девушек. Вернулась Свиринка — озябшая, дрожащая, со следами связывания на руках и ногах, но живая и здоровая. Её усадили к печке и принялись расспрашивать. — Ой, подруженьки, — выдохнула та. Заметив пристальный взгляд княжны, добавила: — Ой, госпожа! Такого ужаса мы натерпелись! Она поведала, как всё было. Девушки ахали и охали, качая головами; когда рассказ зашёл о таинственной «жабьей болезни», они простодушно вытаращили глаза, изумлённые и поражённые такими зловещими чудесами, а Косана расхохоталась — звонко, весело и злорадно. Служанки обернулись, опять глядя на неё с недоумением. Право слово, порой им было сложно понять помыслы и чувства своей госпожи. Мудрость своего батюшки с его советницей не чтит и не уважает, буря утихла — она плачет, вести о недуге советницы пришли — она смеётся. Мудрёно, ох, мудрёно у неё в головке всё закручено... — Как, говоришь, звать ту девчушку с поварни? — спросила княжна. — Веснянкой, госпожа, — ответила оставшаяся в живых девушка. — Какая славная девчушка, смелая! И явно не так проста, как кажется... — Косана встала, оживлённо прошлась из стороны в сторону, и её посветлевшие глаза блестели. — Хотела бы я на неё посмотреть! А ну, позовите мне её. Одна из служанок побежала исполнять распоряжение. Вскоре она вернулась с щупленькой, малорослой девочкой с очень живыми и смышлёными глазами. Её заплетённые в растрёпанную косичку русые волосы были схвачены через лоб простеньким выцветшим очельем-тесёмкой, носила она старенькую, залатанную во многих местах рубашку и засаленный передник. Её худенькие ножки, толсто обмотанные серыми онучами, болтались в слишком больших для неё лаптях; для дополнительного тепла и для заполнения лишнего пространства в этой несуразной обувке она носила вязаные носки из овечьей шерсти, явно старые и с чужой взрослой ноги. Девочка низко поклонилась. Княжна ласково подозвала её и усадила на лавку, сама присела рядом. — Значит, ты и есть Веснянка... Я тут наслушалась рассказов о твоих подвигах и решила своими глазами на тебя посмотреть. — Да какие там подвиги, госпожа, что ты, — засмущалась девочка, опуская глаза, но на щеках у неё вспрыгнули озорные улыбчивые ямочки. — Ну, как это? А кто с оборотнем сумел договориться, чтоб он девушек домой отвёз? — напомнила Косана. — Они ведь только свою хозяйку слушаются. Как же тебе это удалось? — Так ведь, госпожа, оборотни — они ж бывшие люди, — осмелев, повела Веснянка смышлёную, рассудительную речь. — А тот, что домой нас отвёз — это ж Квашеня! Он истопником тут был, печки топил. Человеком-то он был хорошим, добрым и смирным, таким и в зверином облике остался. Я с ним как с человеком поговорила, тихонько да ласково, по-доброму попросила нам помочь. За ушком ему почесала, погладила... А какая животина ласки не любит? Какому человеку доброе слово не приятно? Вот так, слово за слово, всё по-доброму да по-хорошему и уговорила его. Он меня тоже припомнил. Сели мы все в сани — в тесноте, да не в обиде — да и помчались с ветерком! Так вот всё, госпожа, и получилось. Повезло, что Квашеня нам подвернулся. Я его знала, и он меня. С другим-то оборотнем, может, и не вышло бы ничего. А он — хороший. Косана, слушая этот рассказ, думала о матушке. В сердце теплилась надежда... — Значит, говоришь, бывшие люди они? И помнят свою людскую суть? — молвила она задумчиво. — Про остальных — не знаю, врать не стану, госпожа, — ответила Веснянка. — Потому как я с ними не разговаривала. А Квашеня каким был, таким и остался. Снаружи — зверь зверем, а внутри душа прежняя. Я как сужу, госпожа? А вот так: коли человек был славный да добрый, то и в зверином облике он злым не будет. — Ты так думаешь? — слушая рассуждения девочки с невольной тёплой улыбкой, вскинула брови княжна. Девочка закивала. А Косане подумалось: ведь наверняка Роинге, держа в подчинении своих оборотней, как-то воздействует на них, влияет. Не зря она их воспитанниками зовёт... Значит, воспитывает, внушает им что-то. Удалось же ей князя себе подчинить и нутро его изменить... А парень этот, бывший холоп, видно, не особо-то «воспитанию» поддался. С виду вроде слушался хозяйку, но не обозлился, не стал бессердечным кровожадным чудовищем. Не очерствела его душа, осталось в ней добро. Вот ведь как бывает: вроде тихий человек, неприметный, простецкий и скромный, как краюха чёрного хлеба, а испытай душу его бедой, злом и напастью тёмной — не поддастся, не сломится, выстоит, не озвереет. А иной муж высокородный да благородный, властью облечённый, премудростью государственной наделённый... Ладно, не станем околичности плести, прямо скажем — князь! Он-то и не так крепок окажется. За «наставницей» своей послушно побежит, как телок на верёвочке. Видно, от самого человека, от первоначальной силы и чистоты его души зависит, насколько глубоко и необратимо он может быть тьмой поражён. В ком гнильца да червоточина уже есть, того легче с пути свернуть, надо только червоточинку ту подкормить, раздразнить, дать ей разрастись так, чтоб всю душу захватила. И всё, конец человеку... Вот он уже и раб с душой, в тёмные кандалы закованной. А коли всё-таки один человек не поддался, свет в себе сохранил, может, и матушкина душа прежней останется в теле страшном, зверином? Вот о чём Косана думала, слушая рассказ Веснянки и согреваясь надеждой. А девочка, поманив княжну пальцем, дала понять, что хочет ей что-то на ушко сказать. Озадаченная и удивлённая, Косана склонилась к ней, и Веснянка зашептала: — Княжна, сделай так, чтоб ночью, когда все спать будут, я к тебе в покои смогла попасть и кое-что передать. У меня для тебя есть вести важные... Вести о том, кто твоему сердечку дорог. Всё это надобно тихо провернуть, чтоб ни одна живая душа не знала, не видела, только мы с тобой. Ёкнуло сердце Косаны, душа смутилась и похолодела от волнения, затрепетала от мельтешащих, как стая вспугнутых птиц, догадок и домыслов. Да, не так проста эта девчушка... Кто был дорог сердечку Косаны, о ком оно болело, кого оплакивало? Нет, нет, не может того быть, ей лишь хотелось в это поверить, оттого душа и подсовывала мысль невероятную, будоражащую и холодящую, от которой всё нутро задрожало пружинкой, а сердце пташкой забилось под рёбрами. — Хорошо, буду ждать, — тоже шёпотом ответила княжна, сохранив самообладание и постаравшись лицом не выдать своих чувств. А потом, выпрямившись, сказала в полный голос: — Ну что ж, за смелость твою да за беседу полезную жалую тебя подарками, Веснянка! Она порылась в сундуках и отыскала свою старую одёжу, которую носила в совсем юном возрасте — примерно в том же, что и Веснянка сейчас. У неё сохранились красные сапожки с бисерным шитьём, прелестная беленькая шубка, снаружи покрытая серебряной парчой, и шапочка из того же меха и с той же отделкой, что и шубка. Всё это представляло собой единый зимний наряд, который она когда-то в детстве надевала, и сохранился он превосходно — только встряхнуть да чуть примятый мех расчесать. — Жалую тебе сей наряд, — торжественно объявила княжна смущённой и потрясённой девочке. — Ой, госпожа, куда ж мне роскошь-то такую... Ой! — забормотала Веснянка. Княжна велела ей тут же всё примерить; если вещи и были великоваты, то лишь самую малость. Зимнее одеяние преобразило девочку, и оказалось вдруг, что она очень хорошенькая. И личико, и большие ясные глаза — просто чудо. — Ну ни дать ни взять — маленькая княжна, — с удовольствием разглядывая принаряженную девочку, сказала Косана. И грозно нахмурилась: — Бери, бери! И не отказывайся, а то я обижусь! Обидеть госпожу Веснянка не хотела. Она принялась кланяться и благодарить с таким рвением и пылом, что даже шапочка с головы упала. Княжна со смешком подобрала её и водрузила на место. — Ну всё, беги, моя хорошая. Кто-то из девушек с сомнением заметил: — Не много ли чести замарашке с поварни? Такие подарки, да с княжеского плеча! Косана обернулась к говорившей, сверкнула глазами из-под сурово сдвинутых бровей. — Язык попридержи, голубушка, — отчеканила, звонкой сталью припечатала она. — Не тебе моё добро княжеское в сундуках считать, не тебе его промеж другими распределять! Раз пожаловала — значит, есть за что. — Не гневайся, госпожа! — бухнулась на колени несдержанная на язык девица. — На всё твоя воля! Княжна поморщилась, махнула рукой — встань, мол. И проговорила с досадой, прогуливаясь по светёлке: — Ох, языкастые вы, спасу от вас нет... Добрая я с вами, избаловала вас, а вы и на шею сели, на каждом шагу дерзите! А то, бывает, и глупости брякаете. Думать надобно, девоньки! — княжна постучала себе пальцем по виску, — думать, прежде чем языком-то молоть! А есть у вас чем думать-то? — проходя мимо самой плотной, рослой, богатырски сложённой девушки, спросила она. — Никак нет, госпожа! — гаркнула та почти по-военному. — То-то и оно, — хмыкнула Косана. Вечер был полон суеты и беготни во дворце. Это Роинге, сражённая неизвестной «жабьей болезнью», пыталась восстановить свои колдовские способности, с которыми тоже случилось что-то загадочное. Вместо любой волшбы у неё получалась жаба. Жили эти существа недолго, спустя краткое время растворяясь в воздухе, но некоторые из них до своего исчезновения успевали набедокурить. Создания эти хватали языком всё подряд, даже совсем несъедобные предметы, и глотали. Дворцовая челядь отбивалась от них мётлами и вениками, кидалась в них поленьями дров, обувью и домашней утварью, и все эти вещи пропадали сначала в жабьих пастях, а потом и бесследно растворялись вместе с ними. В общем, получился сплошной переполох и имущественные убытки. Сама чародейка едва не стала жертвой огромной, просто чудовищной жабы: та поймала свою создательницу языком, и если бы стражники его не отсекли, Роинге тоже пропала бы в неизвестном направлении. «Вот было бы хорошо!» — подумалось Косане со злостью. Злорадствовать, конечно, скверно, но в случае с советницей отца княжна не могла удержаться от смеха: уж очень нелепое зрелище являла собой чародейка, квакающая и убегающая от собственных творений. Она пыталась как-то отбиваться, воздействовать на них своей колдовской силой, но вместо этого... правильно, появлялись новые земноводные. Князь, отмахиваясь от двух толстых и пупырчатых, пучеглазых чудовищ мечом, крикнул: — Любезная Роинге! Может, тебе... просто отдохнуть? Эти два пузатых исчадия кошмара надвигались на него, стреляли языками, и князю приходилось проявлять чудеса гибкости, быстроты и вёрткости, чтобы избежать участи добычи. В комариной «шкуре» ему было явно неуютно. Роинге в это время спасалась бегством от другой исполинской жабы и ничего, кроме протяжного кваканья, издать не смогла в ответ на его призыв. — Я понял, — мрачно прорычал Орелец. — Ты будешь создавать их, пока одна из них тебя не проглотит! Тут одна из жаб, от которых он отмахивался, схватила языком его клинок и сожрала, даже не подавившись. Князь сперва оторопел, а потом гневно закричал: — Ах ты, подлая тварь! А ну, отдай! Верни мой меч! Но жаба исчезла, а с ней и княжеское оружие. Орелец со злости хотел отвесить второй жабе хорошего пинка, но та поймала языком его ногу, стащила сапог и слопала. И, конечно, растаяла в воздухе вместе со своей «добычей». — Роинге! — прогремел зычный рёв князя на весь дворец. — Это уже слишком! Кто вернёт мой меч? Он, между прочим, денег стоит! — Ква-а-а-а... а-а-а, — прокричала та, убегая от своей жабы уже в другую сторону и уклоняясь от её стреляющего языка. Княжна от смеха сползла на корточки и сидела на ступеньке лестницы, прислонившись к перилам головой. Она задыхалась и вытирала мокрые глаза. — Ничего смешного! — заметив её веселье, возмущённо воскликнул князь. — Ступай в свои покои, пока тебя саму не слопали! Наконец всё закончилось. Роинге сдалась, сползла по стене и села на пол, измученная и тяжело дышащая. Князь, поглядывая по сторонам с опаской, нет ли где-нибудь подкрадывающейся жабы, подошёл к чародейке. Вид у него был взъерошенный, он шлёпал по полу одной разутой ногой, а на боку у него болтались пустые ножны. — Любезная Роинге! Будем надеяться, что твой недуг пройдёт, — сказал он несколько нервно. — А пока он не пройдёт, я прошу тебя... нет, умоляю: будь осторожна! От этих созданий одни неприятности и убытки... Я лишился своего любимого меча! И мне не хотелось бы, чтобы пропало ещё что-нибудь ценное. Роинге, откинувшись затылком на стену, закрыла глаза и сквозь клыки застонала. Воздев в отчаянии кулаки, она потрясла ими, между ними щёлкнула молния, и на пол шлёпнулась маленькая жабка. — Опять?! — вскричал князь. В сердцах он раздавил существо обутой в сапог ногой, и оно исчезло без следа, даже лужицы на полу не осталось. — Дорогая Роинге, всё! Довольно! — помогая чародейке подняться, умолял Орелец. — Отдохни, выспись хорошенько, забудь на время свои труды! А там, может быть, всё потихоньку и образуется, и ты снова станешь прежней. Стонущую и шатающуюся Роинге увели в опочивальню, а Орелец, глянув на свои ноги (в одном сапоге) и ножны (безнадёжно опустевшие), раздосадованно плюнул. Все жабы, кажется, закончились, и можно было наконец выдохнуть... Князь велел подать себе кубок хмельного мёда, а пока приказание исполнялось, переобулся. Ножны он снял с пояса и сердито отбросил в сторону. Не то чтобы у владыки Воронецкого больше не было мечей; напротив, он обладал прекрасным собранием холодного оружия, которому было отведено во дворце целое отдельное помещение. Он мог пойти и прямо сейчас выбрать себе другой клинок, но этот, утраченный, был у него любимым. С ним он одержал много побед. — Твой мёд, государь! Князь вскинул голову: к нему резво и расторопно бежал слуга с кубком на подносе. Орелец даже облизнул губы и причмокнул в предвкушении наслаждения прекрасным напитком, как вдруг откуда-то из-за угла выскочила ещё одна пучеглазая тварь! Жабища квакнула, выбросила язык, смела им кубок, проглотила его и пропала. Ошалевший слуга с вытаращенными глазами так и стоял с пустым подносом, а князь вскочил, затопал ногами и издал яростный нечленораздельный рёв. Видимо, срок жизни у жаб был разный, одни исчезали раньше, другие — позже. А это значило, что в укромных уголках дворца всё ещё могли таиться эти создания. Выбрав себе новый меч, князь отправился на охоту, а отряд стражников следовал за ним, дабы прийти на помощь владыке в случае его захвата чудовищным жабьим языком. Тихо ступая и насторожённо оглядываясь по сторонам, крался Орелец по дворцу с обнажённым клинком, заглядывал во все тёмные углы. Стража шагала за ним на цыпочках, но их пыхтение и сопение раздражало владыку, и он, обернувшись, зашипел на них. Стража затаила дыхание. В одном сумрачном уголке под лестницей князь увидел нечто большое, бесформенное и чавкающее: видимо, жаба нашла себе добычу и со вкусом поедала её. Направив на существо меч, Орелец победоносно вскричал: — Ага, попалась, гадина! Выходи, тварь! Бесформенным чавкающим существом оказался упитанный слуга с мешком пряников. Жалобно поскуливая и пыхтя, он выполз на свет. Его откормленные щёки были набиты лакомством, к губам прилипли крошки, а в руке он держал надкусанный пряник со сладкой начинкой. Второй рукой он бережно, словно дитя, прижимал к себе мешок. — Государь, не вели казнить! — залепетал этот лакомка-воришка. — Прости, больше не стану пряников воровать! Его колени затряслись, и он осел на пол перед князем. Орелец убрал меч и плюнул. Качая головой и осуждающе глядя на любителя угоститься тайком, он проговорил: — Так вот кто пряники таскает! Тиун вечно на недостачу жалуется, а оно вон, оказывается, в чём дело! У нас тут воришка завёлся! — Прости, государь, прости, больше не буду! — жалобно бубнил толстяк. — Дай сюда... — Отобрав у него мешок, князь придал ему ускорение пинком под широкий зад. — Пшёл отсюда! Слуга, пыхтя и всхлипывая, с неожиданным для своего телосложения проворством пустился наутёк. Князь вслед ему крикнул: — И чтоб я тебя за этим занятием больше не видел! Ишь, седалище себе какое отъел на моих харчах княжеских! Слуга скрылся, а Орелец достал из мешка пряник, надкусил и удовлетворённо промычал, кивая головой: — М-м, с мёдом и яблоками! И впрямь хороши прянички. Не зря этот боров к ним пристрастился. — И, прожевав, сказал стражникам: — Ладно, ребятушки, что-то устал я уже. Вы тут ещё немножко прогуляйтесь, дворец прочешите, всех обнаруженных жаб уничтожьте. Ну, а если никого больше нет — тем лучше. А я спать пошёл. Утомила меня что-то вся эта беготня.*
Стражники крались по дворцу, с особенной пристальностью заглядывая в тёмные уголки. Вдруг старшой заметил не особенно большое существо, которое в потёмках передвигалось им навстречу осторожными перебежками: то к одной стене прижмётся, то перебежит и прильнёт к другой. Такой способ передвижения показался старшому подозрительным, каким-то воровским. От этих жаб можно было ждать чего угодно! Безмолвными условными знаками велев воинам рассредоточиться, а потом окружить жабу, старшой скорчил решительную и зверскую рожу, с которой и бросился на врага. Грохот, топот, лязг стали... Окружая колдовское земноводное создание, стражники сшиблись друг с другом, а маленькое существо прошмыгнуло у них между ног. — Держи жабу! — рыкнул старшой, вскидывая меч. — Сам ты жаба! — обиженно пропищал юный голосишко. — Кикимора болотная! Существо, попав на освещённое место, оказалось девчонкой с растрёпанной косичкой и корзинкой, накрытой белым льняным полотенцем. Стражники опустили оружие. Некоторые из них потирали лбы, пострадавшие от столкновения впотьмах. — Ты откуда и зачем по дворцу шастаешь в ночное время? — сурово спросил старшой. — Я в поварне служу, — ответила девчонка. — Княжна пирожков ей велела принести. Вот! — И она кивнула на свою корзинку. — А чего так поздно-то? — Старшой переглянулся с товарищами, засмеялся: — Или княжна у нас тоже — того?.. Не прочь по ночам вкусненьким полакомиться, как тот боров! Стражники отозвались такими же грубоватыми смешками. — Сами вы боровы, — бросила девчонка дерзкий ответ. — Вы что, не понимаете? У женщин... ну, бывает такое... В некоторые дни. — В какие такие дни? — нахмурился старшой. — Каждый месяц, — сердито уточнила девчонка, раздражённая его непонятливостью. — А-а-а, — дошло наконец до старшого. — Понятно... А с чем пирожки-то? И он приподнял краешек полотенца, дабы убедиться, что там нет ничего подозрительного. Из корзинки повеяло вкусным запахом, заблестели румяные, смазанные яйцом бока пирожков. — С капустой... Руки убери, не лапай! — Девчонка отвела корзину прочь, подальше от жадной пятерни охранника. — Княжне несу, а не тебе! — М-м, с капустой я люблю, — облизнулся старшой. — Может, хоть один пирожок дашь попробовать? — Перетопчешься, — последовал не очень-то любезный ответ. — Идите по своим делам, а я по своим пойду! Некогда мне тут с вами беседы разводить! И девчонка убежала в сторону покоев княжны. Стражникам не оставалось ничего иного, как только продолжать исполнять распоряжение государя — прочёсывать дворец на предмет оставшихся жаб. А Веснянка спешила к Косане. Корзинку с пирожками она с собой взяла в качестве прикрытия, дабы не вызывать подозрений — мол, по делу идёт, а не просто так шляется. Переполох с жабами получился знатный; несмотря на глубокую ночь, ещё не всё во дворце утихло, опасность с кем-нибудь столкнуться по дороге оставалась, вот девочка и подстраховалась. И пирожки ей пригодились. У входа в покои княжны никого не было. Собравшись с духом, девочка осторожно приоткрыла дверь и заглянула в щель. Поскольку требовалось соблюдать тишину, она обошлась без стука. Княжну она сразу заметила: та сидела на лавочке у окна, озарённая лунным светом. Ночь выдалась ясная, и на полу под окном лежала тень решётчатой рамы. — Госпожа, это я, — прошептала девочка. Княжна сделала ей знак проходить. Веснянка осторожно и неслышно просочилась внутрь; девушки-служанки спали на высоких полатях под потолком, закрытых вышитыми занавесками, и их сонное дыхание доносилось убаюкивающей музыкой. Кто-то посвистывал носом, кто-то шептал во сне тихо и невнятно. Стараясь не скрипнуть половицей, Веснянка пересекла покои и приблизилась к княжне. Та сидела в одной нательной сорочке и накинутом на плечи опашне, её светлая и толстая, свободного плетения коса лежала у неё на груди. Протянув Веснянке руку, она тихонько шепнула: — Идём со мной. Девочка последовала за княжной. Та открыла какую-то неприметную дверцу, и они нырнули в тёмное и тесное пространство деревянной лесенки. — Осторожно, ступеньки, — предостерегла княжна, держа Веснянку за руку. Ступеньки кончились. Косана зажгла масляный светильник, который озарил тесную комнатку с деревянными полками, полными каких-то ларцов, туесков, корзин, горшков, кувшинов и прочей утвари. У стены стояли два огромных и тяжёлых сундука, на один из которых княжна и поставила светильник. — Тут, в чуланчике, нас не услышат, — сказала она. И, заметив корзинку, спросила: — А там у тебя что? Веснянка откинула полотенце и показала пирожки. — Это мой пропуск к тебе, — со смешком пояснила она. — Там стража всё ещё жаб ловит, вот и взяла с собой, чтоб выкрутиться, коли прицепятся — зачем, мол, иду. — Ещё не всех переловили? — Княжна заслонила рот ладонью, но её голос смешливо подрагивал. — Да вроде не видать их больше... Может, где и прячутся ещё, — хихикнула Веснянка. — Ладно, давай к делу, — стерев с лица усмешку и заблестев серьёзными, пристальными глазами, сказала княжна. — Что за вести у тебя? Садись-ка. Она помогла девочке усесться на высокий сундук, присела рядом и сама. Тьму меж ними разгонял светильник, и глаза Косаны, встревоженные и напряжённые, мерцали его отблесками, сверля юную собеседницу неотступным, жадным взором. Веснянка сначала выудила из-под одежды перстень на верёвочке, сняла его с шеи и положила княжне на ладонь. Камень заиграл красными искорками в глубине, золото переливалось драгоценным блеском. — Госпожа, это не простое колечко, а колдовское. Тебе надобно с его помощью перенестись в чертог князя Ворона, — сказала Веснянка. — Я уже у него побывала, всё ему рассказала, что у нас тут творится. И он сказал, что тебе надобно в Белые горы бежать! Косана, непонимающе хмурясь, смотрела на неё с недоумением. — Какой князь Ворон? Какой чертог? Как перенестись? Веснянка испустила нетерпеливый вздох, закатила глаза. И объяснила: — Князь Ворон — это великий кудесник. Он живёт в своём лесном чертоге, а в людские дела уже давно не вмешивается. Когда-то он наложил сам на себя заклятие невмешательства и теперь не может бороться с чародейкой Роинге прямо, только через кого-то. Так вот... Колечко это я нашла на дне горшочка из-под клюквы в меду... Веснянка рассказала историю обнаружения перстня, потом описала своё «очучивание» в чудесном обиталище князя-кудесника, передала свой разговор с ним почти слово в слово; также не утаила она, как на самом деле была усмирена снежная буря и как Роинге оказалась под действием жабьих чар. — Всё это сделал князь Ворон, — подытожила она. — Он сказал, что тебе опасно оставаться здесь, твой отец уже не защитник тебе, он пляшет под дудку Роинге и не пощадит тебя, коли она ему так прикажет. Поэтому тебе надо бежать в Белые горы. Если ты перенесёшься к князю Ворону, он тебе поможет переправиться туда. — Но почему в Белые горы? — спросила Косана, взволнованно теребя ручку корзины с пирожками. Веснянка хлопнула себя по лбу. — Вот ведь дырявая у меня голова! Самое главное-то я тебе и не сказала. Княжна... — Девочка набрала воздуха в грудь и торжественно, многозначительно объявила: — Ведь сокол-то ясный твой жив! У княжны задрожали и губы, и пальцы. С каждым мгновением они дрожали всё сильнее, а на глазах выступила мерцающая влага. — Жив? — тихим, прерывающимся голосом пролепетала она. — Как... жив? — Ну что ты, что ты, госпожа! Жив-живёхонек и сейчас в Белых горах пребывает, — гладя трясущиеся руки Косаны, принялась успокаивать Веснянка. Она не ожидала, что эта весть так сильно взволнует и потрясёт княжну. — Я его собственными глазами видела, он ко мне подошёл, когда я одёжу на речке полоскала. Он руки мне согрел и тот самый горшочек с клюквой в меду подарил. А ему этот горшочек князь Ворон дал. Княжна до боли стиснула руки девочки, на её ресницах повисли крупные сверкающие слезинки. — Когда? — тихо, хрипло спросила она. — Когда ты его видела? Когда именно это было? — Успокойся, госпожа, успокойся, — приговаривала Веснянка. — Это было... Когда первый снег уже лежал и не таял. В который день это было, я точно не могу назвать... Помню только, что видела я его спустя какое-то время после того, как господин посол из Нави с водопада сорвался... А вскорости его тело нашли и на костре сожгли. Вот где-то между тем и этим... В этот промежуток. Грудь княжны тяжело вздымалась, с приоткрытых пересохших губ срывалось прерывистое дыхание, ресницы подрагивали. — Как... Как он выглядел? Опиши его наружность! — глухо, с трудом выговаривая слова, допытывалась она. — Он... Он выглядел, как... Как посол из Нави? Он был на него... похож? — Не-е-ет, — чуть удивлённо протянула девочка, отрицательно качая головой. — Покойного господина посла я знаю, он к нам в поварню частенько заходил, помогал, меня угощал вкусненьким... Хороший он был, добрый да ласковый... Я его лицо хорошо помню и ни с кем бы не спутала! А у этого человека наружность совсем не такая. У господина посла такая густая, чёрная борода на щеках росла, а у этого — пушок золотистый. Волос я его не видела, он в шапке был... А ладони у него горячие-горячие! Я в ледяной воде одёжу полоскала, руки закоченели совсем, а он подошёл и отогрел их. Лицо я его не очень помню, помню только, что в глазах у него будто бы золотые огоньки плясали. И жар от него исходил, как от печки. Княжна моргнула несколько раз, её побледневшее лицо стало растерянным. Она будто угасла изнутри, вся как-то потускнела, сникла. — Нет... Это какая-то ошибка, — севшим, безжизненным голосом пробормотала она. — Это не тот... Ты кого-то другого видела... Теперь уже и Веснянка разволновалась, нутро отяжелело от огорчения, в кишках будто глыба льда засела. — Но как же? Как же другого? Не может такого быть! — воскликнула она, не сдаваясь. — Мне князь Ворон так и велел тебе передать, слово в слово, что жив твой сокол ясный! Что он велел, то я и передала! — И пробормотала уже тише, с сомнением: — Не знаю... Может, я и перепутала чего... Княжна молчала, устало ссутулившись и уронив руки на колени. Из её лица и глаз будто свет жизни ушёл, словно угасла в ней последняя искорка надежды. Веснянке было невыносимо на неё глядеть. — Послушай, госпожа, надень ты колечко, поверни камнем внутрь — у князя Ворона и окажешься! — предложила она самое последнее и единственно верное решение. — Сама с ним поговоришь, он сам тебе всё расскажет, сам объяснит! Косана провела по лицу ладонями, словно бы стирая с него эту безжизненную опустошённость, испустила длинный вздох, встряхнула головой. — Да... Без объяснений здесь точно не обойтись, — проговорила она, поднимаясь с сундука. — Потому что я ничегошеньки не понимаю. — Так надевай скорее колечко, госпожа! — с жаром торопила Веснянка, которой теперь и самой не терпелось всё поскорее прояснить, развеять возможное недоразумение. — А я твоего возвращения тут подожду. — Так и будешь в чулане сидеть, к себе не пойдёшь? — удивилась княжна. — Ты не беспокойся, госпожа, колечко тебя назад перенесёт не только в то же место, но и в тот же миг, — со знанием дела объяснила девочка. — Так что моё ожидание недолгим будет. Для меня это будет так, словно ты исчезла — и тут же опять появилась. Я уж пользовалась колечком, так что знаю. Давай, надевай колечко и по щелчку моих пальцев поворачивай. А когда вернёшься, моя рука будет ещё поднята вверх — сама убедишься, что прошёл всего миг. Девочка так хорошо освоилась со всеми этими волшебными делами, что уже сама чувствовала себя чуть ли не чародейкой, и её уверенность подбодрила княжну. Та сделала несколько глубоких вдохов, собираясь с духом; покатала перстень на ладони, зажмурилась, снова открыла глаза. Дрожащими пальцами одной руки она наконец взяла колдовское украшение, поднесла к пальцу другой, надела... Веснянка щёлкнула, и княжна повернула перстень камнем внутрь.
